– Какого лешего? – спросил Быхов, пялясь в небо.

Чекист прижимался к стене дома, как и все его товарищи, а говорил шепотом. И первое, и второе – чтобы не привлекать внимания. Мало ли что.

Небо осталось немо, не дав никаких пояснений. Зато со всем недовольством откликнулся майор:

– Что опять не так, Слава?

– Где спутники? Давно смотрю, видимость отличная. Должны летать и моргать, маленькие такие звездочки. Ну спутники, может, слышал?

– Дались тебе, блин, звездочки! – проворчал Бецкий. – Тут целый город черт знает что, а тебе – спутники!

– Здесь не может быть никаких искусственных небесных тел, – голос художника, который расщедрился на пояснения, едва пересекал границу слышимости. – Время замерло, над нами небо пятнадцатого века. Толковый астроном мог бы сказать пару слов насчет звездного параллакса, но я в этом не сильно понимаю.

Город встретил друзей неприветливо.

Пока не враждебно, но и без всякого намека на гостеприимство. Солнце закатилось за горизонт с неправдоподобной быстротой, словно не умеренный пояс вокруг, а экватор. Или так показалось? Это очень даже запросто, если учесть, какой жуткий мандраж охватил отряд при вступлении под сень готических крыш и готических стен. Все, кому доводилось испытывать настоящий страх, знают, как это пренеприятное чувство умеет фокусничать с ощущением времени.

Улицы и постройки выглядели покинутыми, забытыми, осиротевшими. Но не пять столетий назад, а, дай Бог, месяц. Или два. А может, неделю.

В отличие от траченного годами пригорода и как-никак пообносившейся колонны немецкой техники, Сен-Клер выглядел не новеньким, нет. Но на дверной кованине не красовалась матерая ржавчина, не было проваленных кровель, растрескавшегося стекла, а кое-где облупленная штукатурка смотрелась испорченной от обычного бытового небрежения, а не от бессчетных веков. Вот поленился добрый бюргер вовремя подновить фасад – не до того ему было, штукатурка и обвалилась.

Что-то Понтекорво говорил в обычной для него манере. Мол, чем ближе к сердцу Тьмы, тем сильнее останавливается время, но его бормотание и в обычных-то условиях Ровный иногда понимал через слово, а уж теперь…

Теперь он усилием воли заставлял зубы не лязгать, всякий раз чувствуя, что желудок проваливается к пяткам, когда приходилось проскакивать мимо черных провалов растворенных дверей или узких переулков. Тем более теперь, когда из мира ушло Солнце. Кажется, навсегда. Словом, организм антиквара был переполнен кортизолом.

Больше всего пугали не узкие улицы, хотя они пугали тоже – не дай Бог застрять в такой тесноте, когда от дома до дома хорошо если три метра. Не темнота, а ведь хоть глаз коли, а фонарями художник пользоваться запретил. И даже неизвестность пугала в общем контексте умеренно. Правда, Кириллу за счастье было бы встретить, наконец, врага лицом к лицу, любого врага, кем и чем бы он ни был – в него можно выстрелить, ударить прикладом, на худой конец – лягнуть ботинком. Но палить было не в кого. Не разрядить запас стрессовых гормонов.

Да только гормоны сифонили из желез вовсе не из-за этого. Антиквар чувствовал, что громада пустынного города выпивает из него душу. Слова товарищей доходили до него как через мощный фильтр, он с трудом понимал, где и зачем находится, куда идет. Что-то важное, что-то делающее человека человеком норовило выскользнуть из клетки антикваровой головы, и тогда… Что будет тогда, он не мог и подумать. Впрочем, и думать выходило с большим трудом. Лишь стиснутые челюсти, тяжесть оружия и шаги по пустой теснине между чужих по обличию и сути домов.

Только могучим напряжением он раз за разом умудрялся возвращать это важное назад, но надолго ли его хватит, Ровный не знал.

Остальной отряд ощущал себя не лучше. Опытные, побывавшие в переделках инквизиторы, судя по всему, держались бодрее: Быхов, тот даже звезды успевал рассматривать. Один Понтекорво выглядел не напуганным, а всего лишь настороженным. Ну да дед на поверку оказался крепкий, как многожильный кабель.

Гроза так и не пришла.

Жирная дневная жара, общая тягость, разлитая в воздухе, обещали едва не бурю, ночь доказала, что обещания были ложными. Правда, духота и не подумала пропадать, теперь густо мешаясь с затхлыми запахами брошенного жилья. Пусть и недавно брошенного, но совершенно точно – навсегда. Отвратительный коктейль.

