Дорога кончилась. По здравому размышлению выходило, что друзья все-таки заблудились. Свернули не туда, например. Или проскочили поворот. И еще десяток вариантов, и это при оптимистическом предположении, что верное направление существовало в принципе. Очень может быть, что не было никакого направления, ведь, согласимся, оно существует только в том случае, когда есть конечный пункт. Карта утверждала обратное. И антикваров JPS подпевал ей симфонически.

Не проживал город Сен-Клер ни в одном географическом указателе. И куда ехать, было решительно непонятно.

Быхов, занявший водительский пульт, увлеченно крутил баранку, запуская японский вездеход по одному ему ведомым векторам в объезд деревьев, ухабов и коряг, которые не вынесла бы даже железобетонная подвеска. Сперва капитан был настроен по-боевому. Выгнав Бецкого из-за руля со словами:

– Отдыхай, Слава! Один хрен ты в настоящем офф-роаде ни уха ни рыла. Машину только угробишь, и мы покалечимся, – он начал, по собственному выражению, «жечь».

Жег, впрочем, недолго. Потому, как и было сказано, плохонькая грунтовка иссякла, уступив место тропинке-не тропинке… Каким-то просветам в лесу, слава богам, не загустевшем до настоящей партизанской чащи, где и пешком не очень, не то что на авто.

– Кажется, мы едем неправильно, – сказал Бецкий, с тревогой оглядывавший пролетающие мимо стволы.

– Слава, мы всегда едем правильно. Просто иногда не туда! – Быхов раздымился сигаретой, которую залихватски сжимал в зубах, как передовик какого-то старого фильма про трактористов.

– И тем не менее. Что-то мне местность совсем перестала нравиться, – майор обратил взор к Ровному. – Товарищ антиквар, а нам тот дедушка точно в эту сторону указал? Ты уверен?

Кирилл вцепился в ручку над дверью и в переднее сиденье, крепко сжав зубы, чтобы не открямзать язык на особо забористой колдобине, поэтому ответ прозвучал не совсем внятно.

– А? – уточнил Бецкий сквозь натужное завывание мотора и стон конструкции.

– Какую сторону, майор? Какое «уверен»? Ты же сам все видел! Я здесь тоже впервые! Спроси у гражданина художника, он клялся, что бывал здесь!

Трио уставилось на Понтекорво: Быхов в зеркало заднего вида, а двое других – своими глазами, без посредства. Потомок итальянских, а может, испанских коммунистов был озабочен сложной задачей: зажимая трость между коленей, пытаться не подлетать до потолка на каждой рытвине и ловить шляпу, норовившую спрыгнуть с головы каждый раз, когда колеса переваливали через препятствия. Препятствием являлась вся, с позволения сказать, «дорога», посему озабоченность художника не покидала, так что отреагировал он далеко не сразу.

– Эх, ох! С ветерком катаете, ротмистр! – наконец молвил старик. – Неужто вы не видите, нас дорога ведет, а другой и нету, так что не извольте сомневаться!

– Дорога??? – быховские глаза знатно округлились в панораме зеркала заднего вида.

– А как же! Лес растет редко, да и деревьям лет полста! И поглядите, господа, вон там, – нос художника указал направо, а потом налево, – и там земля несколько выше? Это след старой бровки.

Взгляд его сделался мечтателен.

– Когда-то это, эх, дьявол! Вот это качает! Так вот, здесь шла дорога от Шиме до Камбре. А если за Уазой свернуть налево, мы бы попали прямиком в Сен-Кантен. В свое время нам навстречу с другой стороны реки именно этой дорогой двигался славный рыцарь Филипп де Лален, о котором нам любезно поведал осведомленный в языках Кирилл. Так что оставьте сомнения, мы на правильном пути – иного не дано.

Пара дюжин шагов в сторону – там такой дикий бор, что на машине не проехать. Мы же как-то двигаемся. Это старая дорога, просто ею давно, очень давно не пользовался. Человек не пользовался.

Оговорка про человека показалась двусмысленной. Ровный решил было переспросить насчет зверя лесного, но он вовремя осекся – не хотел выслушивать очередных басен от Понтекорво. Тем более что не совсем баснями они оказались и оказывались с упорством, достойным лучшего применения. Или как обычно про подобное постоянство выражаются?

Художник параллельно с антикваровыми размышлениями погасил мечтательный взгляд, пробормотав что-то вроде: «Не дорога меня беспокоит, а…» Что «а», Ровный решил не выяснять, чекисты ворчания попросту не расслышали, да и мудрено было бы за громкими стонами натруженного металла и взревыванием двигателя на низких оборотах.

– Дорога, дорога! А вот сейчас бах – и наткнемся на упавшее дерево! Бензопилой или просто пилой мы не озаботились. И что тогда? – недовольно откликнулся Быхов.

– Тогда на одиннадцатом номере! – ответил майор.

Тут уж даже художник вынужден был вынырнуть из пучин собственного ворчания, так его поразил одиннадцатый номер.

– Каком, простите?..

– Номер одиннадцать, значит, на своих двоих. Ноги, как единицы. Раз-два, переставляешь их и идешь. Афоризм такой, когда-то типично питерский, – пояснил антиквар, дивясь, что за столько лет художник пропустил мимо и классику мультипликации, и некоторые характерные словечки.

– А-а-а, вот оно что! Образно! – восхитился Понтекорво.

Этнографические размышления пресек майор, который вдруг напрягся, упер руки в торпеду и буквально прильнул к лобовому стеклу. Потом, окончательно озадачив экипаж, опустил окно и выставился наружу едва не наполовину.

– Ты что такое делаешь? – спросил капитан.

– А отец, похоже, прав! – раздалось снаружи. – Тормози, Слава! Да тормози, говорю!

«Паджеро» несся с сумасшедшей скоростью до пятнадцати километров в час, поэтому встал как вкопанный, стоило Быхову «натянуть повод». Бецкий выбрался из машины, пустив в кондиционированный салон уличную жару напополам с влажной предгрозовой духотою. Оказавшись без автомобильного утеснения, майор пал на четвереньки, пойдя рысью. Экипаж настороженно следил за этаким маневром.

– Эй, товарищ! С тобой все в порядке? – окликнул его Быхов, опустив стекло.

– Пользуются! Пользуются дорогой! – Бецкий поднялся, отряхнул колени. – Давайте все сюда.

Трава была примята. Скорее всего, колесами. Зелень полегла двумя параллельными полосами, кое-где растительность выгрызло до земли, а ее в свою очередь пятнали следы протекторов. Узкая колея, прихотливо вившаяся между деревьев, исчезала за близким лесным горизонтом, сиречь метрах в трех-четырех ее было не различить.

Чаща переговаривалась на скупом своем языке, воздух был недвижен, где-то неподалеку раздавались перестуки – это дятел заступил на смену. Вдоль бровки по делам спешила вереница муравьев, а капитан Быхов произнес с ревностью в голосе:

– Это как же я колею не приметил?

– Во внедорожной езде ты, Слава, разбираешься, но Чингачгук из тебя тот еще. Помнишь командировку в горы в 1996-м? Вот то-то! – Бецкий наставительно поднял палец.

