Просыпаться Филиппу де Лалену не понравилось. Он и засыпал-то накануне с видимой неохотой, зная, что утро принесет семь казней египетских. Болело все, наверное, только ресницы не болели. Прежде всего ребра. Молодому рыцарю снился сон, будто злые люди воткнули ему в грудину раскаленное шило, отчего он стонал и метался на войлоке, уложенном поверх сена на деревянном полу денника, который заменил ему спальню. Когда не с первой попытки удалось открыть глаза, оказалось, что не совсем сон это был.

Болели натруженные суточным вояжем в доспехах плечи, болел зад, набело отполированный о боевое седло, хотя, казалось бы, половину жизни провел он в этом седле, а все едино – финал похода выдался куда как нелегким даже для сильного и привычного ко многому рыцаря. Хуже всего вышло с головой. И вовсе не с челюстью, куда его приголубил Вилли Хренодуй. Быстрая инспекция выявила, что голова весит, как пушечное ядро, а виски прежестоко ломит.

О-о! Эта примета была хорошо знакома Филиппу с детства – явный звук шагов подступающей болезни. Кстати, глаза удалось разлепить не вдруг, потому что слезились они без всякой меры. Еще один признак.

«Все-таки простыл. Как не вовремя! И куда меня черти понесли, а? Что мешало сослаться на рану да уехать в имение?! Мол, так и так, ваша милость, нездоров. Остаюсь вашим покорный слугой с уверениями бесконечного почтения. Засим прошу простить, вынужден оставить войско. Валялся бы за полдень на перинах, дул пряное вино, заедая карпом в сметане».

Побрюзжав так про себя, Филипп скинул в сторону плащ, скатился с временной лежанки и встал. Натруженные колени мстительно хрустнули, требуя еще хоть немного отдыха.

Огляделся.

Спальное место де Ламье пустовало – двужильный германец, не смотри что почти старик, вскочил раньше всех и теперь наверняка тянет службу. У противоположной стены сопел друг Жерар – этот может спать где угодно и в любом количестве, только дай. На полу вровень с плечом молодого человека валялась открытая пухлая тетрадь. Явленые миру страницы были исписаны на две трети. Беглого взгляда на отвратный почерк хватило для опознания каракулей – этак выводить умел только де Сульмон, право слово, чуть лучше аптекаря с улицы Вознесения в Брюгге. Еще взгляд – и стало ясно, чем именно юноша извозил бумагу: тетрадь была заложена гусиным пером, а подле нее стояла походная чернильница.

«Интересно, что такое он все время пишет? И как много! Больше половины – целую книжку успел насочинять!» – удивился Филипп, но выяснять подробности было некогда.

Пришла пора привести себя в служебное состояние.

Очень кстати у изголовья громоздились доспехи, уже вычищенные и протертые маслом. Сцапал ножны, обвитые перевязью, потянул наружу меч – плоскости блестели, даже лезвие было поправлено точильным камнем. Видать, расторопный паж Жано постарался, пока шеф почивать изволил. Его заботами объяснялось и отсутствие вчерашних вымокших тряпок, начиная с гамбезона, заканчивая чулками, которые сохли, скорее всего, над походной жаровенкой, вверенные пажеской заботе.

Чистая смена одежды нашлась тут же – на седельной сумке, аккуратно сложенная возле пары сапог отменной кордовской кожи. Поглядел на меч в руке – кисть нехорошо подрагивала. Водворив оружие в ножны, де Лален тяжко вздохнул, помотал головой, как конь, и принялся одеваться. Смертельно хотелось облегчить мочевой пузырь, но не сверкать же среди подчиненных голыми ляжками?

«А все же нехорошо, что за мечом ухаживал не я. Надо бы высказать Жано порицание. Но неполное. Все-таки расстарался, пока я был без сознания», – решил Филипп, облачившись, и пошел будить Жерара.

Это дело, как заведено, вышло непростым. Друг вообще отказался сотрудничать, и пришлось решительно вылить тому на голову полфляжки воды – испытанное средство. Де Сульмон грозил расправой, призывая громы и молнии, фыркал, но неуклонно расставался с негой Морфея. Пришло время позаботиться о себе, а точнее, о том, что плескалось внутри, намекая, что не худо бы оказаться снаружи.

Филипп вышел из денника в коридор и, остановив метнувшегося к нему бойца воздетой рукой, устремился в дворовый садик. Там журчание струй, бивших в ствол дерева, вернуло легкость и настроило на служебный лад. Втянув носом воздух, рыцарь обнаружил, что он куда как несвеж. По всему получалось, что весь личный состав сходил во двор малым способом раза по два, все как один. Странно, что следов способа куда большего не обнаружилось. В любом случае это безобразие надо было пресечь и вообще – заняться делами.

– Расскажи мне, родной, где у нас отхожее место? Должно же быть в этом нужнике отхожее место? – обратился он к тому самому лучнику, который собирался прервать его бросок к облегчению.

– Так, вашество, тама! – тот махнул рукой в противоположный конец конюшни и осклабился.

– Ага, значит, отхожее место в наличии. Ты же дежурный, так? Расскажи мне теперь, дежурный, почему весь сад зассан? Еще и полудня нет, а несет так, будто вы собрались стену подмыть! – посетовал де Лален, вовсе упустив из виду собственные усилия на этой почве.

Лучник осклабился еще сильнее, даже щетина захрустела, и пояснил:

– Воняет там, страсть! Если что серьезное, ну, большое… если посрать, одним словом – тогда туда, потому как куда деваться? А малую нужду приятнее на вольном вольдухе, если вы понимаете, о чем я, мессир рыцарь.

Де Лален против воли восхитился просторечным «вольдухом», но пагубную практику велел пресечь, ибо на сколько дней застряли, всем невдомек, а с такими делами есть риск изгадить округу до среза воротного косяка. Попеняв таким образом, рыцарь расспросил об устройстве пункта временной дислокации, и лучник в меру понимания просветил.

– Амуничник решили не делать. Всю сбрую каждый сложил при своем деннике, так быстрее собираться, если что. Мессир Уго распорядился, во-о-от, значит. Паж вашей милости и нашенский паж Дуду забрались вон в то стойло и там, значит, латают снаряжение, кому какое надо. Рукастые они оба два – загляденье! Мессир Уго с нашенским старшим, с Анри, значит, взяли людей и обходят дом, стену и ратушу снаружи. Остальные на постах или дрыхнут тама – на сеновале. Такие дела, вашество.

– Ага… такие дела… – Филипп задумчиво уставился в полутемный коридор, с обеих сторон пронизанный тусклыми столбами света, что лились из окон денников, и внезапно похолодел, до того ему не понравилось одно очевидное, но до сих пор не понятое обстоятельство. – А почему нет лошадей? Где лошади?

– Лошадей нету? – лучник аж в затылке зачесал, ибо лошадей имелось в пропорции, о чем они и возвещали, переговариваясь на незатейливой своей лингве, фырком, всхрапом и перестуком копыт.

– Да-да, лошадей! Это, – де Лален обвел взглядом конюшню, – наши, отрядные, мы их с собой привели. А где местные? Из бургомистрова хозяйства, ратушные и так далее? Горожане, кто поумнее, здесь своих ставили на постой, помнится. И? Где они?

– А! Местных нету! – обрадовался лучник такому четкому пояснению и, пригнувшись к рыцарю, добавил, вроде как по секрету: – Тутошний амуничный склад полнехонек. Седла, оголовья, недоуздки, вальтрапы, потники, всякие запасные путлища, подковы – на целое стадо. Ну, мы подрезали кой-чего по мелочи… А лошадей – ни одного человека!

– И куда они делись, скажи на милость?

– Кто? Я?! А я не знаю! – пожал плечами гвардеец.

– Плохо, – Филипп собрался было кивнуть, но вместо этого закашлял.

Боль в груди немедленно вернулась на боевой пост, снова воткнув раскаленное шило, забытое было после пробуждения. Де Лален отмахнулся от лучника, который подскочил помогать, и зашагал вглубь помещения, потирая расшалившиеся ребра.

Ночью сквозь пелену усталости (круги плавали перед глазами) рыцарь не разглядел, что интерьер был далек от порядка. Часть стойловых дверей покосились на петлях, у пяти или семи не было щеколд. Присмотревшись, Филипп убедился, что они вырваны с корнем. Заглянул в один из денников, где сразу же пришлось отпихиваться от не в меру дружелюбного коня, который немедленно заблестел глазом и полез проверять – не принесли ли ему чего-нибудь вкусного. Дверь несла изнутри следы могучих ударов чем-то тяжелым, аж щепа полезла.

– М-да. Давайте догадаемся, чем же это били? – вопросил молодой рыцарь, глядя в честные конские глаза.

– Фр-р-р! – сказал конь и затряс головой, будто извиняясь за свой скудный умишко.

– И зачем я тебя приволок в это гнусное место, дружище?

– Совсем дошел! С лошадьми разговаривает! – сзади обнаружился де Сульмон, улыбаясь во все зубы. – У-у-у, брат Филипп, надо сказать, ты исключительно дерьмово выглядишь. Краше в гроб кладут!