Товарищи крались вперед, к цели, известной одному художнику. Тот не поделился особенностями местной топографии, а его никто и не расспросил. В самом деле, зачем? Что бы он сказал в ответ людям, которые никогда не бывали в настоящем, недавно еще живом городе родом из глубокой старины? Ландшафт настолько выбивался из всего жизненного опыта, что обычное на незнакомой местности: прямо по проспекту, третий перекресток направо и дальше до бульвара – в данном случае совершенно не работало и не сработало бы. Поэтому все шли за стариком в колонну по одному, избавив его от ненужных пояснений.

«Это вам не по Неаполю прогуливаться вместе с гидом», – пронеслось в мозгу Ровного, не оставив, впрочем, никакого следа.

Ненужных пояснений касательно маршрута Понтекорво давать не приходилось, зато перед каждым переулком Бецкий ворчал:

– Быхов, почему ты не догадался взять ночники?

– Ты умный, вот сам бы и догадался, – также типично отвечал капитан.

– Ну, твою мать, теперь как у негра под мышкой…

Так они и шли: впереди художник, за ним – Ровный, а позади – чекисты. Украдкой, прижимаясь к домам, туда, куда не доставал свет луны, и мимо открытых ворот или провалов боковых улиц – стремительной перебежкой. Правда, антиквар сомневался, что тень и вообще – все эти тактикульные предосторожности, укроют их от глаз нынешних хозяев города. Жила в нем и смутная надежда, что все это не более чем дурацкий, почти ребяческий променад по ночной заброшенке, где в конце, после литров истраченного впустую адреналина, их ждут пустота и разочарование. Мол, и чего таскались, обычные старые развалины.

Вот только против всех законов природы их окружали вовсе не развалины. А на небе не было спутников. И вели в город минимум три следа. То есть он не мог быть совершенно пуст. О характере теперешнего населения все присутствующие были осведомлены на личном опыте. Но, может, все-таки пронесет? Это же ненормально, а значит, просто не может происходить в реальности.

– Стойте! – художник поднял руку, едва отряд миновал очередной перекресток.

– Что? – прошипел над плечом Ровного капитан.

– Глядите, впереди.

Впереди в мертвенном звездном сиянии чернела какая-то груда. Точнее, груды. Вдоль стен домов громоздились друг на друге изломанные тела, множество тел, десятки и десятки и что-то, что могло быть только трупами лошадей. Когда глаза свыклись с освещением, товарищи разглядели кое-какие подробности. Часть упокоенных была утыкана стрелами, часть несла на себе следы ударов чем-то очень острым и длинным – не хватало рук, голов, кто-то был развален от плеча, едва не до пояса.

Когда до Ровного дошло, кому принадлежало большинство тел, ноги его ослабели настолько, что он вынужден был прислониться к фахверковой стенке, чтобы не упасть. На брусчатке среди прочих валялись женщины, дети, включая совсем маленьких. Были и мужские трупы, одетые в причудливую старинную одежду, удивительно хорошо сохранившуюся. Лежало там и несколько человек в тускло блестевших доспехах. Как именно погибли они, можно только гадать, но не то что гадать – приближаться к ним не хотелось. Совсем.

А ведь совсем недавно за такую находку антиквар, по собственному выражению, мог «точило зубами остановить!». Еще бы! Подле головы коня на брусчатке замер настоящий салад, в чьей-то руке – длиннющий шиловидный эсток, в плече женщины застрял кавалерийский топор с шипом на обухе, под телами поблескивала кираса – настоящие сокровища для любителя старины. Но только не теперь.

– Чтоб я сдох, – сказал Бецкий и повторил, – чтоб я сдох.

Проняло даже видавшего виды инквизитора.

– Почему они не… какого хера… почему они не разложились? И что, мать твою, здесь было?! – Быхов, прошипел вопрос задыхающимся голосом, но так громко, что даже неверные тени затрепетали.

– Тише, умоляю! – художник опять воздел руку вверх. – Здесь отряд нашего рыцаря пытался идти на прорыв. Ударили в конном строю, в копья. Сперва посыпали из луков, а потом прорубили просеку – видите, как людей раскидало по сторонам?

– Но бабы, дети!

– Тише! Это не бабы, не дети – это твари, созданные Тенью, мне ли вам объяснять. Твари, пораженные яростью. Поворачиваем. Сильно сомневаюсь, что все они упокоены по правилам, окончательно. Не стоит их тревожить раньше времени. Поэтому отступаем до проулка и попытаемся обойти завал.

Пока товарищи, затаив дыхание, отступали, капитан, наконец, спросил:

– А куда мы вообще, а?