– Как думаешь, что за машина? Между колес метра полтора, даже меньше. Вот тут на кочке явно брюхом тиранулись. Стало быть, не джип, а какая-то землеройка. Что они тут забыли? Или он?

– Соображаешь… – начал было майор, но в разговор вклинился Ровный.

– Товарищи инквизиторы, я не специалист, но позвольте конструктивное предложение? Какая разница, джип – не джип? Что-то я не думаю, что в эту сторону катаются грибники. Поэтому, может, нам вести себя потише и вообще – с оглядкой? Вдруг нас уже на мушку взяли, или как это у вас говорят?

– В самом деле! – поддержал антиквара Понтекорво.

– Если бы на мушку, наверное, мы бы об этом уже знали, – Бецкий сбавил тон и сделался по-деловому мрачен. – Так, слушай мою команду. Переодеваемся. Вооружаемся. Разведка. Мы с капитаном вперед пешим порядком, гражданские – возле машины. Выполнять.

– Тысячу извинений, майор! – сказал художник. – Но на разведку разумнее выдвинуться нам с вами. Возле экипажа надо оставить ротмистра, он хорош с огнестрельным оружием. А вас я подстрахую, мало ли кто или что нам встретится.

Так и порешили.

Чекисты наконец избавились от нелепых в лесном контексте костюмов и галстуков, в коих продолжали щеголять во время всего путешествия, сменив их на охотничьи штаны и парки, запасенные в молле на антикваровы деньги. В багажник скинули штиблеты, переобувшись в добротные трекинговые ботинки. Словом, снарядились.

В подвесных системах, набитых патронами, и с дробовиками чекисты стали выглядеть очень по-военному. Антиквар получил хрестоматийный пистолет Макарова, кобуру на поясной портупее, пару сменных обойм и две пачки патронов, которые уместились в карманах куртки.

– Извиняй, – сказал Быхов, выдавая оружие, – ничего модного в неучтенке у меня не было. С пээмом справишься?

– Я только с пээмом и справлюсь – в армии пользовался. А все эти ваши «Глоки» мне без надобности, они стреляют лучше, чем я целюсь.

– И привыкайте носить шпагу, Кирилл. Пригодится, – Понтекорво подошел к багажнику и вытащил оттуда меч в ножнах, сунув руку между антикваром и чекистом. – Вот, держите. Надо придумать какую-то перевязь.

Упрямый дед наотрез отказался менять древний парусиновый костюмчик на что-то более тактическое, выбрав лишь накидку с капюшоном, и теперь походил на престарелого рыцаря в шляпе и плаще. Плащ, правда, по странному геральдическому капризу был раскрашен в британский камуфляж DPM.

– Куда мне шпагу! Что я с ней делать-то буду?! – Ровный попытался опротестовать этакое прибавление и даже замахал руками, но старик был непреклонен.

– Один раз уже пригодилось – справились. Вот и дальше в таком духе. Клинок, в отличие от пистолета, не надо перезаряжать. И не спорьте! С ним спокойнее и куда лучше, чем без него!

Ровный остался у вездехода, сжимая нелепые ножны. Рядом стоял Быхов, провожая взглядом фигуры майора и художника, растворившиеся в лесу вслед неведомому автомобилю. Понтекорво, против опасений – все-таки совсем не мальчик, двигался быстро и ловко, совсем не отставая от Бецкого. Дурацкая накидка, как оказалось, удивительно ему шла и даже маскировала белый костюм против ожиданий – неплохо.

Наконец стихли последние отзвуки шагов, антиквар и чекист несли вахту посередь листвы и древесных стволов в солнечной пронизи. Капитан недолго смотрел за исчезнувшей парой, а после, опять недолго, на то, как антиквар мыкается с ножнами. Тогда он вновь открыл багажник, достал длиннейший матерчатый ремень и моток скотча.

– Давай, товарищ антиквар, свою приблуду. Сейчас под вот эту оковку двумя петлями обернем, теперь немного скотча… Та-а-ак! Теперь давай через плечо и под пистолетный ремень, чтоб не болталось. Красота! Макарыч у тебя на правом боку, а заточка на левом – удобно! Непонятно, правда, нафига, но раз дедушка говорит: надо, комсомол отвечает: есть!

– А выдержит?

– Это, брат ты мой, – двухдюймовая кордуровая стропа, она что угодно выдержит.

– Спасибо! – Ровный поворочался, пытаясь привыкнуть к внезапно навалившемуся на него отягчению.

Пистолет оттягивал пояс, а меч – плечо. К тому же длинный клинок неминуемо будет колотить по ногам – как управиться со всем этим добром, антиквар не имел понятия, отчего сразу ощутил себя обузой. До Быхова настроения напарника, видимо, дошли, поэтому он принялся говорить, дабы неловкости не было ходу. Инквизитор глубоко вздохнул и шумно выпустил воздух.

– Эх, ма! Запахи-то какие! Но лес все равно какой-то не такой, не нашенский. А пойдем-ка от машины за бровочку. Если кто будет за нами следить, сперва заметит «Паджеро», а мы заметим его. Не надо торчать здесь как три тополя. То есть два. Пойдем, пойдем. Ты смотри за машиной, а я в другую сторону. Как по мне, в зеленке на фишку лучше бы втроем, но, что имеем, надо выкручиваться.

Укрывшись за каким-то кустарником, друзья присели на землю, а Ровный стал инспектировать ПМ: легко ли ходит в кобуре, заряжена ли обойма и так далее.

– Не боись, – шепнул чекист, – я за оружием слежу, не подведет. Я твоего Макарыча отстреливал, он слегка косит влево и вверх. Будешь палить на двадцать метров, бери чуть ниже и правее, на сантиметрик, и все нормально.

– На двадцать? Я, дай Бог, на десятке попаду, я снайпер тот еще! – сказал Ровный и дослал патрон, а потом щелкнул предохранителем. – Откуда такое богатство? Оно же все не слишком легальное, или у нас короткоствол разрешили к свободной продаже, да я прошляпил?

– Не слишком, ага. С законными стволами переть на такое дело – тупость и гиблуха. Эти штуки мы изъяли в числе целого арсенала у одних сектантов в Лодейном Поле. Ребята мрачные и наглухо шизики. Оккультизм, ритуальные жертвоприношения, каннибальством баловались – как раз по нашему профилю. Но какие бы ни были психи – добра запасено у них было-о-о… Залюбуешься! Запасливые такие сектанты. Вот мы кое-что и не сдали под опись. Если конкретно, я не сдал. Бецкий пер в отказ до последнего, зачем-де оно нам и вообще – пожалеешь. Так вот я теперь жалею, что взял мало. Десяток-другой гранат не помешал бы.

Прямо на лежку товарищей спикировала нахальная птица. Спикировала и принялась прохаживаться, поглядывая на людей с любопытством. У нее была черная с белым грудка, нарядная золотистая спина в черную крапинку и желтый клюв. Клюв птаха немедленно применила по назначению, выковыривая из травы какую-то съедобную мелочь. Видать, человек никакого опасения не внушал – только интерес. Что за двуногая этакая нелепица?