– Краше, краше! Чувствую я себя еще хуже, можешь не сомневаться! – проворчал рыцарь и вышел из денника.

– Болит? – Жерар вознамерился ткнуть пальцем в грудь, где, по его мысли, и таилась главная причина нездоровья, но вовремя передумал.

– Болит у меня не здесь! Предчувствия у меня омерзительные. Внутренний голос доконал.

– А это язва желудка! У моего деда так начиналось. Думал, внутренний голос, а оказалось – язва!

– Что-то у тебя настроение подозрительно хорошее, друг Жерар!

– Кой черт хорошее! Я голоден, как волчище, и готов сожрать коня! Я не я, если сейчас не добуду завтрак! Или придется жрать коня, честное слово!

Поразившись такой витальности юного спутника, Филипп признал, что перехватить горяченького было бы очень кстати. Не успели товарищи направиться в противоположный конец конюшни, где ближе к воротам квартировали пажи, а значит, было кого озадачить готовкой, как де Лален встал, словно налетев на стену.

– Ты чего как ушибленный? – спросил Жерар.

– Сожрали. Очень может быть, что и коня, – ответил рыцарь, надо признать, не очень понятно.

– Чего-о-о?

Жерар расставил руки, являя полное удивление, но, проследив взгляд друга, внял. И дурак бы внял, а дураком де Сульмон не был. В конце ряда денников, почти у самого сеновала, на половицах, на стене читалось пятно. Плохо различимое в полумраке, но более чем явственное. В добрый туаз длиной. Как не заметили его десятки глаз, скользившие мимо со всем равнодушием и невнимательностью! Это могла быть только кровь, щедро выплеснувшаяся из чьих-то рассеченных жил, но успевшая впитаться в поры дерева и дочерна высохнуть.

– От дерьмо! – ругнулся Жерар, не отринув, однако, идеи покушать. – Сперва – завтрак. После – перевязать тебя, и даже не спорь! Потом – разбираться со всем этим безобразием! И-и-и да-же не спо-орь!

– И зачем я тебя приволок в это гнусное местечко, дружище? – повторил давешний вопрос Филипп, не думавший спорить.

Откушали чем Бог послал.

Молодой рыцарь, не понаслышке знакомый с обеспечением войска на походе, отлично знал, сколько провианта могут освоить сорок с лишком взрослых крепких мужчин, вынужденных тяжко работать. Сугубо он разбирался в отменном аппетите ездовых, вьючных и боевых коней. Доедая кусок сала с пучком слегка приунывшего лука, Филипп вне всякой связи с явно нехорошими, точно мутными и в любом случае – гнусными делами в городе подумал, что скоро будет радоваться ломтю черствого хлеба. Припасы, взятые на последнем постое, могли обеспечить отряд еще дня три, а при очень экономном расходовании – пять.

Пробавляться впроголодь не хотелось.

Пилюля против этой напасти была одна, а точнее – две.

Первое: очень быстро свернуть аудит в городе, ретировавшись в места куда более дружелюбные. Второе: встать на довольствие господина бургомистра, а точнее, доктора Игнасио Хименеса, раз он так борзо и самочинно занял градоначальное кресло.

Что будет, когда хлеб, просо и прочая колбаса с чесноком иссякнут, де Лален тоже прекрасно понимал. Через сутки подчиненные задумаются, а через двое – додумаются. До чего? До насильной экспроприации пищи у горожан. Даже вышколенные и верные лучники Службы Тела начнут шарить по домам и амбарам, не говоря о горлорезах Петрония, которые в смысле воинской дисциплины никаких иллюзий не внушали.

Вспомнив об этой братии, Филиппу пришлось признать: насчет двух суток размышлений он хватил. Край – полдня, а после начнется сперва аккуратная, а потом и безудержная фуражировка, а точнее – мародерство. Насмотрелись на такое и наслушались. Туда, где расцветает курохват, обязательно приходит гибель дисциплины, а за ней и массовые изнасилования. Кто-нибудь обязательно вступится за дочку, соседку, жену, а солдаты в благодарность сунут герою под ребра фут точеной стали. То есть поножовщина гарантирована.

Нарваться на уличные бои с целым городом, где нет-нет, а две сотни решительных мужиков да найдется, не улыбалось. Уж какой тогда аудит и тем паче – карантин. Ноги бы унести!

Что-то такое рыцарь изложил другу Жерару, пока тот на диво сноровисто накладывал повязку. Юный шалопай оказался не только способным фельдшером, но и ситуацию растолковал более чем доступно.

– Согласен! Застрять в этой дыре без жратвы – это не дело! Поэтому напиши записку, а я пойду и проясню насчет довольствия у испанского этого докторишки. Ты же бери Уго и с десяток парней порасторопнее да прогуляйтесь по городу. С одной стороны, повыспросите, где тут можно честно купить провизии за звонкие денье Его Светлости. С другой стороны, разведка – надо же понять, что тут вообще творится? И как можно скорее, потому как едьба во всем городе скоро кончится, ее же не подвозят из-за карантина этого чертова!

– Смотри-ка, соображать начал! – восхитился Филипп, заодно порадовавшись «едьбе», которая удачно дополнила недавнюю «вольность вольдуха».

– А то, это вам не герцогский аудит, тут головой работать надо! – ответил Жерар, подавая камизу и дублет. – Кстати, вспомни его, а вот и Уго!

Вослед каламбуру в конюшню и правда ввалились ребята Анри Анока, сам лейб-лучник и Уго, наполнив помещение бодрым топотом и дежурными разговорами служебного свойства.

– Проснулись, лежебоки? – рыкнул германец. – Думал, за полдень проваляетесь!

– Скажи мне, пожалуйста, как вы умудрились проглядеть здоровенное пятно кровищи там у сеновала? – спросил де Лален, застегивая дублет.

– Это вы просмотрели! – ударение на вы. – Я же со вчера думаю, что бы это значило и куда, мать их, делись все бургомистровы кони.

– Чего тут понимать? Зарезали кого-то. Уж очень много натекло, – высказался де Сульмон.

– Дурак! А то без тебя никто не догадался, что зарезали! Кого зарезали, ты знаешь? За что и при каких блядских обстоятельствах? – грубиян немец постучал кулаком в собственный нагрудник, а потом показал пальцем в направлении жераровой головы, явно намекая на ее пустое содержимое.

– Подумаешь, «за что», как будто в наше время обязательно должно быть какое-то «за что», могли и просто прирезать, – юноша сделал обиженный вид и протянул Филиппу меч, которым тот немедленно и перепоясался.

– Ты почто с самого утра влез в доспехи? – спросил бургундец. – Вроде бы война не намечается!

Де Ламье и правда щеголял в гамбезоне с кольчужными полурукавами, кирасе, из-под которой виднелся ворот кольчатого же горжета, и в латных рукавицах. Шлемом, наручами и поножами немец пренебрег. А вместо шлема на голове красовалась черная шапочка с отворотами.

– Кто-то же должен! – пожал плечами Уго, а Филипп поделился свежеразработанной стратагемой о рейде в город и одновременном посещении самозваного бургомистра.

– Толково. Что-то такое я и сам собирался прописать. Вот только справится ли наш молодой балбес? Оставлять его на хозяйстве за старшего? Это неразумно, чтоб меня черти взяли.

Жерар заявил протест, де, ради какой причины его держат за совсем полного недоумка. Филипп, резонно заметив, что за старшего останется многоопытный Анри, сообщил, что на долю юноши выпадут только переговоры насчет пищевого довольствия, что тоже важно, но уж как-нибудь осилит, ибо резон от души покушать для молодого растущего организма – сильный стимул. Уго в целом согласился, но перспектива прогулки по городу в компании всего десятка в восторг его не привела.

– Возьмем половину лучников, половину кутилье нашего любезного Анока, пару жандармов с оруженосцами – уж очень они убедительно выглядят. А еще королевского поверенного – для гарантии. И пусть с нами пройдется наш собственный испанский доктор, месье Гектор, мать его, Аурелио – не хочу оставлять эту публику без присмотра. Скажем, так, мол, и так, вдруг да потребуется медицинская помощь, а кто ее окажет, если не он.

В конце тирады дверь денника, или теперь временного штаба операции, скрипнула, явив собранию круглое лицо Петрония.

– И меня возьмите, хм-м-м, погулять! – пропищал он. – М-да, засиделся, хочу с вами.

– Куда же мы без тебя, эх, – недовольно вздохнул Уго, сообразивший, что хитрый толстяк подслушивал, а потом улыбнулся и сказал Жерару: – Нет, не совсем полный.

– Что не совсем полный?

– Не совсем полный недоумок, ты, как мне кажется, просто недоумок, но подающий надежды. И вот еще что, всех касается. Мы здесь не на променаде. Давайте серьезно, пойдем гулять тяжелыми.

– Хм-м, да, слушайте старого умного человека. Нежности в нем ни на полденье, а дело говорит! – сказал Петроний и тонко захихикал.