– На центральную площадь, к ратуше. Видите шпиль, ротмистр? Сейчас в переулок, если я не запамятовал, он доведет нас до улицы святого Христофора – там проживали аптекари. Она не такая прямоезжая, но по ней мы выйдем на площадь с другого края. Не так, как я думал, но все же – выйдем.

– Ты откуда все это знаешь, отец?! Только не говори про следы классического образования!

– Оставьте, ротмистр. Какую пользу принесет мой ответ?

– Заткнись, Слава! Отстань от старика! – зло рыкнул Бецкий. – Вон перекресток. Поворачиваем?

– Верно, майор, поворачиваем, – художник коротко обернулся, посмотрел на Кирилла. – Держитесь, господин антиквар? Что-то вы бледноваты.

– Это будет чудо, если я не блевану или не обосрусь от страха! – честно ответил антиквар.

Вновь потянулся путь через мрачные городские кварталы. Если не принимать во внимание гору покойников, пока все шло на удивление гладко. Ровный понимал, что у страха глаза велики и анабазис их близится к финишу. Ведь Сен-Клер – рядовой средневековый город, а значит, очень небольшой. Темнота и пустота путают, и кажется, что друзья шагают долгую вечность. На деле поход пока не занял и четверти часа. И гладкий его характер внушал опасения: а не заманивают ли их в ловушку, так чтобы захлопнуть ее повернее без единого шанса на спасение?

– Приехали! – Бецкий выглядывал из-за угла дома, обозревая ратушную площадь.

– По ходу, да, – Быхов выглядывал из-за плеча майора, обозревая ратушную площадь.

Вердикт рисовался сам собой. Луна, взобравшись по небосводу достаточно высоко, не оставляла сомнений – на это ее неверного света вполне хватало. На вымостке тут и там были навалены тела. Как бы сказали в удалую пору Ивана Грозного, «мечным и лучным делом отделанные».

Ратуша, которую даже непосвященный человек враз опознал бы по высокой башне с зубчатым парапетом, зияла провалом выставленных дверей. На лесенке, ведущей к ним, чернели трупы. Множество людей полегло перед домом, что примыкал к ратуше слева, как и перед стеной с воротами, которая ограждала придомовой дворик. Ворота замерли, распахнутые изнутри.

И не требовались компетентные пояснения Понтекорво, чтобы понять: со двора кто-то вырвался в конном строю, раскидав на стороны всех, кто пытался преградить дорогу.

Путь к широкой улице, что недавно покинули товарищи, был отмечен порубленными и потоптанными фигурами, среди коих угадывались недвижные люди в доспехах.

Что именно здесь происходило, Ровный приблизительно догадывался – ведь ему выпало прочесть бумаги, исписанные неровным почерком прямо здесь, в пределах проклятого города. Однако практический вывод из этих догадок он сделать не мог, зато художник не растерялся.

Старик вообще мыслил и говорил на диво ясно. Будь он офицер, в служебной характеристике, наверное, красовалась бы формула: инициативен, склонен к комплексной оценке ситуации, быстро принимает решения сообразно обстановке. Довелось ли ему состоять в сословии сапог, казарм и винтовок, Ровному было невдомек, но хватка определенно ощущалась.

– Господа, на площадь я бы не выходил. Но это беда невеликая. Мы сейчас обойдем собор, видите, по правую руку от нас? И зайдем к ратуше с заднего двора, – Понтекорво закашлялся. – А там поглядим.

– На что поглядим? – спросил антиквар, которому вся затея нравилась все меньше.

– На обстановку, – пояснил художник.

– А если там такое же месиво? – подал голос Быхов, не растерявший скептического отношения к выкладкам потомка испанских коммунистов, или кем он там был на самом деле. – И нам точно нужно именно в эту, как ее, ратушу? Почему не в церковь, или вообще – туда?

Большой палец капитана ткнул налево, где в торце площади темнел громадный гостиный двор.

– Хороший вопрос, ротмистр. Я не уверен, где именно Хозяин держит резиденцию.

– Просто прекрасно… – собрался съязвить капитан, но художник его перебил.

– Но в чем я точно уверен, заблудиться нам просто не позволят. Кроме того, меня не покидает ощущение, что мы почти у цели. Чувствуете, как сгустился воздух? Что-то должно произойти в самый ближайший срок.

– Воздух сгустился из-за чертовой грозы, часов пять назад, – прошептал Бецкий, – и, простите, вашего ощущения маловато. Надо ж понимать, куда мы идем, и к чему готовиться, и отчего нас не порвали до сих пор? Хотя бы не попытались, в Питере, помнится, твари были очень активные. А тут – одни трупы. И вот вы говорите, поглядим на обстановку. Какую обстановку?