– Надо же, ржанка, как дома, – сказал Быхов.

– Разбираетесь, капитан! Я могу только голубя от воробья, м-да, – ответил Ровный, не повернув головы. – А вот вы с Бецким, ну, сектантов это самое. Наверное, давно вместе служите?

– Столько не живут! Эх, – капитан издал тяжкий вздох. – Некоторые и не живут. Мы еще срочную вместе тянули под Псковом в прославленной 76-й гвардейской десантной в 237-м полку. Как меня с таким ростом в десантуру взяли – хрен его знает. Но батя десантник был кадровый, дед тоже – начинал еще у Маргелова. Помнишь, кто такой Маргелов?

– Обижаете.

– И это хорошо, а то забывать стали. В общем, династию, наверное, решили не прерывать, да и я КМС по парашюту как-никак. Аккурат в 16 годков напрыгал себе второе место на первенстве Европы, было время, эх! – Быхов еще раз тяжко вздохнул и заворочался позади антиквара, слегка озадачив еще одного слушателя – птицу. – Старший сержант Бецкий на год старше, был у меня дедушкой. Ух и зверюга наш Славочка, доложу я тебе! И попали мы оба осенью 1994-го под Грозный. Штурмовать, мать его, к Новому году. Я тогда помню, как на Союз все болты складывали, мол, взять ту высотку к 7 ноября, какая бесчеловечная тупость! А сами что? К Новому году, алкаша Ельцина порадовать, тьфу!

Капитан смачно плюнул, заставив ржанку испуганно отскочить на два шага. Впрочем, птиц не улетел, а продолжал прислушиваться, ему (или ей) тоже было интересно.

– Дальше сам знаешь, чего было, да? Приходит нашему бате полковнику Сивко приказ: выдвинуться и занять ж/д вокзал. Он под козырек, мы тоже. Дальше началась баня. Этим придуркам – Паше Мерседесу и Толику Квашнину – казалось, что все будет как в Москве в 1993-м. Ввели танки, навели страху, если надо – вдарили из КПВТ по толпе, а потом – вяжи, развози, сажай, всего делов. Да только сам же Грачев, после того как Боря-алкоголик перетер с чеченами, передал Дудаеву вооружение всей Грозненской мотострелковой. И не только. Там одних автоматов было сорок тысяч, танки, ПТУРы, сотни РПГ и люди, которые умеют всем этим пользоваться. Люди, насмотревшиеся и наслушавшиеся, как из 122 мм по Белому дому палили, как у Останкино БТРы по людям катались, что было потом – в Лужниках и много еще где. Дудаевские комиссары этими фактиками очень ловко пользовались, мол, сейчас федералы зайдут в Грозный – будет еще хуже. Если они русских так режут, что с вами-то будет, прикиньте? Они и прикинули. А наши звономуды им неплохо так подыграли в смысле пропаганды. Артобстрел Грозного 22 декабря, а коридоры для выхода мирняку открыли только 24-го, слыхал про такое? Ну и получите: видали, правоверные – вступайте под знамя джихада, дадим отпор гяурам – вона они чего творят!

Быхов на секунду задумался, а потом продолжал.

– Творят… Бардак у нас был. Никто ни черта не знает, приказы поступают то такие, то этакие, командиры групп меняются прямо на месте. И тут командуют выдвигаться. По нам стреляло каждое окно – так казалось. Мы заняли вокзал. И пришлось нам присесть там на четверо суток. Не уснуть, не прилечь – стрельба круглые сутки и всюду ползком, головы не поднять из-за снайперов. В какой-то момент казалось, что все, заштурмуют нас боевики. Тогда батя собрал усиленный отряд, должны мы были проникнуть во фланг духам. Мы? Наше отделение почти сплошь из дембелей попало в состав вместе со мной – совсем не дембелем. Потом была атака, отогнали бородатых, а я по неопытности и со страхов от подразделения отбился. Там-то меня и подстрелили. Бецкий хватился, пошел за мной. Я валяюсь, дохнуть не могу, а ко мне этак вальяжно подваливает здоровенный мужик, совершенно славянская морда, на рукаве нашивка УНА-УНСО. И с ним такие же, рыл пять или шесть. Сказал, как сейчас помню, на чистейшем русском: ну что, москаль, считай, что ты уже приехал. Это из того анекдота про «останивку и запынку», врубаешься? Шутить изволили, стало быть. Достает нож, ну, думаю, точно – приехал. И тут сбоку из-за стеночки, метров так с семи – очередь, еще и еще. Здоровилу сложило на месте и пару других с ним. Выбегает старший сержант Бецкий, две гранаты в тот дом, куда остальные утекли, закинул, и, за каким-то бесом, бросается он… Угадай куда?

– Товарища выручать, – без запинки сказал антиквар и не угадал.

– Вот и хренушки! Перемахнул он через меня, наклонился над тем боевиком и давай нашаривать по карманам документы. А сам все приговаривает: «звиздец, звиздец, звиздец» и какое-то имя, я тогда был уже не в себе и не очень-то прислушивался. Словом, забрал документы, потом меня на плечо, и, с одной руки из автоматика отстреливаясь, – побежал к своим. У меня дырка под ключицей, в бедре и в плече. Славочку за спасение однополчанина, уничтожение пяти боевиков и общую доблесть батя даже к Герою России представил. Но потом, как это бывает, заволокитилось, и кинули Бецкому «Мужика», то есть, Орден Мужества – его как раз в марте 1994-го ввели. Вот такая история. С тех пор, считай, не расстаемся. Оба остались на контракт, лямку тянули, в 1999-м опять началось. Мы под Шатоем оба заработали по дополнительной дырке в организмах. Потом был институт ФСБ, знаешь, белое здание на Энергетиков, 27? Там еще напротив универсам «стекляшка» и круглая такая приметная башня – общага.

Ровный, конечно, знал.

Во-первых, куда более приметным ориентиром служила не общага и не стекляшка, а Большеохтинское кладбище с торца школы чекистов. Во-вторых, напротив проживал один из ценнейших «осведомителей» антиквара, ветеран таджикских событий и незаменимый знаток всего стреляющего – Максим Сидорчук. Именно его картавый говор и бездонные знания навели Кирилла на след в самом начале расследования по бургундским бумагам, которое затеял на свою голову покойный сержант Петухов.

Озвучить всю эту диспозицию показалось не с руки, да и нарушило бы драматизм повествования. Поэтому Ровный просто кивнул, не заботясь, видит его товарищ или нет, и сказал:

– Давно в Питере живу, – но интересовала его вовсе не знакомая вдоль и поперек охтинская топография. – Так что за имя?

– Имя?

– Имя. Которое говорил Бецкий помимо «звиздец, звиздец».

– Ах это! Увлекся, забыл, бывает. Мысль вильнула. Ну говорил-то он не совсем «звиздец», но тут мы с пониманием, вокруг творился именно он. А имя – Ваня. Иван. Только ты это… – ладонь чекиста трижды хлопнула Ровного по бедру. – Не вздумай при Славе ничего ляпнуть. Лишнее, понял?