Жерар отправился собирать людей, а Филипп, скривившись от боли в ребрах, гаркнул на полконюшни, чтобы паж Жано пособил с облачением в железо. Пока собирали и собирались, голову де Лалена начисто покинула мысль о писанине его юного друга. Забыл выспросить, что там сочиняет Жерар, а, наверное, зря.

Сен-Клер днем… изменился.

Но вряд ли кто мог сказать, что в лучшую сторону.

Он больше не пугал, как ночной порой, но лучше бы пугал. На улицах ощущалась какая-то жизнь, но вялая и пугливая. Там хлопнет дверь, или согбенная под весом корзинок просеменит женщина от двери до двери, здесь пара крепких мужиков в сермяге примется ломать шапки при виде вооруженных людей в ливреях Его Светлости. Вовсе не то, что ждешь увидеть на улицах вольного торгового города на реке. Не самого, кстати, мелкого.

Увязавшийся с разведкой шотландец не преминул сообщить, что в Англии, и тем паче – в родных его краях, Сен-Клер и вовсе сошел бы за крупный, столицу шира, не меньше. Это если изъять из сравнения Лондон с Эдинбургом, конечно. В Эдинбурге проживало тридцать, что ли, тысяч, а в Лондоне все пятьдесят – уж какие тут сравнения.

Синклер тоже оказался не из ленивых, хотя распоряжения Уго и даже де Лалена мог смело игнорировать – не были они для него начальством. Попутчиками – не более. Однако королевский поверенный напялил полудоспех без поножей, а на плече нес грозный двуручный топор на пятифутовом древке.

Филипп невольно восхитился запасливостью брата рыцаря. Дипломат, а смотри-ка: прихватил с собой сменный легкий шлем – полукруглую каску с квадратными наушами. Будто не в посольство собирался, а от души повоевать. Вот зачем человеку в посольстве полные латы, да еще с разными аксессуарами на подмену?

От логичного развития сего тезиса бургундцу стало неуютно, и он отринул непрошеные мысли. Да просто от того, что шотландец ему нравился. Немногословный, крепкий и, как бы это сказать? – надежный. После боя в деревне, где сир Джон стальной башней закрывал пролом в баррикаде, а разбойники разлетались из-под его секиры, как снопы сена после покоса, Филиппу было куда покойнее, когда рыжий воин прикрывал его с фланга. Мало ли что, в самом деле?

На вполне реальную возможность этого самого «мало ли чего» город намекал всем своим видом. Слишком здесь тихо, малолюдно и душно.

«Натурально, будто гроза собирается!» – подумал де Лален.

На небе, впрочем, не было ни облачка и день, без шуток, грозил превратиться в очередную пекарню, каковая успела надоесть за все время с самого начала похода на Монлери. Зато Филипп отличненько навоображал горожан, которые собираются с тесаками, пиками и арбалетами под прикрытием высоких домов. Для чего? Ума большого! Чтобы пустить кровь, а как иначе?

Впрочем, препаскудное свое настроение вместе с предчувствиями рыцарь легко списал на подступающую простуду, усталость (без шанса как следует отдохнуть в ближней перспективе) и постоянное нытье в ребрах, то и дело сменявшееся резкой болью. Все-таки многодневная скачка и разные незапланированные прыжки в доспехах с единственной целью: не умереть – должны, просто обязаны были настроить рану на мстительный лад. И они настроили, получите, распишитесь.

– И куда мы так бодро топаем? – поинтересовался испанский доктор и магистр искусств.

Филипп и верный Уго шагали в голове колонны, во второй шеренге расположились Синклер, Петроний и сеньор Аурелио. Центр составили пятерка лучников и трое кутилье Анри Анока, а замыкали отряд жандармы со своими сержантами и оруженосцами.

– Хм-м-м… – ответил шотландцу жирный кабатчик.

Де Лален хоть и не видел, что там сзади, но мог поклясться, что итальянец почесывает пузо, а глаза его не выражают, как обычно, ничего.

– Содержательно! – сказал сир Джон.

– Откуда пришли вчера, туда и сегодня – в порт. Если есть порт, все новости там, – пояснил Филипп. – Кроме того, у пристаней склады, можно поинтересоваться закупкой провизии. Оттуда сделаем круг, покормим глаза и направимся во второе место, где новостей всегда много.

– А это где, простите? – не успокаивался доктор и магистр.

– Ха! В кабаке, где же еще! Ха-ха-ха! – де Ламье, хохотнув, оглянулся на непонятливого испанца.

– Хм-м-м, да, – Петроний по-прежнему был весьма содержателен.

– А это где, позвольте узнать? Город не так мал, таверна здесь явно не единственная.

– Прямо там, где на нас ночью прыгнул этот чертов ушибленный, как его, беса, зовут? Словом, прямо у площади. Там, как я помню, отличное просторное заведение, в самый раз для кучи людей, а значит – новостей, сплетен и слухов. Нам сгодится, – Филипп опять раскашлялся.

– Отчаянный вы человек, сир, раз собрались в дорогу с такими-то кашлем. Говорю как врач, вам необходимо лежать и пить горячий отвар. Могу поспособствовать.

Бургундец запретительно поднял руку, отняв ее от рукояти меча.

– Благодарю, тронут вашей заботой, но – я справлюсь.

– Хм-м-м… – сказал Петроний.

Филипп же отметил про себя это самое «хм, хм, да», которого за итальянцем ранее никогда не замечал. По крайней мере, не в таких количествах – кабатчик любил изъясняться без словесных излишеств, но крайне точно и связно.

Итак, кабатчик, который на самом деле имел какую-то еще профессию, хмыкал, доктор занимался расспросами, Уго по привычке отпускал тяжеловесные тевтонские шутки свойства или похабного, или мрачного, или мрачно-похабного. Бойцы отряда били брусчатку башмаками и сапогами, доспехи позвякивали, а солнце играло на шлифованной стали. И до того решительной силой казались почти два десятка вооруженных мужчин, что Филипп решил: аудит, быть может, имеет шансы на успех.

Склады у пристаней приветствовали новоприбывших открытыми дверьми. Открытыми? Вернее сказать, незапертыми. Внутри ближайшего де Лален обнаружил длинные ряды полок, выстроенные шеренгами. Ярусы гнулись под весом мешков, ящиков и сундуков. При дверях за конторкой сидел человек в черной рабочей тунике, похожий лицом на кролика. Кролик молча таращился в стену, а когда увидел рыцаря, трижды моргнул и, подскочив на стуле, умчался куда-то вглубь склада.

– А, милейший! – успел сказать Филипп, просительно протягивая руку, но ответом ему послужил лишь затихающий топот.

Гоняться за странным дядечкой, грохоча латами, в лабиринте стеллажей – дело тухлое. К тому же бургундец не имел представления, куда именно порскнул служащий, быть может, на второй этаж? Или затерялся среди тюков (и был таков), не испытывая жажды общения?

Кстати, с какой целью унесся чернорубашечный, Филиппу тоже было невдомек. Разом попытались вернуться мысли о Танатосе, сиречь смерти от рук предполагаемых инсургентов. Ну, это, конечно, чушь. Но и уронить на себя по неловкости с местного поднебесья двухквинталовый ящик не улыбалось.

Словом, Филипп только руками развел.

Это движение разом прокомментировали Уго и шотландец, ввалившиеся в здание вослед шефу.

– Зря вы его упустили, сир! Можно было хорошенько надавить! – это Синклер.

– Точно, я бы из него все говно надавил! – это, понятно, де Ламье.

– За тобой не заржавеет, Уго! Только, где его теперь прикажете искать? – огрызнулся Филипп, с досадой прихлопнув по ни в чем не повинной конторке, из-за которой слинял служака-кролик.

– Вот именно. Где теперь его искать прикажете? – подтвердил наблюдение шотландец и оперся на собственный топор, сделавшись до ужаса контрапостным.

Искать, однако, никого не пришлось. Из складского полумрака раздались шаги, и перед троицей латников предстал солидный господин. Длинный складчатый гоун в златотканых акантах, пухлые руки заложены за пояс – шелковая стропа, усеянная серебряными бляхами в фигурной черни и жемчугах. Весь его вид намекал: со мной можно иметь дела, а вот с вами? О том же во весь голос говорили внушительный кошель на позолоченной раме и физиономия еще пухлее рук в обрамлении затейливого тюрбана-шаперона.

– Чем могу служить, добрые господа? – прозвучало вежливо до скрипа, а как будто попросил выйти и не отвлекать.

Добрые господа невольно опешили от неловкости. Даже Филипп, видавший виды при Великом дворе Запада, где любили и умели наряжаться. Да и денежки водились для всех этих красот. Но речь не о красоте – о непередаваемом налете занятости, коммерции и важных дел. Такого знатного делягу отвлекать нехорошо. Вот поэтому-то все, включая Уго, как-то замялись, а немец принялся чесать в затылке, сдвинув шапочку на лоб. Мол, а я чего, я ничего, не извольте ругаться.

Наконец, поверенный Его Светлости выдавил:

– Эм-м-м, мы, собственно, вот, да-а-а… насчет купить провианта и фуражного зерна, если найдется, конечно.

Надеюсь, мы не слишком, хм-м-м, вас затрудним, вот, – выдавил, обозвав себя мысленно иерихонским ишаком за такое заикание.