– Да вот хотя бы… – Понтекорво внезапно присел, пошарив ладонью по брусчатке, – Извольте, давно приглядываюсь, не померещилось ли. Не померещилось. Благоволите.

И художник что-то положил в протянутую ладонь майора. Бецкий поднес к глазам крохотный черный кружочек, повертел так и этак, тихо матюгнулся, сунув потом находку на обозрение Ровному и капитану.

Это была пластмассовая выпуклая пуговица с короткой ножкой для пришивки. Цвет только оказался не черный – так показалось в темноте, а защитный зеленый. По аверсу шествовал вставший на дыбы гривастый лев, а над его головой лапидарная надпись гласила: Politie.

– Совершено случайно наш маневр на улицу святого Христофора показал – мы на верном пути! – постановил художник. – Неаккуратный страж порядка забыл подшить пуговку, вот она и оторвалась. В его теперешнем состоянии потеря незначительная, так что он ничего не заметил, да и не мог. Тень и два его новых сопровождающих шли здесь, не извольте сомневаться.

– А пуговки-то нету у левого кармана, – невпопад прошептал Ровный, от переживаний вдруг вспомнивший слова старой песенки про пограничников, – скажите, а как мы будем выбираться? Ведь если все эти, на площади и на улице, встанут и пойдут, нам же конец.

Судя по согласному молчанию инквизиторов, он высказал общий назревавший вопрос.

– Выбираться? Спокойно, пешком, так же, как пришли, только куда быстрее. Когда мы покончим с Хозяином, а я обезврежу осколок Тьмы, морок над этим местом развеется. Только его сила через волю Хозяина заставляет это все работать.

– Так просто? – спросил антиквар.

– Совсем непросто. Назад вернутся не все, – спокойно ответил Понтекорво, будто о чем-то разумеющемся говорил.

– Восстанут твари? – Быхов шумной сглотнул слюну.

– Как уже было говорено, беспокоиться надо не о тварях. Полагаю военный совет законченным, надо идти, пока все так ладно складывается. За мной.

И старик, не слушая больше вопросов, бодро зашагал в обход большого купеческого дома, на задах которого скрывался проход в сторону собора.

Обиталище почтенных купцов, выходившее фасадом на городскую площадь, оказалось знатных размеров. Шагать вдоль его торца вроде бы и недалеко, но каждый шаг давался антиквару с трудом. Что бы ни утверждал Бецкий насчет предгрозовой духоты, сгущение воздуха ощущалось теперь совсем иначе, нежели перед бурей, когда стрелки барометров падают в отметку «шторм». Что-то и в самом деле назревало. Накатывало что-то в мировой плероме, все ближе и ближе. И антикварова душа, ставшая весьма чуткой к подобным изменениям после визита Тени к его порогу, после превращения наркомана Богуслава, после того как тишайший коллега накинулся на него со старинной саблей, безошибочно регистрировала приближение неприятностей. Неприятностей такого калибра, что полметра заточенной стали в собственных кишках больше не казались по-настоящему фатальными.

То, что ждало их, лично его, чуялось куда опаснее, неотвратимее, необратимее.

Когда Понтекорво встал как вкопанный у домового угла, едва высунув за него нос, Ровный едва не раскричался самым постыдным образом. Но властное «тс-с-с» оборвало готовый выплеснуться в ночной воздух вопль ужаса.

– Там кто-то стоит, – неслышно сказал старик и с шелестом потянул шпагу прочь из трости.

«Кто стоит, этого не хватало».

Инквизиторы отодвинули Кирилла, встав за спиной Понтекорво с ружьями наизготовку, а Ровный не знал, за что хвататься: за дробовик на груди, пистолет – тот вроде работает потише, или за совсем уж бесшумный меч на боку. О звуковом сопровождении, которое готовы были дать чекисты из двенадцатого калибра, он и вовсе не вспомнил.

– Точно, стоит, – Быхов, скоро глянувший за угол, прянул назад, – как статуя, не шелохнется.

– Мертвые не слишком подвижны, – шепнул старик.

Бецкий же, освидетельствовав улицу в свою очередь, поступил совсем неожиданно. Он сплюнул и, обойдя пару друзей, зашагал вдоль стены. Не слишком даже таясь. Лишь ствол ружья, направленный по ходу движения, намекал, что инквизитор бдительности не теряет, видимо, зная, что делать. Антиквару хотелось поглядеть за странным маневром товарища, он пал едва не на четвереньки, высунувшись на улицу из-под капитанова локтя.