– Понял, обещаю не ляпнуть, – сказал антиквар, почуяв, что история рисуется преотвратная.

– У Славы был старший брат. Почти на десяток его старше. Фактически вырастил он нашего Славу, пока родители работы работали. С ложки кормил, пеленки менял. А в 1992-м уехал на Украину и пропал. Помнишь, время какое было? Голодно, за доллар сегодня десять рублей, а завтра уже все сорок, зарплату то ли заплатят, то ли нет, а если и да, много ты на нее купишь, бандюганы кругом, в телевизоре то Собчак, то Чумак – караул, что творилось! Такую кашу в башках людям взболтали! А Бецкие-то, слышь, из-под Полтавы. Родственники у них там, друзья и все такое. Однажды приходит письмо, старшенький собирается и уезжает, де, на заработки. И – с концами. Оказалось, зарабатывать его пригласили в такую славную организацию, как Украинская Народная Самооборона. Брат тоже из наших – десантура. Только служил в Ульяновске, а воевать ему довелось в Афгане. Ценный, в общем, кадр. Украинские нацики тогда долларами платили, а заодно плотно окопались возле его уха. Ну, я так думаю, или как еще ему в голову-то нагадили? Москали, мол, кругом жиды, ты же сам хохол, хватит кормить Москву и вот эта вся херня. Короче, побежал тогда в Грозном Слава меня спасать, высунулся из-за стеночки, а в рамке прицела – старшенький Ваня. Еще секунда-две – и перехватит бойцу горло тесаком, мне то есть. Вот выбор, а?! Бецкий выбрал. В итоге я здесь с тобой треплюсь, а Ивановы мозги по всему асфальту. Не дай Бог, блин, как представлю! Наши боялись, что Славочка после того боя полезет в петлю. Ничего, справился. Но даже не думай поднимать при нем эту тему хоть намеком, и вообще – лучше забудь.

Ничего подобного антиквар представить не мог.

То есть мог, но через сердце пропускной шлюз не срабатывал. У круглого сироты Кирилла не имелось ни братьев, ни сестер, ни вообще – знакомых родственников. Отец, если жив, растворился в мировом просторе на первом году жизни сына. Шекспир и Гоголь снабдили Ровного необходимым запасом опорных знаний насчет семейного смертоубийства, но личного опыта хотя бы в посредстве близких людей он не переживал. Не довелось.

История, однако, отдавала достаточной жутью, чтобы как мешком по голове хлопнули. Ржанке надоело слушать подобные страсти, и она упорхнула по своим беззаботным птичьим делам, решив, наверное, что двуногие существа совершенно безнадежные, раз творят с собратьями вот такое. Кириллу же подумалось: «Да-а-а, а мы расстраиваемся, если ожерелье с птичками от Бушерон увели жадные москвичи и не удалось договориться насчет портрета кисти Гейнсборо. А ведь прав старик: люди достаточно гнусные сволочи и справляются не хуже любых восставших из ада».

Говоря мысленно «мы» о всем антикварном цехе, он тактично забыл, что никакие это не мы, а очень даже он – Кирилл Ровный, вспомнивший собственные горькие разочарования за последние года три. Особенно он убивался из-за неизвестного портрета Маргарет Берр, жены великого Гейнсборо. Ровный ловко вышел на одного коллекционера из Аргентины, который собирался портрет продать, но не мог найти посредника. С официальными торговыми домами и аукционами (где такую редкость оторвали бы с руками) связываться он не желал. А все из-за дедушки – скромного оберфюрера СС, который, г-хм, приобрел его в числе прочих прелестей не вполне законно и вывез через Испанию на Патагонские земли в 1946-м. В России как раз подвывал от нетерпения покупатель – скромный чиновник Владивостокской таможни, которому до зуда захотелось Рейнольдса или Гейнсборо.

Когда дело было на мази, а портрет готовился к вояжу вокруг мыса Горн и – через Тихий океан, продавец передумал. Наглухо. Просто не желаю, и все. Ох, как тогда Ровный злился! Ведь столько таланта и умений было истрачено! Умудрился поспеть вперед москвичей и даже пройдохи Бронштейна! И все впустую. Просто потому, что проклятый аргентинец раздумал.

Посреднический процент в соточку зелени сиял уже во всю ширь, как клятва пионера! И Господь с ними, с деньгами, на которые Ровный уже прицелился прикупить уютный домик на испанском берегу. Запись в биографии какая! Тот самый тип, что продал неизвестного Гейнсборо! И никакого тебе домика, и никакой тебе записи. И с ценным клиентом разосрались насмерть, потому как покупатель во всем, конечно же, обвинил антиквара.

Словом, понятно, что Ровный очень расстроился.

На фоне истории, которую в трех словах накидал Быхов, все беды, пережитые на непростой и нервной антикварной ниве, показались Кириллу не просто мелкими, а вообще – несуществующими. Сделалось до зуда стыдно. И страшно, ведь он в те самые лета служил в мотострелках и лишь по странным резонам командования не загремел в горы. Заодно он вдруг понял, что инквизиторы практически его одногодки. А потом вновь испугался, ведь за беседой и мыслями он вовсе отвлекся от того поганого факта, что из нынешней командировки очень запросто можно не вернуться.

Чтобы отвлечь себя еще раз и, если повезет, столь же качественно, он спросил:

– Женат?

– Кто, я? Не-е-е, что ты! Какая семья с нашей службой! Хронически холост. Знакомых детей нет, ха-ха-ха! – капитан тихонько рассмеялся собственной шутке.

– А?..

– А Бецкий пробовал аж три раза. С тем же результатом.

– И в смысле потомства?

– И в смысле потомства. Я же говорю, с нашей службой не разгуляешься. Можно, конечно, попытаться, но где ж ты найдешь такую безропотную скво? Кому-то везет, Славочке – не повезло, а я в эти игры не играл. У нас сектанты, маньяки, повернутые на почве религии и магии, оккультные общества с уголовным подтекстом, просто сатанисты и, не поверишь, экстрасенсы. И трупы, трупы, трупы… Уж какая тут семья! – капитан заерзал и вполголоса выматерился, прибив на щеке комара. – Чего мы москитных сеток для морды лица не купили, скажи?

– Экстрасенсов?! – Ровный, как и было сказано, не поверил, игнорируя риторический вопрос насчет накомарника. – Это же бред.

– Бред, – легко согласился чекист. – Мы вывели на чистую воду больше десятка шарлатанов. Они, кстати, опасные, хуже настоящего колдуна. Один людей до самоубийства доводил своими внушениями, другой… Да, в общем, не интересно. Был, правда, персонаж. Ух он жути мог нагнать! Ничем необъяснимо, но было что-то у дяденьки за душой. Любые вещи мог найти, любые карты угадывал с гарантией сто! Ни одного сбоя! Гипнозом владел, как боженька. Так коллеги его однажды привлекли к поиску беглых зеков – гнуснейшей шайки. И знаешь что?

– Что?

– Угадал, где искать, тот дядя совершенно верно. С точностью до полукилометра, прикинь? Да только пока он угадывал, обычные ментовские оперативники нашли, поймали и успели доставить в околоток. Такие дела. О, а вот и наши возвращаются!