Почтенный коммерсант, впрочем, услышал главное: купить.

– Нисколько не затрудните. И даже наоборот. Сколько голов лошадей, сколько людей прислали Его Светлость, наш дорогой герцог Филипп, всеми заслуженно почитаемый и добрый?

Де Лален просветил, заранее прикинув кошт, на котором отряду не придется варить подметки и ловить крыс дней хотя бы с десяток. Потом, когда выяснилось, что такая поставка складу гильдии по плечу, бургундец, внутренне напрягшись, спросил о цене. И вот тут-то купец выдал такое, вот прямо такое, что де Ламье и шотландец только рты пораскрывали. Раскрыл бы и Филипп, совершенно ошалевший от услышанного, да приходилось держать марку.

– Что вы, господа! Что вы! Забудьте! Теллерман никогда, вы слышите, никогда не возьмет ни денье у храбрых воинов Бургундии, попавших в затруднительное положение! Тем более у нас в гостях не ордонансовая рота! Такая малость! О чем вы! И слышать ничего не желаю!

Переварить подобное угощение вдруг не получалось. Жаднейший бургундский торгаш, внимание, отдавал товар бесплатно! Без ругани, без торга, без угроз и потрясания грозными герцогскими приказами. Германец даже не обещал ему по обычной своей традиции зуб пальцем расшатать. Даже подумать не успел – и тут нате, держите. Бесплатно, сиречь даром.

Филипп шумно сглотнул и принялся обсуждать детали поставки, непрерывно рассыпаясь в самых галантных благодарностях. Сир Джон Синклер лишь присвистнул в полном восторге. Подобный кунштюк, наверное, раз в жизни выпадает на освидетельствование. Де Ламье изумленно покачивал головой и надувал щеки, чтобы изобразить причастность. И никто не заметил одной странной оговорки, что вырвалась из уст почтенного Теллермана.

А молодой рыцарь заметил.

И пока тот Филипп, что был явлен вовне, обрабатывал нежданную купеческую щедрость, тот, что скрыт внутри, яростно перебирал струны собственного изрядно заржавевшего ума. Наконец, когда дело было сделано, бургундец спросил, как бы невзначай:

– Простите, милостивый мэтр Теллерман, к вам не обращались случайно с подобной просьбой незадолго до нас? Фураж, провизия для бойцов?

– Нет, сир рыцарь, не обращались, да и кто бы мог – город на карантине!

– Вы сказали, досточтимый мэтр, «у нас в гостях не ордонансовая рота». И это правда. В Бургундии нет ордонансовых рот, они есть только во Франции милостью Его Величества короля Людовика XI, – сказал де Лален и быстро покосился на шотландца.

– Ах, понял, понял! Это же просто к слову пришлось! Ваших людей едва полсотни, вот я и сравнил. Тех-то в роте где триста, а где и четыреста! Поболе вашего, откуда и сравнение, возможно, не самое удачное в наше неспокойное время, прошу простить! – пояснил купец, не моргнув глазом и не изменившись в лице.

Лицо у него вообще не меняло выражения – все та же презрительная маска с оттопыренной губой. Глаза же и вовсе на протяжении всего разговора смотрели в одну точку. Ну, или так казалось – на складе было не сказать чтобы светло. Шотландец в рыжий ус не дул, будто не поняв намека. Или и правда не дошло.

Филипп сделал вид, что объяснением удовлетворен, договорился о времени поставки на адрес и откланялся. Откланялись и его спутники, потому как что еще делать?

На улице рыцарь подождал, пока Синклер не сойдет с крыльца на свое место во главе отряда и, задав направление, отдал приказ на продолжение марша. Колонна двинулась, а бургундец, придержав Уго за руку, считал взглядом, как проходят мимо куцые шеренги его уполовиненного войска. Когда с крыльцом поравнялись жандармы, оба товарища пристроились в хвост.

– Надо поговорить, – буркнул де Лален.

– Ловко ты нашего бравого воина сплавил, ловко! – ответил Уго, хлопнув рукавица в рукавицу. – Ты тоже не доверяешь купчине? У-у-у, морда! Так бы и двинул!

– Я, знаешь, внял твоим наставлениям и не доверяю теперь никому. С одной стороны, ну бывает, сказанул человек. С другой – откуда ему да в здешних краях известно, что у Людовика в ордонансах вечный некомплект и положенных шестисот всадников днем с огнем не сыскать – где три сотни, где четыре?

– А, ты об этом!

– А ты?

– А я о том, что жирный торгаш расщедрился бесплатно кормить почти пятьдесят прожорливых харь и почти сотню коней! Такого просто не бывает. Мне и слышать-то не доводилось о подобной доброте! Если купец что-то дал задарма – точно есть грех за душой! Скрывает пакость! «Храбрые воины Бургундии!» Вы послушайте его! – Уго гнусно заводил челюстями, уродуя рот, так что храбрые превратились в «хря-а-абрие», а Бургундия в «Бюргю-у-ундию». – Вот ослиная задница! Я б ему всю харю разбил, коз-з-злина!

– Или не скрывает, а хочет от нас ответную услугу.

– Например?! – германец воззрился на рыцаря с явным недоумением.

– Например? Например, прижать должника. Мы ему уже обязаны, привезут провиант, и тут наш почтенный мэтр и попросит: не смогут ли доблестные рыцари оказать ему маленькую услугу. Такое же бывает, ведь так?

– Бывает, – нехотя признал де Ламье, кивнув в знак согласия. – Ты вообще его видел? Рассмотрел? Стоит, чисто надгробие, не шелохнулся, глазом не повел! А лицо? Это ж личина, а не лицо! Губы едва шевелятся, рта ему не раскрыть! Знаешь, когда такое бывает?

– Когда?

– Когда пациент обгадился со страху и боится с места ступить, чтобы, значит, говно из сапог не растерялось! Чую, твоя догадка с ордонансовой ротой кой-чего да стоит. Ну рота не рота, а какие-то французы точно здесь засели!

– Это навязчивая идея, друг мой! – Филипп наставительно поднял руку. – Во-первых, он может быть просто нездоров. Во-вторых, засесть могли далеко не только французы. Вдруг очередная банда мародеров наведалась в город и, например, взяла его семью в заложники, чтобы лишнего не трепал?

– Да, и у доктора Хименеса семью в заложники? Прокатились до Кастилии, или откуда он там, и обратно? – Уго поцыкал зубом и сказал: – Знаешь, пора поднимать всех наших и пройти по городу – от дома к дому. Вышибаем двери, заходим и смотрим, что да как. И с добрыми буржуа на разговор!

– Это закончится резней, друг!

– Э-э-это! – германец будто надавил словом «это», обведя для понимания окрестности взглядом, – в два счета окончится резней и без нашей облавы, да только может получиться куда хуже! Нельзя упускать инициативу и разделяться!

– Нельзя лезть в воду, не зная броду! – возразил Филипп. – Сперва все как следует разведаем, такое мое решение.

– Хм-м-м, да, хм-м-м… – неожиданно рядом появился Петроний, – разведка, х-м-м… правильно, нужно разведать.

И как такой курпулентный человек мог передвигаться настолько тихо и незаметно?!

– Да что же ты постоянно мычишь! – раздраженно бросил де Лален. – С самого утра!

– Выражаю сомнения, хм-м-м, да, – Петроний почесался под мышкой, а его куртка едва не лопнула на жирных телесах.

Итальянец и не подумал прислушаться к Уго и надеть доспехи. Он даже оружия никакого не припас, кроме широкого кинжала у пояса.

– Сомнения? Поясни!

– Я сомневаюсь в пользе этой нашей шлемоблещущей фаланги. Так мы точно ничего не разведаем, – и Петроний гаденько захихикал. – Мы же в кабак у площади идем? И как ты, скажи на милость, собираешься расспросить местных, заявившись во главе двух десятков парней в латах и с во-о-от такими мечами? Добрые горожане от вашего вида сразу утратят всякую общительность. Отправляй мальчиков на конюшню и сам отправляйся, дай поработать дядюшке Петронию. Уж я в этом хорошо понимаю.

– Наверное… наверное, мальчиков отправлю, но! Пойду с тобой! – отрезал Филипп.

– И я! – сказал Уго, грозно зыркнув на товарища.

– Эх, ну что с вами поделать! Не доверяете старому толстому Петронию, и это после стольких лет! – горестно воскликнул итальянец.

– Кстати, о кабаке, ты почему без оружия? – спросил Филипп. – А если, не приведи господи, случится заваруха?

– Если случится заваруха, оружия вокруг будет предостаточно – успевай подбирать. Я до сих пор успевал, – Петроний улыбнулся, обнажив редкие желтые зубы. – Кстати, об оружии, вам бы тоже стоило привести себя в цивильное состояние. Не осточертело весь день в броне?