Черная фигура и правда высилась посередине дома, аккурат возле дверей заднего подъезда. Она была недвижима, и неподвижность эта не предвещала ничего хорошего. Хотя бы потому, что друзья в этом городе не водились, а те, кто водился, являли собой смерть. И смерть буквально дышала из черного, как будто вырезанного из полотна реальности абриса. Хотя бы потому, что высоченный контур опирался силуэтом рук на что-то, чрезвычайно похожее на меч, упертый в мостовую между стоп.

И вот к этому темному нечто двигался Бецкий, которого просто не успели перехватить товарищи. А теперь было поздно.

Чекист семенящим шагом приблизился к фигуре. Близко. Еще ближе. Разыгравшееся воображение нарисовало перед антикваром мгновенный проблеск стали, широкой дугой падающий на инквизитора. Палец Кирилла сам скользнул с ружейного ложа и лег на спусковой крючок. Еще пара секунд, и он бы не выдержал, выстрелил бы, метя… да черт его знает куда. Могла случиться беда, особенно если учесть дюжину восьмимиллиметровых картечин, скрытых в могучем патроне «магнум».

Вовсе не факт, что все они достались бы темнеющему в почти полной темноте силуэту.

Но выстрела не случилось.

Бецкий, подступив к фигуре вплотную, вдруг без затей огрел ее стволом дробовика по голове. Раздался гулкий деревянный треск.

Инквизитор махнул рукой. Чисто.

Маленький отряд пошел вслед, и через пару секунд до всех дошла нелепость ситуации.

– Как статуя, напугал, ни за хрен! – с облегчением выдохнул майор. – Это и есть статуя!

В самом деле, при дверях стоял искусно выделанный из дерева рыцарь, до жути настоящий. Слепые глаза смотрели с укоризной из-под дубового шлема, а по растрескавшемуся вислому усу, который выбивался поверх резной бармицы, ползала нерасторопная ночная муха. Насекомое не собиралось тяготить гостей своим присутствием, подобрало лапки и было таково, огласив темноту коротким жужжанием. Художник же сказал:

– Чертовы купцы. Надо же было взгромоздить истукана перед черным ходом! Денег девать некуда, а я уж подумал! Идем дальше, осталось недолго.

– Тихо! – Быхов не постеснялся хлопнуть Понтекорво по плечу. – Тихо! Слышите, или мне кажется?

– Т-с-с, и правда… – Бецкий насторожился, развернув дробовик в направлении странных и даже неуместных звуков, которые если и казались, то всем друзьям сразу.

Откуда-то издалека, почти полностью украденное кривизной улицы и затхлым, густым воздухом, но все-таки довольно явственно слышалось…

– Что это вообще? – выразил общий вопрос Ровный.

Пришлось замереть и прислушаться во все наличные уши.

Не могло быть в мертвом городе таких звуков. Очень уж они были неожиданные, начисто выпадая из контекста. Если разложить повторяющийся паттерн на составляющие, получалось что-то вроде «о-э-а-а-о-а-о» и еще раз, и вновь, и опять. Кто-то или что-то подвывало во тьме, причем ритмически повторяя одни и те же тоскливые вибрации. При известной доле фантазии вой можно было определить как, пожалуй что, и песню.

Чекисты поежились, будто им сыпанули за шиворот по пригоршне льда. Такая же горсть досталась и антиквару. Жутко было.

Встающая над крышами луна, вымерший город, засыпанный пятисотлетними, до странности свежими трупами, ощущение скорой беды и вдруг – завывания, медленным тремоло разлившиеся между улиц.

Не сговариваясь, друзья двинулись вослед пению. Слепые дубовые глаза проводили их до изгиба дороги, после чего рыцарь остался сторожить дверь в полном одиночестве.

Спустя пять минут медленного, крадущегося шага вдоль старинных стен, эркеров и балкончиков, которые вовсе не выглядели антуражем музея, а были до ужаса настоящими, стало понятно, что не просто вой преследовал маленький отряд, но песня. Глас вопиющего в ночи стал слышнее, сложив слова, когда-то принадлежавшие веселой застольной песне. По крайней мере, Ровный ее враз опознал.

– Дос сервесас пор фавор, дос сервесас пор фавор, дос… – и так раз за разом.

Перед алтарной апсидой церкви стоял человек. Он раскачивался, уставившись в стену, заунывно выводя припев, с подвыванием в первом слове каждой фразы. Ему немо внимали горгульи, умостившиеся на фризе, и громадный витражный Христос, воздевший крест над горним местом, что скрывалось внутри нефа. В свете Луны торжествующий живой бог выглядел так, как выглядел его собственный оригинал, прибитый костылями к столбу. Казалось, что с перекошенных синеватых уст готово сорваться предсмертное «Элои, Элои! Лама савахвани!»