Доклад разведпартии оказался краток, если не сказать лапидарен. И в той же мере он был неожиданным.

– В километре отсюда местный полицейский автомобиль. Пэпээсников нету, зато есть три следа, они уходят дальше, мы за ними не пошли. Зато я залез на дерево. Там холм и видно далеко, так вот, еще в километре лес заметно редеет. Товарищ Понтекорво уверил, что там должен начинаться большой луг или поле, или как его? Откуда он все это знает – не спрашивайте.

Так высказался Бецкий, прибавив, что никого враждебного в округе обнаружить не удалось.

– Видели кабаньи говешки и настоящего ежа. Ежик выглядел довольно опасным, а говна было много. Дедушка ходит по лесу, как спецназ ГРУ: быстро, тихо, незаметно. И это меня пугает. Вот такие угрозы.

Помянутый дед улыбался в усы и молчал, опираясь на трость.

– Значит, дальше на машине? – быстро спросил Быхов.

– Так точно! – ответил майор, добавив: – Где сигареты? Сейчас помру без никотина!

На скорую руку перекурили, пожаловались на жару и попрыгали в авто. Быхов – за руль, Бецкий на пассажирское кресло, остальные по расписанию – в заднее отделение. Кирилл с непривычки не мог сообразить, куда сунуть длинный, дурацкий, мешающий и бесящий меч, но справился, поставив его по примеру дедовой трости между колен. «Паджеро» зарычал двигателем и пополз, а затем – помчался, запрыгал по кочкам между деревьев, как и два часа до того.

– Этак мы до самого города с ветерком! – воскликнул приободрившийся капитан.

Даже Ровный, страдавший от дурных предчувствий и просто – страха, поймал себя на том, что улыбается, впервые с начала странного путешествия. Да что там! С того самого дня, когда его отловил по телефону коллега Петухов!

– Я бы на это не слишком рассчитывал, старина, – художник всеобщего подъема духа избег, сохранив обычную рассудительность.

Версту спустя, как и было обещано, на бывшей дороге нечто сверкнуло белым в прорывающихся сквозь зелень солнечных лучах. Через полминуты даже не сильно зоркий наблюдатель мог бы сказать, что это автомобиль. Быхов остановил внедорожник по правому борту, и друзья выбрались для освидетельствования.

– Точно отгадали – землеройка. Какого хрена местное ППС понесло в такую глухомань, да еще на вот таком низко-сидящем ведре? – и капитан задумчиво попинал машину по переднему колесу.

Белый экипаж с тремя косыми синими полосами на корме, который инквизитор так неуважительно величал ведром, без сомнений, принадлежал федеральной полиции Бельгии. Никаких сомнений и в том, отчего сотрудники машину покинули, – низенький «Пежо 301» плотно приземлился брюхом на корягу. Сперва вкатился на невысокий земляной бугор, а после – спикировал вниз, аккуратно поверх могучего древесного корня, почти невидимого в траве. Без лебедки не сдернуть. Если париться с домкратом, применяя смекалку, наверное, можно за час-другой выволочь, но пережило ли нежное городское авто суровое испытание природой и насколько способно к самостоятельному движению – вопрос.

Следовательно, полицейские правильно поступили, убравшись пешком. Вот только куда? След вел по направлению движения, хотя логика неумолимо звала назад – к ближайшему жилью. И еще раз, следовательно, у полиции могли быть какие-то неведомые надобности впереди. Но если представители бельгийского закона ушли туда, значит, было бы верхом неразумия шляться по лесу, увешавшись, подобно новогодней елке, оружием без следов законной регистрации.

Такое или близкое по смыслу рассуждение высказал Ровный, ни к кому, в общем-то, не обращаясь. Бецкий, отойдя метров на пять, всматривался окрест – на всякий случай. Быхов, отличавшийся запасливостью, шарил по машине – ему было не до рефлексий, а Понтекорво, напротив, – было.

– Кирилл, вы мыслите безупречно, но, к сожалению, без учета обстоятельств, – мягко произнес старик, подошедший к антиквару, который рассматривал копошение капитана в салоне. – Все прозрачно, как божий день. В машине обычно два сотрудника, а следа три. Значит, у них был пассажир. Вы знаете одного пассажира, которому очень нужно в ту самую сторону, что и нам. Это не вопрос, Кирилл. Вы знаете.

Ровный поморщился, потому что знал. Художник, заметив его мимические упражнения, постучал тростью в землю и произнес:

– И если я прав, а я, скорее всего, прав, бояться встречи со стражами порядка не стоит. Столько времени взаперти с Тенью не выдержит ни один мозг, ни одна воля. Теперь достойные представители закона не спросят у вас разрешения на оружие. Они вообще ничего не спросят – они такие же упыри, марионетки, с коими вы столь исчерпывающе познакомились в родном городе, – Понтекорво вздохнул и добавил: – Лучше бы нам встретить полицейских. Теперь же в армии Хозяина больше на двух бойцов.

Антиквар не успел никак отреагировать на ободряющий прогноз, потому что ход мыслей нарушил полный разочарования возглас Быхова.

– Вот же, а! Ничего полезного в салоне! Все унесли!

– А чего ты хотел, Слава? – спросил Бецкий не без ехидства, давя на кнопки жадности в капитанской душе. – У полиции оружие на поясах, пэпээсников здесь нет, значит, все свое ношу с собой и так далее, понял?

– Не понял! Не понял! Где здесь багажник открывается… Наверное… Ах да, вот! – что-то в машинном нутре щелкнуло, а крышка багажника подалась вверх.

Быхов, стремительный, как олень перед случкой, выскочил наружу и через миг нырнул в недра, лязгнув дробовиком. Из недр донеслось счастливое:

– Охренеть! Вот свезло!

– Все-таки что-то нарыл, чертов Плюшкин! – сказал Бецкий. – Ты давай поживее, а то мы так с тобой до ночи проковыряемся!

– Заткнись, товарищ майор! Смотри!

В руках капитана покоилось солидное ружье чрезвычайно старорежимного дизайна. Деревянный приклад веслом, толстое деревянное ложе во всю длину ствола с продольным желобом скрывало трубчатый магазин. Ствол утапливался в цилиндрическую коробку, которая возвышалась над прикладом, как угловатый надолб. Затвор сбоку, снизу окошко загрузки патронов. Ровный поискал глазами помпу, которую героям американских боевиков законы жанра велели лихо передергивать назад-вперед, и не нашел. А она напрашивалась.

Общее впечатление от оружия было как от старинного серванта: что-то очень тяжелое, крепкое и очень непрактичное. О чем Ровный и сказал, внезапно для самого себя перейдя с капитаном на «ты»:

– Не вижу, чему ты радуешься. Я ценю антиквариат, но… оно вообще стреляет?

– Это ты антиквариат! – обиделся Быхов. – А это «Браунинг Авто 5» в полицейском исполнении! Двенадцатый калибр, восемь выстрелов в магазине, девятый – в стволе! Самый надежный самозарядный дробовик в мире! Калаш во вселенной дробовиков! Да еще сделан здесь, в Бельгии, на фабрике «Герсталь»! Антиквариа-а-ат! Чтоб ты понимал! Хочешь, махнемся? Я тебе «Бенелли», а себе вот его заберу?