Бойцы, или, как их ласково именовал Петроний, «мальчики», повиновались с видимой неохотой. Кое-то не удержался и поворчал. Никому не хотелось на конюшню – к службе. Всем хотелось наоборот – в кабак. К пиву. Но резонам Филиппа вняли, и колонна отправилась кружным путем к ратушной площади. Резонам Петрония, правда, не внял де Ламье. Доспехи снимать отказался наотрез. Дальше больше, германец решительно покинул колонну, зашагав в трактир напрямки – вперед всех. Пока, де, вы доберетесь до конюшни, пока разоблачитесь – времени утечет целое море.

Словом, Уго, не слушая возражений, исполнил поворот налево, и вскоре его спина потерялась за изгибом узенького переулка, который отходил от набережной, где двигался уполовиненный отряд.

По дороге к ратуше Филипп еще раз отметил, что город живет жизнью в четверть силы. Лавки и мастерские были не то чтобы открыты, скорее – не закрыты, как и давешний склад у причала. Буржуа всех достатков и состояний на улицах присутствовали, но как-то уж совсем редко и, если можно так выразиться, с неохотой. Все понятно – карантин, недавнее моровое поветрие, пережитый страх непонятной и необоримой болезни. Однако, позвольте, как они собираются жить дальше? Торговля, ремесла и вообще – облагораживающий труд? Типичный насельник этих мест, не сравнить с французами-южанами, лентяем никогда не слыл. Паче того, отличался здоровой жадностью и проистекающим из этого качества трудолюбием. А теперь такая нежданная вялость!

Неужто целый город купцов и мастеровых куксился и протухал целый месяц, не работая хотя бы впрок – на будущее? До того все это было непохоже на расторопных до всякого дела буржуа, что бургундец принялся озираться, словно в поисках привычной суеты. Суеты не хватало.

Не хватало и еще кое-чего очень знакомого и даже необходимого. Чего именно, де Лален никак не мог взять в толк. За размышлениями Филипп едва не прошляпил появление дона Гектора, который с обычной своей грацией копейного древка прошествовал в хвост колонны. Он откашлялся, привлекая внимание и, будто бы прочитав мысли рыцаря, изрек:

– Сир, вам не кажется необычным одно обстоятельство? Быть может, я невнимателен или дую на воду, обжегшись на молоке, и вообще – это может быть недостойная упоминания мелочь, но…

– Не тяните, господин доктор! – попросил Филипп, страдальчески прижав руку к груди, – что вас тревожит?

– Мы тут уже достаточно давно, а я до сих пор не видел ни одного кота, ни одной крысы. Хотя ночью им самое раздолье, да и конюшня для сего племени – место подходящее. И ни одной собаки! Ведь нас даже ни разу не облаяли! – испанец пожал плечами.

– У паромщика. У паромщика была собака. Отвратительный такой цуцик, вдруг вы не заметили, – де Лален ткнул большим пальцем через плечо, показывая в сторону переправы.

– Клянусь Асклепием, вы правы! Но всего одна и на том берегу! Маловато, вы не находите? Неужто всю живность съели?! Не может быть, не выглядят добрые горожане голодными! – воскликнул доктор и магистр искусств.

– Да уж, кондиция для поедания крыс неподходящая! – согласился рыцарь.

– Хм-м-м, а еще куда-то подевались три десятка коней из конюшни при ратуше, – добавил Петроний, так и семенивший по левую руку до Филиппа, – да только меня смущает другое, хм-м-м, да.

– И что же? – испанец без всякого успеха попытался поймать взгляд своего проводника.

– Я человек внимательный, в моей профессии без внимания никак нельзя, м-да, х-м-м, – начал издалека Петроний. – С самого рассвета я ходил, бродил, шнырял и присматривался. И вот что я насмотрел, хм-м-м… Поглядите на этого рыбака.

Направо от движения колонны у реки стоял мужчина в простецкой суконной курте, что явно не знала иной краски, помимо луковой шелухи. На голове его красовался войлочный колпак, а в руках – удочка.

– Так вот, он рыбачит здесь от заутрени, а улова в корзинке как ни бывало. Я проверял. Уж очень неудачливый рыбак. Помните парочку мужиков в сермяге? Ну, те, что ломали шапки перед господами рыцарями у площади в самом начале нашей, хм-м-м, рекогносцировки? – Филипп и доктор Аурелио помнили. – Оба появляются перед ратушей раз в час, обходят площадь и сворачивают на главную улицу. Заметьте, молча. Кстати, вон из-за того дома с красной дверью сейчас выйдут две дамы – одна постарше, другая – почти девочка. Если я все правильно запомнил, конечно.

Двадцать пар башмаков отмеряли расстояние, ладно топая по мостовой. Они же отмеряли время, не хуже маятника на башне в центре города. Не успели подошвы отбить с дюжину раз, как на углу дома с резной дверью красного цвета показались… две дамы.

Старшая, облаченная в скромное черное платье, и юная модница в бархатном гоуне с поясом под самую грудь и высоком энене по распоследнему придворному фасону. Поравнявшись с отрядом, они, как по команде, повернули головы, проводив взглядом шеренги столь бравых воинов, что не глянуть на них было решительно невозможно.

– Однако, – сказал доктор.

– И что все это значит? – вторил ему рыцарь.

– Хм-м-м, да, я бы тоже хотел знать, – ответил Петроний и почесал пузо. – Похоже на какой-то дрянной спектакль. Ночью – ни одного человека. А днем, извольте видеть, народ слоняется по заведенным маршрутам, как куклы, будто их за ниточки дергают.

– Только не говори, что ты успел осмотреть весь город! Не поверю! – де Лален потряс головой, а потом принялся кашлять.

– Хм-м-м, и правильно не поверишь – далеко не весь. Но кое-что осмотрел. Картина почти одинаковая и препаскудная – с отличиями в аптечных дозах, если ты понимаешь, о чем я, хм-м-м.

– Перестань мычать, Петроний! Бесит непередаваемо! – огрызнулся Филипп. – Понимаю, дай подумать.

– Скажи потом, что надумал, м-да.

Думалось не очень.

Голова начинала заметно побаливать, что бодрости мыслям не прибавляло.

Если прав Уго и здесь засела банда, а может, и французские вояки, запугавшие всех, то пропажу хороших коней объяснить не так просто, но можно – кони нужны всем. Тогда и с кровищей на конюшне никаких загадок – зарезали кого-то, не согласного с экспроприацией. Но зачем королевским солдатам коты?! И крысы?! Ведь и правда, ни одной хвостатой серой твари, хотя обычно нет от них спасения!

Разбираться с этим бардаком, как можно быстрее разбираться!

– Подобрались, ребята! Шире шаг! – крикнул рыцарь. – Сейчас налево и прямо до ратуши! Давай бодрее!

Был один парень в возрасте слегка старше среднего, который, нет сомнений, мог пособить с разбирательством этого бардака. Просто потому мог, что сам его учинил, принимал горячее участие или видел, как его устроили третьи лица. А значит, надо поспешать, а не то он сообразит и сбежит, или те самые третьи лица окажутся достаточно сообразительными, чтобы воткнуть в того парня нечто плохо совместимое с жизнью.

Оказавшись под прикрытием стен бургомистрова дома и убедившись, что «его мальчики» закрыли надежные ворота, рыцарь кликнул дизанье.

– Анок! Анок! Черт вас дери, кто-нибудь, приведите мне Анри!

Приводить не понадобилось – лейб-лучник самостоятельно выступил из дверей конюшни, а выступив, перешел с вальяжного шага на рысь. Уж очень лицо шефа выглядело располагающе.

– Что стряслось, сир?

– Пока – ничего. Так вот, надо чтобы и дальше. Диспозиция будет такая, – Филипп воткнул палец в одно из кресал, вышитых на ливрейном табаре, с удовлетворением убедившись, что старший лучник не поленился напялить бригандину. – Первое: всех поднять по тревоге и – в строй. Всех, кто спит, жрет или гадит – к оружию. Второе: стены, любые входы – под наблюдение. Третье: наряд в дом бургомистра и немедленно. Всех слуг – запереть в людской, испанского доктора – изолировать, и не спускайте с него глаз. Он не должен светить в окно фонарем, размахивать руками, пускать дым из печной трубы. Вообще ничего не должен – отвечаешь головой! Четвертое: нашего испанца, дона Гектора, держать на виду. И не пускайте его в дом! Вопросы?

За что де Лален полюбил опытного служаку, так это за воспитанный долгими годами практический склад характера. Никаких дурацких «зачем, а почему, я так и думал, я так не думал, а может быть» от гвардейца не дождешься. Он сразу принялся волочь лямку, лишь в усы дунул для бодрости.

– Велю пажам завалить все входы чем потяжелее, оставлю только калитку в воротах. У бургомистра на мансарде поставим наблюдателей – там высоко и смотреть можно разом на площадь и на улицу за конюшней. К дону приставим вашего Жано – он глазастый и сообразительный. Пажам, как справятся с баррикадами, велю выдать арбалеты – пусть бдят! – в конце лучник, не выдержав, спросил: – Что, горячее дельце намечается?

– Надеюсь, что нет, но чую, что дельце началось задолго до нашего появления, а мы, так сказать, попали в самый разгар.

– Управимся! – Анок вновь распушил усы, кровожадно улыбнувшись.

– Я с Петронием сейчас в таверну – надо забрать Уго и окончательным образом осмотреться. Ты – за старшего.