Но вместо этого у божественного изножья раздавалось «дос сервесас пор фавор».

Световое пятно, услужливо выстеленное нашим небесным спутником, не оставляло сомнений – это был полицейский. Форменная одежда, duty belt с кобурой, наручниками и газовым баллоном, форменные ботинки и не менее уставная стрижка, явленная миру, потому что страж порядка утратил не только пуговицу, но и головной убор. Тот же слабый свет очертил и дверь, что пристроилась сбоку апсиды и, наверное, вела в алтарь прямиком с улицы.

– Что он несет? Что вообще происходит? – Быхов таился за углом высокого купеческого дома и был переполнен вопросами.

– Два пива, пожалуйста, – антиквар ответил на первый из них, не зная, что сказать по второму поводу, и зачем-то добавил: – Это по-испански.

– Тень не стал его обращать. Не знаю отчего. Парень просто рехнулся, – художник просветил насчет второго вопроса.

– Он безопасен?

– Здесь никто не безопасен.

– Понятно! – шепнул капитан и метнулся через проулок, шедший вдоль дома и церкви прямиком на площадь.

– Куда?! – выдохнул ему вслед Бецкий.

Инквизитор в три прыжка преодолел оставшееся до бывшего полицейского расстояние, занося ружье для удара. Приклад с глухим треском обрушился на череп блюстителя, сбив того с ног. Быхов, с натугой хэкая, ударил еще пару раз – для верности. Ровный видел, как в такт опускающемуся оружию дергаются ноги в казенной обуви. Наконец каблуки застучали судорожную чечетку, и бельгиец затих.

Друзья подбежали к чекисту, который пытался обтереть кровь с приклада об униформенную рубашку.

– На хера, Слава?! – зло прошипел Бецкий.

– Ты хочешь, чтобы он прыгнул нам на спину или принялся палить? Дед сказал, что здесь безопасных нет, и я с ним согласен! – Быхов распрямился, вновь пристегнув «Бинелли» к карабину на тактическом ремне. – Картечью шумно, вот я и решил так, вручную.

Понтекорво отстранил майора, из трости появился длинный клинок, холодно сверкнувший при Луне. Художник что-то зашептал, кажется, читая Pater noster, и трижды пронзил тело – прямиком в выпученный глаз, в грудь и в солнечное сплетение. Затем он также обтер сталь о забрызганную кровью рубашку и вернул шпагу в ножны.

– Запомните, поврежденный мозг не значит, что тварь упокоена. Они и вовсе без головы проявляют завидную бодрость, как вы могли заметить. Только рассеченные жизненные центры – мозг, сердце и позвоночник – дают хоть какую-то гарантию.

Ровный отскочил под стену, и его, наконец, вырвало.

Блевал антиквар мучительно, с надрывом, желчью.

– Да что вы за люди такие, – просипел Кирилл.

– Это ничего… – начал было майор.

– Ты чего там бормотал, отец… – начал было Быхов.

Художник же внезапно шагнул вперед, через тело под ногами, опять обнажая шпагу.

Апсида, как заведено в готической моде, полукруглым барабаном далеко выдавалась из алтарной части церкви, начисто скрывая обзор с другой стороны. И вот оттуда вдруг раздались металлическое лязганье и какой-то скребущий звук, будто что-то железное волокли по брусчатке.

В один миг случилось многое.

Ровный успел отойти назад, вытирая рот рукавом. Чекисты начали поднимать ружья. Витраж вместе с соседними стрельчатыми окнами озарился трепещущим светом изнутри. Алтарная дверь начала со скрипом открываться.

А из-за постройки, как молния, вынеслась… Ровный от внезапности успел подумать, что это опять статуя, только не деревянная, а стальная. Вот только эта и не думала стоять, она бежала огромными скачками, таща за собой в одной руке огромный топор. По мостовой грохотали стальные башмаки, скрежетали сочленения, звенели шпоры. В голове Кирилла пронеслась несвоевременная антикварная мысль: «Да он же в миланском доспехе, матерь божья, полмиллиона баксов у Петера Файнера!»

– В сторону, дед! – крикнул Быхов, которому Понтекорво перекрыл директрису стрельбы.

Воспользоваться оружием никто не успел. Рыцарь буквально таранил, снес художника, отбросив его на Бецкого. Затем, не прекращая разбега, он вымахнул топором, обрушив чудовищной мощи удар на маленького инквизитора. Капитан подставил под древко дробовик, чудом разминувшись с убийственным железком. Инерция была такова, что Быхов упал навзничь, а сверху его прижал стальной человек, клюнув забралом в шею. За угловатой заслонкой слышалось сдавленное мычание и что-то щелкало, словно кастаньеты.