– «Бенелли»? Мне? Куда я его дену? – потрясенно спросил Ровный, слегка ошалев от перспективы тащить в прибавку к Макарову и шпаге еще и ружье.

Через десять минут антиквар, еще сильнее ошалевший, трясся в машине. Поверх парки его затягивал жилет, весь прошитый горизонтальными петлями, в которые было набито бессчетное количество пластмассовых цилиндриков. Еще сколько-то помещалось в четырех увесистых подсумках на животе и еще восемь в матерчатой обоймице, притянутой к прикладу широкими ремнями. Приклад стоял между ботинок, а в потолок уставился ствол проклятущего «Авто 5». Весил он не менее четырех кило, что для отвыкшего от армейских тягот торговца древностями было с перебором.

Торговец древностями дико потел, а с водительского места раздавалось восторженное зудение Быхова.

– Братан, с чего такая кислая физиономия? У тебя девяносто картечных выстрелов! Девяносто! И еще в допнике на заднице двадцаточка – я проверил! Штурмовое полицейское снаряжение! От свезло так свезло! Можно вторгаться в Польшу! Если не тупить, конечно! Осилишь?

– Успокойся, капитан, я стрелял из дробовика и в тире, и по банкам, и на охоту ходил, в моем бизнесе оно почти обязательно, но-о-о, – ныл антиквар, – конкретно это старье я держу в руках впервые, да и как я его со шпагой этой идиотской, с пистолетом, я сижу-то еле-еле!

– Ничего! Ничего-о-о! – чекист радостно подвывал. – Шпагу мы тебе по-самурайски перевяжем, а пистолет за клипсу на жилетик! Кобура-то тактическая, модная! Будешь пес войны! В натуре! Шпага, правда, за каким хреном при такой огневой мощи, я хэзэ, но если надо – все разместим!

– Ты точно псих!

– Ага, так мне сказали в военкомате, перед тем как записать в ВДВ! Га-га-га!

По аккомпанемент счастливого ржания начались проблемы, про которые ворчал старик в самом начале лесной дороги, если антиквару довелось все правильно расслышать, в чем не мог поклясться.

Открыл сессию умный телефон в держалке на торпеде. Экран его подернулся рябью, задрожал, а потом и вовсе потух, начисто игнорировав провод питания, вставленный в прикуриватель через переходник. Трубка просто умерла.

– Какого черта? – спросил Бецкий и пощелкал своевольное устройство ногтем.

Гаджет отвечать не собирался, зато его инициативу поддержал верный «Паджеро». Мотор вдруг закашлялся и заглох. Машина пару секунд шла накатом и замерла. Все попытки реанимировать движок поворотами ключа зажигания и даже трехэтажный мат ни к чему не привели. Двести лошадей, скрытые в шести цилиндрах под капотом, остались безучастны и немы. Стартер даже не думал схватываться – искры не было, машина умерла вслед за мобильной трубкой.

– Вот это, в самом деле, какого черта! – Быхов выдохнул и с видом покорности судьбе сложил руки на баранку.

– Добро пожаловать в Сен-Клер, – Понтекорво улыбнулся. – Ехали мы в правильном направлении. Теперь начнется самое интересное.

День стремительно уходил.

Солнце проваливалось в жирное, адское марево на западном пределе мира, который все еще не разродился дождем, хоть и намекал на такую перспективу дюжиной верных признаков.

Томно было.

Из поднебесья кузнечным молотом плющила жара, жарой исходила пропеченная за день земля, воздух недвижен и, казалось, не вдохнуть его, не пустить в легкие кислороду. Птицы ходили низко, а стрелки барометров тыкались в сектор «буря». Только лгали приборы. Не было ветра, дождя и грома с молниями. Природа мечтала о малейшем дуновении, но небесный купол не пятнало ни одно облачко, а все, что под ним, оставалось застывшим, как монолит.

По окоему огромного поля темнел лес, уже сожравший «Паджеро» вместе с перехватчиком федеральной полиции. Его черно-зеленый абрис здорово напоминал оскаленную пасть, ощетинившуюся щербатым частоколом зубов. Раскинутая подле равнина вздымала холмы и пологие всхолмья, за которыми приглядывали с вершин исполинские дубы.

Через поля вилась дорога, словно воскреснув вне полога лесного безвременья.

Ее хорошо видимая торная лента шла на закат, где, подсвеченный лучами солнца, чернел еще один абрис. Высокие шпили и крыши, башни и колокольни – на границе близкого горизонта притаился Город.

И не знали четверо друзей, вышедших из чащобы, куда смотреть – на цель путешествия, а это была именно она, или… на колонну издохшей техники. Колонна замерла между лесом и лугом, как мертвая змея, растянувшаяся вдоль обочины.

Быхов с оглядкой подошел к огромной угловатой туше серо-зеленого цвета в ржавых потеках и потыкал борт стволом.

– Это как понимать? Кто-нибудь мне объяснит? Это же, мать его, танк! Фашистский «Тигр»! Вон и кресты намалеваны!

– Не «Тигр», но танк, – объяснил кто-нибудь, а точнее, антиквар. – Всем известно…

Самому Ровному стало известно дня четыре назад в ходе исчерпывающей консультации Максима Сидорчука, посему он ощущал себя очень подкованным.

– …что «Тигр» появился только в 1943 году. Здесь нацисты выступали в 1940-м. Стало быть, это Т-3, Панцеркампфваген драй. Средний танк начала войны, серия F, причем ранняя. Посмотри, какая пушка маленькая – 37 миллиметров.

– Мне полегчало. А что он тут делает? И вон те коробки, кстати, что это?

– Это Зондеркрафтфарцойг 251, или БТР «Ганомаг», в кино не видел? Делают они, если ты внимательно слушал гражданина художника, то же, что и мы, – стоят. Во время наступления на Бельгию в этих местах исчез целый батальон вермахта. Надо полагать – это он и есть. Разведка пошла пешим порядком его искать и нашла, а заодно и город, после чего сюда отправили диверсантов, которые смогли захватить несколько объектов… хм-м-м, не вполне живых, но вполне подвижных. С этой-то колонны все началось. Потом парижское гестапо подогнало бургундские бумаги, немцы сопоставили хрен с носом и вот – мы здесь.

В тылу колонны замерли четыре танка. Чуть дальше упокоилась вереница грузовиков, тягачей с пушками на прицепе, полевых кухонь и чего-то еще, в сложном порядке разбавленная бронетранспортерами с характерным полугусеничным ходом. Вокруг стояло непонятное количество мотоциклов с колясками, как спутники вокруг планеты. Хвост милитарной гусеницы скрывался в лесу, голова высунулась на луг.

Странно, что техника не выглядела древними развалинами. В ней ощущалась невыразимая словами угловатая эстетика, былая мощь многосотсильных моторов, надежный броневой вес и громогласное могущество сотен пулеметных и артиллерийских стволов. Но жизни больше не было.