– Добро! – рапортовал Анри и убежал наводить суету.

Пока Филипп с помощью пажа скидывал доспехи, до его персоны добрался шотландец, понятное дело – с расспросами. Этот дисциплиной Анока не обладал, да и не обязан был, если посудить справедливо.

– Сир, вынужден проявить интерес и занять толику вашего внимания. Что происходит?

– Дорогой сир Джон, – бургундец с трудом выдавил островное «Джон» вместо понятного и знакомого «Жана». – Вынужден убедительно просить вас остаться в расположении. Со всем почтением, нижайше. По всему похоже, нас ждет еще одно неприятное приключение, и мне бы не хотелось подвергать вас ненужному риску.

– А вы, сир, насколько я могу судить, собрались наружу, да еще без доспехов? Это разумно?

– Нет, неразумно, – ответил Филипп, вновь застегивая поверх гамбезона перевязь, которую вынужден был снять, чтобы избавиться от бригандины. – Приезжать сюда было неразумно.

После бургундец махнул рукой Петронию, давая понять, что готов, и оба товарища выбрались на почти безлюдную площадь. Марш до углового дома и за него – к знакомому трактиру – был короток, но Филиппу он показался долгим, как наступление к деревушке Монлери. Он ждал, когда, как давеча, свистнет в воздухе арбалетный болт, чтобы наверняка найти его молодую жизнь. Теперь наверняка и окончательно.

Воздух, однако, никто не потревожил шелестом оперенного древка. Наверное, это добрый знак.

Трактир носил гордое название «Под Баварским гербом» в знак памяти о долгом и славном правлении в Эно династии Виттельсбахов. Над дверью висел щит с косыми шашками и четырьмя львами в четвертях. Во что обошлось владельцам право пользования графским гербом, думать не хотелось. Дом, где помещался кабак, был так стар, что явно мог помнить не то что баварцев – времена Жана I. Впрочем, для Филиппа те давние годы располагались где-то неподалеку от Александра Македонского или взятия Трои. Посему всерьез рассуждать о подобной древности, равно как и богатстве кабатчиков, он бы не взялся.

Имелись дела куда более насущные.

И первое среди них – вытащить Уго живым и, по возможности, невредимым.

Второе – не пострадать самому.

Первая задача разрешилась с полным успехом сама собой, стоило толкнуть дверь и оглядеть помещение. Трактир был полутемен и полупуст. Правильнее сказать «едва заполнен» – так вернее. Помимо смутных запахов еды, горящего камина и старого пива в зале сидело… человек десять? Дюжина? Считая трактирщика за стойкой и кухарку, которая возилась за очагом у противоположной стены, – дюжина. Для пространства, где в спокойное время заседали собрания всемеро больше, – настоящее запустение.

Одним из посетителей оказался де Ламье, сидевший в дальнем левом углу с огромной пивной кружкой в руках. Огонь в камине освещал самое себя и немного – кухарку. Солнышко, перевалившее за полдень, пробивалось через окна очень скупыми лучами. Поэтому разглядеть германца вышло не вдруг, но вышло.

Петроний тронул товарища за локоть и еле заметным кивком указал на стойку. И правда, бежать к Уго с воплями «а вот и ты» не стоило, раз уж собрались хоть немного осмотреться. Жив-здоров, и слава Богу.

Подойдя к стойке, де Лален обнаружил, что трактирщика он не узнает. И дело не в череде годов, пролетевших с последнего детского посещения здешних мест, которые могли стереть из памяти обличье того доброго дядьки, который угощал юного Филиппа конфектами. Хотя и в них тоже – в те времена хозяин «Герба Баварии» был весьма в летах. Теперь ему должно было перевалить за шестой десяток – нынешний же повелитель бочонков и кружек был едва ли старше рыцаря.

Подумав, интересно ли выяснить, куда делся старый трактирщик, рыцарь решил, что не слишком. Помер, отошел от дел и теперь наслаждается заслуженным покоем, отошел от дел, а потом уже и помер – не все ли равно? Новый хозяин, поди, его наследник. Припомнить среди кабацкого многолюдства пятнадцатилетней давности сыновей или единственного сына трактирщика Филипп не смог, поэтому просто сказал:

– Приветствую, уважаемый мэтр. Не сообразите ли вы мне с товарищем по кружке темного эля и тарелку сыра? – серебряный звон пары монеты подкрепил просьбу.

– Сию минуту! – уважаемый мэтр кивнул головой, что была замотана в косынку не первой свежести, и направился к рядам бочек. – Присаживайтесь, господа.

Господа присели.

Если косынка на кудрях кабатчика отличалась не первой свежестью, то стол подле стойки был и вовсе нехорош. Когда-то начисто выскобленные доски не пятнали пятна пива или застарелого жира. Не было и похабных памятников мелкой пластики, вышедших из-под ножа скучающего клиента. Ну, вы понимаете: «все граждане города Сен-Клер – петухи; отымел я вас на пне, вот и грамотка при мне; хочу бабу потолще, Александр Б.». Ничего похожего.

Просто не садились за этот стол скучающие или, напротив, веселые клиенты слишком давно, а заботливая хозяйская тряпка не проходилась по нему еще дольше. Не извинительные, с учетом характера заведения, пивные пятна и жир, лишь сиротливая пыль укрывала столешницу.

– Хм-м-м… – сказал итальянец и, не чинясь, расчистил участок перед собой рукавом.

– Что-то не припомню такой грязищи в известном заведении «У Петрония»! – попытался сделать комплимент Филипп, но не преуспел.

– Угу-м-м, – ответил толстый хозяин того самого заведения.

– Интересно, нам прямо так подадут, не протерев стола?

– Не подадут.

Итальянец произнес это одними губами, так тихо, что и сам, наверное, не мог расслышать. Его маленькие глазки при этом забегали из стороны в сторону. Проследив направление взгляда, де Лален сообразил, точно – не подадут.

Петроний сидел спиной к залу, утвердив обширный зад на табурете. И теперь из полутьмы к нему приближались четыре фигуры с явным намерением окружить сидящих товарищей.

Прямо за спиной толстяка вырос долговязый мужик в сером стеганом дублете. По правую руку оказался некто небольшого роста, обладатель чудовищной ширины плеч, облаченный так же – по-походному. Филипп успел разглядеть высокие кавалерийские сапоги и длинный корд на поясе. По левую встал обладатель семи или восьми шрамов на лице, а четвертый, с вислыми усами, вразвалочку обходил стол, прицелившись куда-то за спину де Лалена.

Его облачение не оставляло сомнений – не с добром явились гости. Грудь его скрывала кольчуга с рукавами по локоть, блестевшая в редких лучах света бронзовой пуговицей с нюрнбергским, что ли, клеймом. Кисти – в ребреных стальных рукавицах показывали на меч и кинжал на перевязи.

Кто, скажите на милость, пойдет в трактир, вот этак снарядившись? Явно не добрый человек. Филипп подумал что-то вроде этого, начисто упустив из вида собственную недавнюю пробежку по улицам под грохот доспехов. Теперь по доспехам он принялся дьявольски тосковать. Утешало наличие германца в тылу и то, что незнакомцы его пока не заприметили. Или заприметили и теперь где-то там в темноте вокруг Уго скапливаются неучтенные резервы?

Что это вообще за типы?!

Касательно последнего типы, а точнее – тип, тот самый долговязый в сером, развеял последние сомнения. Он воздел руку в черной перчатке в запретительном жесте, а потом ткнул пальцем в сторону стойки, рявкнув:

– Потеряйся, крыса!

Надо думать, что трактирщик успел таки с заказанным элем и теперь мог помешать. Вот только чему?

– Что вам угодно, добрые господа? – Филипп захотел прояснить этот вопрос, попутно отодвигаясь от стола.

– Тихо, тихо, тихо! Сиди, как сидел, – и палец долговязого, все еще выставленный, покачался вверх-вниз, словно намекая, где и как именно надлежит сидеть. – Это вам что здесь угодно, добрые господа? Приперлись в город, шляетесь с мечами, будто странствующие рыцари. Я этого не люблю. Как оправдываться будете?

– Оправдываться? – спросил де Лален, но более ничего спросить не успел, а гости не успели ответить, потому что в разговоре появился тонкий голос Петрония.

– Подошел к незнакомым людям – представься, а не кричи, как ишак. Ведь ты не ишак? Или все-таки ишак?

Долговязый такого не ожидал, поэтому задумался, а когда до него дошло, он взревел не хуже помянутого животного:

– Иша-а-ак? Я тебе… – для убедительности он наклонился над плечом Петрония, норовя напоследок взглянуть тому в лицо.

Этого делать не следовало, потому что итальянец, оттопырив большой палец, без затей ткнул в глаз непрошеного собеседника. Одновременно он поставил ножку табурета на свод его стопы. Гости потащили сталь из ножен. Если говорить точно, тот, что стоял справа, попытался. Петроний с неожиданной для столь упитанного человека скоростью скользнул тому под руку и в следующий миг приложил лицом о край столешницы. Только зубы хрустнули.