Ровный не сплоховал.

Все его товарищи были повержены, на ногах остался он один и, понимая, что инквизитор в большой беде, бросился на помощь. Стрелять было невозможно – он бы неминуемо попал в Быхова. Кирилл просто перехватил тяжеленное ружье за ствол и, как гольфист по мячику, огрел прикладом в шлем – аж в руках отдалось.

Железная фигура с неожиданной для своего неуклюжего устройства энергией подлетела на ноги и бросилась на Ровного. Тот едва поспел перехватить руку с топором, поняв, впрочем, что под латной скорлупой скрыта такая мощь, что ему не продержаться и десяти секунд. Оно вырвется и разделает на антикварные котлеты. Две или три секунды, а может, и целую вечность Кирилл боролся, с ужасом глядя в совершенно дикие глаза, видневшиеся в смотровых щелях. Тогда-то он понял, что щелкало внутри шлема – там с бешеной силой клацали зубы. Нечто норовило вцепиться в визави, и лишь защелкнутое на крюк забрало оказывалось преградой. Пораженное бешенством существо было слишком тупым, чтобы справиться с замком.

Но оно соображало достаточно, чтобы оставить бесплотные попытки покусать Ровного, вместо этого коротко боднув его железным лбом в скулу.

Мир взорвался.

Ровный, рухнув на спину, успел подумать: «Ну вот и все».

И тогда мир взорвался еще раз.

Майор, дождавшись, когда антиквар перестанет закрывать цель, шарахнул из двенадцатого калибра прямо в голову нечто. Тяжелая мягкая пуля пробила подбородник, вышла из затылка, срикошетив об назатыльник добротно закаленной стали, метнулась обратно, разнося мозговую ткань и дробя череп. Из глазниц и дыхательных отверстий брызнула кровь. Рыцарь уронил топор, с лязгом приземлившийся на брусчатку, а потом, не сгибаясь в пояснице, грохнулся наземь.

– Стреляйте в сердце, майор! Он сейчас восстанет! – закричал Понтекорво, поднимаясь на ноги и указывая на лежащее тело шпагой.

Бецкий упер ствол в кирасу и выстрелил еще раз. И еще раз – пониже, памятуя предупреждение художника. И тут же принялся добивать в магазин патроны, вырывая их из маленького патронташа на прикладе.

– Черт, хорошо пули, м-мать, а то картечью через железки, а?! – майора ощутимо потряхивало, так что говорил он, сбиваясь, под адреналиновой волной. – Теперь не встанет, блядь, чудом, сука, сейчас бы все прилегли, а!

Быхов уже был на ногах, подскочил и Понтекорво, просто сказав:

– Очень может быть – приляжем. Началось, слышите?

Инквизиторы и антиквар заозирались, причем последний не забыл подхватить с земли оброненный дробовик, вернув его ремень на шею. В городе раздавался голодный вой. Стая созданий тьмы поднялась на охоту. За апсидой снова раздался лязгающий топот, на этот раз куда более громкий – к отряду приближался не один рыцарь, судя по звукам – целая толпа. И не одни они.

По переулку, что выходил к церкви, из глубины города приближалась плотная масса плохо различимых существ. Впереди бежала женщина, сильно обогнавшая остальных, и вот ее-то было видно куда как хорошо. Длинные полы платья и широкие рукава развевались, как крылья, голову ее венчал съехавший на бок колпак.

Инквизиторы выстрелили разом, повалив нечто. Дважды, наугад, бахнул и антиквар, в надежде не попасть, а заглушить собственный ужас резкими хлопками. Гром и пороховая гарь в самом деле прочистили голову, и тут он вспомнил виденное перед началом боя. Открывшуюся алтарную дверь.

Размышлять было некогда. Если товарищей зажмут те, кто вставал сейчас за их спинами на площади, – все закончится очень быстро. От толпы мертвых тварей не спасут никакие ружья. И тогда начнется новое, по сравнению с чем мучительная смерть покажется вполне удачным исходом.

– За мной! Бежим! – он ухватил Бецкого за плечо, обернулся к Понтекорво, словно ища поддержки, и повторил: – Бежим, быстро! Должны успеть!

– Куда?! – заорал майор, и крик его потонул в канонаде, которую не прекращали инквизиторы.

– Дверь в алтарь, там удержимся! Кругом, марш, господа! – старик оказался сообразительнее чекистов и возглавил ретираду, проявляя неожиданную для почтенных лет прыть.