Не казалось, что «панцер» сейчас довернет башню и вдарит фугасом или расцветет на ней спаренный МГ. Невозможно было представить, как «Ганомаги» растворяют десантные отделения и оттуда сыпятся парни в фельдграу с закатанными рукавами под вопли «loss, loss, loss». Не взревут двигатели тупомордых «Фамо» и «Опелей Блиц». Все оставалось мертвым и безопасным даже на вид.

– Это добро под открытым небом уже семьдесят годков. Не скажу, что как новенькое, но как-то не так, как я себе представлял. Вон, даже резина не такая уж и растресканная, – сказал Бецкий и вопросительно воззрился на антиквара, раз уж он такой знаток.

– Окрестности Сен-Клера теперь – не совсем обычное место, – ответил вместо Ровного художник. – Здесь замерло время, но погода меняется даже тут. Дождь, ветер, перепады температуры…

Понтекорво повернулся к Быхову.

– …Поэтому вы, ротмистр, не сумеете воспользоваться, например, старым пулеметом. Я заметил, как вы на них смотрите, – не стоит пытаться. Механизмы, должно быть, сильно повреждены. Их можно отреставрировать, но для этого потребно время и инструменты. Времени у нас совсем нет.

– А гранаты? – быстро спросил капитан. – Гранаты хранили в хороших ящиках! Помню, мы пацанами еще под Ельней наткнулись на ящичек в засыпанном блиндаже. Все гранаты на карьере взорвали, ни единой осечки! Механизм у них куда как проще, чем у пулемета!

Не дожидаясь ответа, инквизитор побежал к ближайшему «Ганомагу», видимо, рассудив, что гранаты и десант друг от друга неотделимы. Вслед ему раздавался голос Бецкого, который говорил нечто вроде: «Смиритесь, это не остановить, он тащит все, что не приколочено, видели бы вы его квартиру, а тут не просто халява, а еще и оружие».

При ближайшем рассмотрении, а рассмотреть пришлось, потому как чекист увлеченно шакалил в забытой технике, выяснилось, что не все машины в прекрасном состоянии. Прекрасном, естественно, для артефактов людского труда, простоявших на вольном воздухе семь десятков лет. Артефакты людского труда подобной небрежности не прощают – слишком нежные. Если речь не о египетских пирамидах, конечно.

Деревянный борт одного «Опеля» был прошит пулями. Кто-то когда-то вдарил по нему щедрой очередью, которая оставила по себе ряд из дюжины дырочек с пощепленными краями. Правофланговый мотоцикл был опрокинут взрывом вместе с коляской и знатно закоптился – видимо, горел. Спалили и бронетранспортер ближе к центру колонны. В двух машинах от него у обочины стоял настоящий красавец – «Мерседес» W-150 с фарами в аэродинамических наплывах крыльев. Как пафосная и страшно дорогая легковушка очутилась в батальонной колонне – оставалось только гадать. Вряд ли подобный экипаж полагался комбату – не того полета птица.

Колеса порваны чем-то очень огнестрельным, стекла выбиты, в дверях следы очередей – машину вдумчиво расстреливали, как в американских фильмах про гангстеров времен сухого закона.

По всему выходило, что ребята Отто Скорцени (или кто отправился разбираться с таинственным городом) вынуждены были вступить в бой. Очень вряд ли батальон в 1940 году мог встретить здесь хоть кого-то, владеющего автоматическим оружием. Значит, диверсанты палили по собственной крестоносной колонне, выборочно и вдумчиво. Было, то есть, в кого и зачем, ведь те ребята отличались чем угодно, но не дуростью.

Ну, или антиквар чего-то не понимал, что, кстати, не исключено.

Наконец, из десантного отделения одного из «Ганомагов», где как раз промышлял Быхов, на траву полетела пара траченых временем ранцев, а вслед показалась и сияющая физиономия.

– Есть! Вот! Нашел! – инквизитор принялся тянуть наружу зеленый ящик.

Ящик был нелегким, но капитан осилил без посторонней помощи, принявшись жестами звать своих. На облупленном жестяном корпусе все еще читались буквы, выписанные под трафарет почти век тому: Stielhgr 15/24.

– А, ну как? Смотри, даже чекухи целые! – чекист принялся уродовать губы незнакомым языком: – Штиел хгр… ханд граната. Стальная ручная граната – все понятно. Пятнадцать-двадцать четыре? Их там пятнадцать или все-таки двадцать четыре? Лучше бы двадцать четыре!

– Стальная было бы Stahl – шталь. А тут штиль – рукоятка, – перевел подкованный антиквар. – И, наверное, все-таки, пятнадцать – больше сюда не влезет. Двадцать четыре, значит, как мне кажется, М-24 – марка изделия. Или я не знаю.

– А-а-а! Гляди ты! Разбираешься! С рукояткой – значит, те самые фрицевские «колотухи». Мы их проходили, да! Со шнуром в рукояти! Помним-помним! Убойные они, говорят, страсть! – и Быхов взялся отворять запоры.

В чемодане нашлись именно они – изделия сумрачного тевтонского гения, похожие на булавы с деревянными ручками. Маркировка на корпусах, помимо необязательного, сообщала: 4 Sek – задержка четыре секунды. В специальном отделении хранились запалы, которые Быхов незамедлительно начал вкручивать. А потом, распихав изготовленные изделия по ранцам, один отдал Бецкому и сам снарядился парочкой за пояс подвесной системы.

– Вот теперь повоюем! Без гранаты солдат – не солдат, а недоразумение. Нынче же не то, что давеча!

– Ты собираешься что, пулеметные гнезда зачищать? Или как? – скептически поморщился Ровный. – Сомневаюсь, что у них тут есть такое.

– Сомневаюсь, что местные, кем бы они ни были, в курсе, какой этот мандарин на вкус и что с ним делать! – отрезал капитан. – Хватит уже трещать, вон сколько времени потеряли! Веди, отец, а то мы до ночи проваландаемся. Что-то мне не охота блукать здесь по темноте!

Трое друзей переглянулись, озадаченные сентенцией насчет потерянного времени, будто бы это они, а не Быхов, битых полчаса разъясняли чужую технику на предмет содержимого. Инквизиторы попрыгали, привыкая к весу ранцев и расположению гранат на жилетах, и маленький отряд канул между холмов, двигаясь вослед солнцу. И некому было воззриться на опустевший луг, кроме деревьев и чернеющих вдали шпилей и колоколен.

Впрочем, сиротой колонна только казалась.

Товарищи, занятые трофейным вооружением, не обратили внимания, что в пыли под «Ганомагом» что-то лежит. Оно зашевелилось, и на дорогу выползла рука в серо-зеленом сукне и со сдвоенным шевроном обер-ефрейтора. Рука продолжала двигаться, перебирая пальцами, сгибаясь и разгибаясь, как червяк, показавшись целиком. Плечо оканчивалось жутким обрывком с торчащими костями.

Дверца «Мерседеса» дрогнула, растворилась, и наружу выпал человек, улегшийся на земле лицом вниз. Точнее, нечто, когда-то бывшее человеком. Грязный мундир в потеках давно засохшей крови был прострелен в нескольких местах. В салоне валялась забытая фуражка, но погоны с двумя желтыми ромбами поверх витого серебряного шнура ясно указывали, что их хозяин ходил в чине полковника.