Долговязый принялся выть, прыгая на одной ноге, держась за глаз, оружие показалось из ножен, а Петроний уже стоял с чужим кордом в руках, оглядывая собрание. Филипп, воспользовавшись заминкой, подскочил, толкнул ногой табурет в сторону усача и метнулся к товарищу, потянув меч наружу. Все замерли. Назревала поножовщина, о которой давеча думалось Филиппу.

Вот только подраться не вышло.

Со стола, наконец, рухнул тот, с очень широкими плечами, звучно грохотнув головой о половицы. Словно по команде в глубине зала раздался рык Уго, трижды лязгнула сталь в сталь, и кто-то сдавленно закричал. Видимо, немец только что разделался с резервом, который подослали к нему враждебно настроенные гости. И резерв, судя по всему, состоял ровно из одного человека.

Очень глупо.

Полумрак дрогнул. К полю боя неслась закованная в железо человеческая гора. Уго раскидывал табуреты и попавшиеся по дороге столы, людей, словно те были сделаны из бумаги. Через три мига в неверном свете блеснул окровавленный меч, и немец принялся крошить с двух рук. Первым под размах попался тот, с шикарными шрамами. На этот раз простым порезом отделаться не пришлось.

Клинок разрубил ему череп от виска до виска, даже не заметив преграды ненадежной человеческой плоти. Вторым на острие повис вислоусый. Кольчуга не спасла. Де Ламье уперся ногой в грудь и с усилием извлек меч из раны. Тело упокоилось на залитом кровищей полу.

– А-а-а, Katzendrek, die hurenfotze! Leck mich am Arsch, bescheisen Pimmel!

Немец обвел побоище дикими глазами, остановив взгляд на долговязом, все еще прыгавшем чуть поодаль на одной ножке.

– Нет! – запищал Петроний. – Не смей! Этих надо разговорить! Вон тот тоже мертвый?

Трактирщик мотнул головой в темноту, что скрывала дальнюю часть помещения.

– Конечно, мертвый, фу-х! – и, поглядев на Филиппа: – Что-то ты не сильно помог двум старикам!

Рыцарь спрятал оружие в ножны, а немец сцапал с пола меч убитого вислоусого, а потом, ухватив за волосы первого, пострадавшего от находчивости Петрония, поволок к столу.

– Говори, тварь, вы кто? Ты кто, говори или убью! – он повалил его на столешницу и навис над лицом, дыша смертью. – Не ори, разорался! Говори толком, ты кто?!

– Люди мы прохожие, – простонал долговязый.

– Прохо-о-ожие! А откуда у прохожих людей вот это?! – Уго потряс перед носом меч.

– Ме-ме-меч это, ай, больно!

– Еще не больно! Но сейчас будет! – пообещал де Ламье. – Откуда у людей прохожих меч, клейменный тремя лилиями?! Говори, гад!

И Уго принялся колотить пленного затылком о стол.

– Франц купил! Франц купил! – проверещал тот.

– В королевском арсенале?! Пришел и купил?! Расскажи мне, как это делается, я тоже куплю! Так, ты сейчас начинаешь говорить, или я тебе для начала все зубы повыколачиваю! – де Ламье поднес навершие к губам долговязого и примерился, как бы половчее вдарить.

– Не, не, не надо! Ай! Наняли нас, наняли!

– Кто нанял, свинская ты собака?!

Долговязый испуганно глотал слова, глядя на загвоздку навершия, которая покачивалась в небезопасной близости от его зубов. За клинком маячили залитое кровью обличье германца и его не менее кровавые очи. Всего одно движение латной рукавицы, что сжимала рукоять, и захрустит.

– Три каких-то мужика, подвалили к нам. Точнее, два мужика, а третий, как это сказать, одет просто, но зараз видно – из господ. А мы пили в Пьерфоне всей бандой, недели три назад, ваша милость, не бейте только!

– В Пьерфоне! – торжествующе воскликнул Уго, глянув на воспитанника. – Пьерфон – это Франция, всего тридцать – тридцать пять лье отсюда! И кто говорил, что старик рехнулся на почве подозрительности? А, мать вашу?! Чего замолк, пой дальше!

Он вновь оскалился в лицо пленника.

– Чего рассказывать, верно, тридцать лье, ваша милость! Тот, который благородный, и говорит: хотите заработать? Надо, мол, как время придет, нагрянуть в один городок в Шиме и навести страху. Нам-то чего, платят – наведем, надо – на ножи поставим, без замечаний. Кушать-то всем потребно, ваша милость! Ну мы и согласились. Оставил приглядывать Жиля, Франца да еще пяток своих и был таков! Вот наш старший, Солоном его звали, и говорит через время, пора работать, ну мы и поехали, а кто бы не поехал, дело-то плевое, а денежки хорошие, да что в городе награбим – все наше, вот!

– Занятно! – постановил де Ламье, все так же за волосы поднял долговязого со столешницы и усадил на табурет, а сам поместился напротив. – И где теперь ваш старший, Солон? И что за имя такое, Солон?

– Так, ваша милость, он – грек, вот и имя странное – не нашенское имя-то! – перехватив угрожающий взгляд Уго, пленный сообразил, что говорит о неважном и в миг поправил течение ответов. – Вы его изволили мечом приголубить, кому он теперь нужен такой?

Немец, итальянец и бургундский рыцарь скрестили совокупный интернациональный взор на теле с разрубом поперек лица. По общему молчаливому согласию толку с него в самом деле было никакого – он даже дергаться уже перестал.

– Теперь слушай внимательно, скотина. Ты жить хочешь? – долговязый старательно закивал. – Тогда внятно и честно отвечай: первое, что за господин? Тот, который подрядил вас, свиней, на работу? Второе, Франц и Солон умерли, где Жиль? Третье: сколько народу в городе и где они? Четвертое: вы кто?

– Мы-то? Да кто откуда. Собрались с год назад, гуляли вот, а потом Солон и говорит: это не дело, пойдем наниматься к королю на службу – война скоро. Вот мы и нанялись. Только в поход не успели, слава создателю. Говорят, большущее сражение случилось и королевским ребятам знатно намяли бока. Жиль сидит с остальными, остальных без нас двадцать харь. Засели наши в купеческом доме на улице Старого Пирса.

Уго вновь поворотился к Филиппу, вопросительно приподняв брови.

– Это северный конец острова. Там когда-то была пристань, вот улицу так и назвали. Купцы там давно не селятся, а дома остались – большие, ветхие, теперь их скопом занимает городское отребье, если я верно помню, – пояснил рыцарь, а пленник опять мелко и часто закивал.

– Хм-м-м, вы идиоты, самоубийцы? Или ты врешь? – пропищал Петроний, поигрывая тесаком, отнятым у широкоплечего наймита.

– По-почему врешь, вашество?! Я не вру! Совсем! – голова на длинной жилистой шее замоталась из стороны в сторону.

– Вас наняли, дали денег, чтобы вы навели страху на горожан? И ты ожидаешь, что я поверю, будто нашелся в королевстве кретин, который отправит два десятка кошмарить город с населением в пять тысяч человек?

– Не-е-е! Нас было сорок два!

– Гораздо легче! – сказал Петроний.

– Где остальные? – встрял де Лален.

– Так это, мы их потеряли, ваша милость!

Собравшиеся вокруг стола замолчали, переваривая. Переварили не вдруг. Первым опомнился Уго, чей ум всегда отличал сугубо практический склад. Тяжко вздохнув, он подколол пленного трофейным мечом. Слегка, самую малость, но тому хватило. Долговязый дернулся всем телом и неминуемо загремел бы с табурета навзничь, кабы не Петроний, чья массивная туша не дала упасть, подперев со стороны спины.

– Ай! Зачем коляетесь, вашество! – возопил наемник.

– Потому что ты обещал не врать, – де Ламье воплощал спокойствие. – Но продолжаешь нести околесицу, а ведь ты обещал. М-да… Как это вы потеряли восемнадцать остолопов? Они же не связка ключей!

– Так это! Того! Мы ночью нагрянули…

– Погоди трещать! Погоди! – остановил его Филипп. – Мне сейчас куда интереснее, где этот господин, что на работу вас подрядил?

– Не могу знать! Ускакал, только его и видели! О чем-то пошептался с Францем и Солоном и того! Мы-то, господин рыцарь, ждать его должны были в городе, так Франц сказывал. Мол, приедет, когда время придет, заплатит вторую половину, и будет нам новая работенка. А мы чего, а мы ничего! – и пленный принялся с огорченными всхлипами инспектировать левый бок, заметно кровивший после тычка клинком, и даже пожаловался: – Болит, ваша милость!

– Как его по имени, не спрашиваю – вряд ли он представился такой мрази. Но хоть как выглядел? Опознать сумеешь? – спросил бургундец, игнорируя жалобы.

– Сумею! Такого раз увидишь – и это самое. Здоровенный он, страсть! Пониже сира рыцаря в доспехах, – наймит кивнул на германца, – но грудь – чисто бочка, плечищи – во такие! Руки с телячью шею и…

Пленный вроде как поманил слушателей к себе и добавил заговорщицким шепотом:

– Не нашенский он! То есть чешет складно, как благородный, а зараз видать – издалека прибыл.