Следом побежал Бецкий, которого ясный приказ пришпорил не хуже, чем обученного коня. Капитан же вытянул из-за пояса две гранаты, зажав рукояти меж пальцев левой руки, сорвал колпачки, а потом и запальные шнуры. Немецкие колотушки дуплетом полетели к краю апсиды, за которой уже слышался совсем близкий железный топот.

– Давай отсюда, сейчас ебнет!

И два друга метнулись к спасительной двери, в проеме которой отчаянно жестикулировал Понтекорво.

Массивная деревянная створка захлопнулась, отсекая улицу двумя дюймами надежного дуба в косой железной оковке. Художник двинул засов в пазах, и тогда снаружи дважды грохнуло. В унисон звякнула пара крюков – выше и ниже засова. Видать, местное священство если и рассчитывало на природную благочестивость прихожан, то не слишком.

Дверь затряслась.

Снаружи несся слитный стон, издаваемый десятками, а может, сотнями глоток.

– Вы-вы-выдержит? – заикаясь спросил антиквар, уставившись на ходящие ходуном доски.

– С этой стороны безопасно, без тарана ее не выставить, – уверенно произнес старик, – теперь срочно проверить основные ворота – и мы в безопасности. Господа инквизиторы! Пошевеливайтесь!

Ответом потомку испанских, а может, итальянских коммунистов было молчание.

– Господа, я вас не узнаю! – художник обернулся.

Обернулся и антиквар, озадаченный тем, что никто не репетует приказ и не бежит в нужную сторону.

Майор и капитан стояли как вкопанные, обводя церковь стволами. Что-то в ней было неправильное. Что-то пугающее. Что-то, что очень вязалось с храмовым интерьером, но вовсе выбивалось из контекста аховой ситуации. Действительно, оказаться взаперти, в осаде толпы кровожадных тварей, которых перебить никаких патронов не хватит – куда уж хуже. Так чего же еще бояться внутри надежного каменного здания, настоящей крепости?

Вверх уходили крестовые своды, оконные проемы на высоте метров трех с половиной – не допрыгнешь. На своем месте воздвигался пятибашенный резной алтарь темного дерева с позолоченными каннелюрами, распятие с фигурами Богородицы и Марии Магдалины у подножия, а на левом приделе живописный евангелист Лука, поглядывающий на пришельцев с осуждением. Три нефа, ограниченные пучками колонн, сбоку в тени прячется навесной амвон для проповедей, ряды вычурных кресел с гербами донаторов на высоких спинках – ничего необычного.

Кроме…

– В какой безопасности, отец? Ты в своем уме, разуй глаза! – лязгая зубами, прошептал Бецкий, и шепот его разнесся по велению акустики по всему безлюдному храму.

Художник устало опустил шпагу и ответил длинной фразой, где помянул и Бога, и его матерь, и всех святых вместе с родственниками, не забыв в конце добавить черта, собаку, свинью и ослиное дерьмо.

– Какой же я старый дурак, купился!

Ровный не вдруг сообразил, на что купился их вождь. Зато он понял, что его насторожило в пустой соборной церкви. А насторожило его то, что он так ясно смог осмотреть типичный интерьер со всеми положенными атрибутами, знакомый после десятков посещений аналогичных построек в Европе.

Он просто не мог пробиться взглядом сквозь темноту в слабой пронизи лунного сияния, растерявшего и без того слабую силу в преломлении цветных витражей.

Но храм был наполнен трепещущим светом сотен свечей и лампад.

Даже серебряное паникадило над горним местом изливалось благородным масляным огнем.

Казалось, сейчас стихнет антифон, выйдет отец предстоятель, протянет руки в благословении и возгласит:

– In nomine Patris et Filii, et Spiritus Sancti.

Слитный хор голосов откликнется:

– Amen!

Но этого не могло быть. Не в мертвом городе, все население коего состоит ныне из безумных неживых созданий, жаждущих единственного – смерти. Кто возжег свечи? Кто заправил лампады и поправил их фитили?

«Так вот что это было! Вот что за свет появился за окнами, когда нас чуть не покрошил тот бешеный с топором!»

Однако как такое возможно и, собственно, какого дьявола здесь творится?!

Антиквар так устал бояться и дрожать от постоянного ужаса, что испугаться еще сильнее он не успел и, наверное, не смог физически. Хотя стоило бы.

Потому что в ответ на его мысли с амвона, скрытого плотной тенью, а оттого почти невидимого, раскатился глубокий голос, многократно отразившийся от стен, заметавшийся под сводами.

– Ты напрасно вернулся, старый доктор, ведь я предупреждал.

И заскрипели ступени под тяжестью медленных, уверенных шагов.