Оберст вытянул ноги из «Мерседеса» и, пошатываясь, встал во весь рост. Лицо его – не лицо, а кошмарная маска, обтянутая пергаментной кожей, дрогнула, скривилась, пойдя морщинами, глаза открылись. И ничего в них не было, кроме бесконечной тоски и злобы.

Товарищи стояли на набережной, глядя на деревянный пирс, здоровенный паром с воротом и уходящей на другую сторону реки веревкой и домик, казалось, вырубленный из той же заготовки, что и причал. Островерхая двускатная крыша едва не сияла вычищенной черепицей, дощатый настил и набережная перед ним были тщательно выметены, и даже металлические части паромного ворота – без намека на ржавчину. Все это было так непохоже на только что виденный пейзаж, что стоило удивиться. На закуску в оконце, забранном в частый переплет, теплился… огонек. Вот на него-то отряд и уставился в недоумении.

Позади остался марш через безмолвие и пустоту.

Поля, заросшие травой без следа людского пригляда; пугающий пригород с сотней почерневших каменных домов и сараев с кое-где провалившейся кровлей. Виднелись окна с маленькими мутными стеклами в свинцовой оплетке, двери на петлях, ржавых до последнего предела, покосившиеся тесаные ступеньки. И ни следа, ни звука, лишь ветер, который к вечеру решил-таки заступить на вахту, гонял по гулким улицам палые листья.

В застройку Понтекорво не сунулся. Почти весь путь он проложил в обход – вдоль реки – прямиком до переправы. Не хватало еще застрять посреди узких улочек, если хозяева домов проснутся и решат выйти наружу. Инквизиторам памятен был короткий анабазис из Лесотехнического парка, когда их окружила толпа тварей. А сколько их могло ожидать в немых до поры домах? Без стрельбы не обойдешься, оповещать же о своем присутствии заранее было явно неразумно.

Посему маршрут художника все молчаливо одобрили. Хотя по окоему реки не шли – крались, насторожив оружие.

И вот теперь чистый домик да свет в окне. Только дымка над трубой не хватало для полного уюта.

Чекисты переглянулись, поглядели и на Кирилла, а потом все трое – на Понтекорво. Тот пожал плечами и, будто ничего другого и не предполагалось, зашагал к дому, не без изящества пристукивая в настил тростью. Оказавшись подле дверей, он тростью же и постучал.

– Рехнулся дед, – прошипел Бецкий, сжав для уверенности дробовик. – Как есть рехнулся!

Помянутый дед отступил на пять шагов, а в доме послышалась возня, и дверь открылась. На крыльце показался высокий сутулый человек.

Человек.

Не клыкастая морда злобного монстра, вся в крови, как можно было подумать.

Человек.

Будто бы только со съемочной площадки низкобюджетного кино на историческую тематику.

Вот только выглядел он не случайно отобранным артистом массовки, которому выдали непонятные шмотки, а до предела настоящим. Подлинным. Длинные спутанные волосы невнятного серого цвета спадали до плеч из-под войлочного колпака, а несколько прядей выбились на лицо – худое, костистое, если не сказать изможденное. Одет он был в долгополую – ниже колен – коричневую тунику грубой шерсти в катышках, стоптанные сапоги и длинный плащ, накинутый на плечи, словно его мгновение назад подхватили, чтобы выйти на улицу.

Отчаянно хромая на левую ногу, неожиданный человек спустился с крыльца, не обратив ни малейшего внимания на три ствола, вскинувшиеся при его появлении. За ним из двери выскочило отвратительное пегое существо, которое только из огромного уважения к собачьему роду-племени можно было назвать собакой. Хозяин дома вцепился взглядом в четверку друзей. Глаза у него оказались внимательные, острые. Если самому человеку на вид светило лет пятьдесят, а то и все семьдесят, очи были совершенно юношеские – ясные и блестящие.

Товарищи молчали, лишь художник отвесил манерный поклон, взяв шляпу на отлет.

«Как мушкетер какой, честное слово», – подумалось антиквару.

Хозяин, похоже, удовлетворил первое любопытство и заговорил. Хрипло, будто давно не пользовался этим даром эволюции и сильно отвык. Он произнес фразу на языке, который мог быть только французским, но без единого знакомого слова, оборота или даже интонации. А Понтекорво ответил, без запинки, сразу, ловко сплетая незнакомую речь. Человек помолчал, а собака препротивно тявкнула, оглядев гостей, причем глаза ее оказались разного цвета – зеленого и беспросветно черного. Наконец, хозяин заговорил вновь и вновь получил ответ художника. Завязалась беседа.

– Что они лопочут и кто это вообще? – прошептал Бецкий, обескураженный ненормальностью, полной неожиданностью мизансцены.

– Это паромщик, я не уверен, но он отговаривает ехать через реку. Не хочет везти, – так же тихо ответствовал Ровный. – Это старофранцузский, да еще какой-то диалект, я на таком читаю со словарем, но никогда не слышал.

Диалог длился минут пять или три – никто не засек времени.

Понтекорво, прервав беседу, сказал спутникам:

– Господа, надо заплатить за перевоз. Нужны мелкие монеты – по две за каждого.

– Какие монеты? – спросили хором ничего не понимающие чекисты.

– Любые. Ему все равно. Бумажных денег он не признает – только металлическую мелочь.

Ровный с трудом – мешалось снаряжение, которое пришлось расстегивать, залез в нагрудный карман парки, где спрятал паспорт и деньги, достал, наконец, портмоне. Порывшись, он извлек восемь желтых кругляшей, где значилось достоинство в десять евроцентов.

– Этого хватит? Вот, припас, думал, зачем, а пригодилось, – сказал он, против воли оправдываясь.

Художник молча передал звенящую пригоршню паромщику, который еще раз обвел друзей взглядом и махнул рукой.

Жест вне времени и языковых барьеров: прошу за мной. И, все также хромая, побрел отвязывать плот, а вместе с ним – отвратительный пес.

Ворот, повинуясь руке паромщика, выбирал канат. За леерами текла Уаза. Перед с каждом оборотом приближался к городу на другом берегу. Дома его, казалось, горели в лучах заходящего солнца.

– Как он вообще выжил вместе с собакой в этом месте? Ведь если тут в самом деле полно этих… упырей… – спросил Быхов, ни к кому не адресуясь.

– Это же паромщик, а паромщик всем нужен, – просто пояснил Понтекорво.

– Исчерпывающе. А отчего такой долгий треп? Неужто торговались?

– Нет, он просто дал понять, что обратный проезд будет стоить гораздо дороже.

– Борзеет! Ничего, сунем ствол – повезет и бесплатно, как миленький.

– Не думаю, что это разумно и вряд ли так просто.

– А где ты наловчился этой тарабарщине?

– Классическое образование, ротмистр.

Так они общались, глядя на приближающийся город. А Ровный так и этак вертел первую фразу паромщика, гадая, верно ли запомнил, а если так, то насколько правильно удалось понять на слух: «Желаю здравствовать. Неужели это снова вы?»