– Что, итальянец или опять грек? – Петроний усмехнулся и почесал зад.

– Почему грек? Не-е-е, точно – не грек! Бретонец! Во!

– С чего решили? – Уго вновь примерился на укол, чтобы попугать долговязого, но тот словно не заметил.

– Чешет-то он складно, а говор, как у бретонцев, пробивается, да. И рыжий! И борода такая короткая, густая на загляденье, тоже рыжая. Я, ваши милости, из-под Нанта родом – до Бретани рукой подать. Так и насмотрелся, и наслушался. Быстрее всего, оттудова господин.

Петроний замычал и словно даже замурлыкал, да так протяжно, как никогда за ним не водилось. Вышло нечто вроде «хм-м-м, м-м-м-р, хмф-м-м, мум, да, хм-м-ф». Де Лален решил оставить упражнения толстяка на потом и поинтересовался судьбой восемнадцати остолопов. Куда их потеряли?

– Так я о чем! Нагрянули мы ночью, аккурат четыре дня сравнялось. Ух и странный тип здешний паромщик! И кабыздох при нем дрянной, фу! Так вот! Нашли подходящую домину на отшибе, чтобы, значится, всем скопом засесть. Жан-Пьер вызвался на разведку – осмотреть, что да как. А то тихо здесь, будто умерли все! Мы-то, сами понимаете, изготовились резать городскую стражу – так хоть бы один выглянул! Подозрительно это все! Во-о-от, взял Жан-Пьер кодлу парней и того. С концами. Как не было. Исчез. Начисто.

Уго похлопал пленного по бедру плоскостью меча, чтобы привлечь внимание.

– Отчего не искали?

– Как не искать! Пытались! Заутро, как сообразили, что нету Жан-Пьера с ребятами. И ничего!

– Совсем ничего? Ну, братец, излагай! – де Ламье постарался изобразить располагающую улыбку, что с учетом окровавленной рожи вышло, скорее, устрашающе.

И тут наемник удивил. Он подался вперед, и вновь его руки сделали приглашающий жест. Вот только теперь он не раскрывал рта, пока друзья не склонились на расстояние, где можно было различить свистящий шепот.

– Стремно здесь, господа рыцари! Вот чего вся эта сволочь, – он обвел глазами половину кабака, – не разбежалась? Уж я бывал в добрых поножовщинах, будьте любезны, с полторы дюжины разов! Матерью клянусь и всеми святыми, добрый люд враз берет ноги в руки и – кто куда, в двери, в окна, на край – под лавки. А эти сидят, в ус не дуют! Как все в порядке! А какой тут порядок?

Порядка и правда не было.

На полу истекали кровавым соком два трупа. Между ними стонал, начиная приходить в себя, третий, которого Петроний приложил зубами о край столешницы. Где-то на том конце зала, укрытое полумраком, надо полагать, валялось еще одно хладное тело. Коли попался под руку расстроенному де Ламье, так выбор невелик: или отходит, или уже отошел.

Почтенная публика сидела по местам, словно ничего ужасного не случилось. Кто-то исправно макал усы в пивную кружку. Парочка солидных буржуа через три стола будто бы даже вела степенную беседу, а тот, что разместился спиной к побоищу, даже головы не повернул. За дубовой стойкой торчал, как перо в чернильнице, трактирщик.

У молодого рыцаря не было за душой дюжины кабацких драк, но здравое рассуждение подсказывало неправильность мизансцены. Бюргеры обязаны были спасаться! В крайнем и редком случае, если подобралась компания крепких и неробких мужиков – пресекать бесчинства. Но в любом случае – принимать участие. А здесь что? А ничего – словно так и надо.

Удостоверившись в верности наблюдений пленного, Филипп передернул плечами, вроде как от внезапного озноба. Впрочем, без вроде. Бургундец явственно ощутил, как по спине разбегается целая осыпь мурашек, знать щедрой горстью высыпали за шиворот.

– Ты не шепчи, шептун! – бургундец рыкнул, чтобы напугать собственную внезапную боязнь. – Докладывай точно: искали и так-таки не нашли?

– Крестом святым! – долговязый перемахнул грудь и поцеловал сложенные большой и указательный пальцы. – Мы посветлу сунулись, да все зря. И стремно! Весь городок проклятый, один в один с этим кабаком! Горожане шарахаться должны с обличья нашего брата, хари-то у нас, как на подбор, да каждый со сталью на поясе! А они и ухом не ведут! Потыкались, да решили из дому носа не казать – от греха! Дождемся господина с оплатой и давай Бог ноги!

Против ясного приказа рыцаря пленный опять зашептал.

– Ну его к лешему такую работу, потому как затемно еще хуже. Вроде пусто, а вроде бродит кто-то. Я на карауле смотрю, идет один по улице самой темной ночью. Шатается, ровно пьяница. Ну, думаю, перебрал мужичина молодого вина, с кем не бывает! И тут он как припустит! Руками оперед себя полощет и несется, не разбирая дороги, быстрее коня! А еще в подполе у нас ходют. Ходют и стены скребут. Мы дверь в подвал заколотили и подперли большущим комодом, а один бес – стремно! Ведь кто видел, чтобы в городе целый пустой домище? А он пустой – даже местную шваль, как сперва собирались, выкидывать не пришлось. Вчерась слышим, подковы цок-цок – цельная кавалькада. По всему выходит, наниматель приехал с подмогой. Вот мы треснули крепкого эля для храбрости и пошли в кабак при площади. Еще выпили, для храбрости, а потом еще. А тут вы, наверное, люди господина. Франц говорит: давай попугаем, проверим на вшивость, разомнемся. И размялись, прости Господи. Вон как вышло.

– Ходют и скребут! – передразнил Уго. – Крыс испугались, в-вояки?! Так! Дальше будет вот что!

И, не слушая лепета наемника насчет крыс, он встал, рванув его за шиворот, поставил на ноги.

– Подымай этого низкосракого без зубов, он вроде очухался. Марш на улицу. Не дергаться, идете передо мной. Чуть чего – колю под ребра, подыхать будете долго! И не пытайся утечь, бегаю я быстро, не смотри, что в доспехах. Как понял? Выполнять! – и немец неспешным жестом обнажил верный длинный меч, передав трофей с тремя королевскими лилиями на клинке Филиппу. – Эй, трактирщик, как тебя! Не стой столбом, прибери здесь и зови городскую стражу! За выпивку и беспорядок расплатится вот он, кошель на поясе видишь? То-то.

Уго ткнул мечом в сторону бездыханного Франца. И не понять было, услышал ли его хозяин некогда славного заведения, что «Под гербом Баварии» прозывалось.

Долговязый волок товарища, поддерживая под мышку и закинув его руку себе на плечи. Тот брел, перебирал ноги по брусчатке, норовил запнуться и рухнуть. Только и слышно было:

– О-о-о кур-р-рва-а-а!

Впрочем, хоть и не так споро, как хотелось, пленные выдерживали направление и убежать не пытались. Филипп шел плечом к плечу с де Ламье, а позади семенил и пыхтел Петроний.

– Ну как, поверим в сказочку, что нам наплел этот? – спросил де Лален.

– Конечно, поверим! Только надо слегка подправить. Королевские наемники зашли в город и навели жути на старшин. Очень может быть, что бургомистра прирезали для понимания. Кстати, вместе с начальником стражи и большинством той самой стражи – именно поэтому их и не видно. Именно поэтому ночью никто носа не кажет! И никакой тебе чумы! Испанский докторишка с ними заодно, как пить дать велить. Или его тоже закошмарили до полного паралича? Горлорезы, нанятые на деньги старшего Валуа, сидят теперь и ждут роты арбалетчиков из Парижа, да только не дождутся, так как их сиятельство граф Шароле прямо сейчас договаривается о мире, если уже не договорился! А им и невдомек, да. Куда как чудно выходит!

Складно я все разъяснил? А всего-то стоило сходить в кабак и слегка дать волю мечу. Вот что бы вы без меня делали, а?! С осторожностью вашей и всеми этими хитрыми придворными вывертами?

– Да-а-а, – протянул рыцарь. – Очень может быть, что ты в общих чертах загадочку-то и разгадал. Повезло, что они на нас так борзо накинулись. Кой-чего не сходится, но это мелочи, сегодня все разъяснится. Сейчас посадим наших гостей под замок и нагрянем всей славной компанией к тому дому у Старого Пирса. Там языков куда как достаточно, чтобы расспросить каждого в отдельности!

– Молодец, начал соображать! Хоть чему-то я тебя научил, юноша! Только ты забыл.

– Что?

– Испанца! Испанца тоже надо под замок! До выяснения!

– Хм-м-м-м, м-м-м, да-с, м-хм-м, – промычал итальянец из-за спины, шумно чухая пузо.

Филипп даже с шага сбился от внезапно нахлынувшего возмущения.

– Ну знаешь, Петроний! Твое мычание уже вот где сидит! Говори как на духу, чего вола за хвост тянешь! Му да му! Ты же не корова, а я от тебя целый день только это самое «му» и слышу!

Толстяк увесисто замолчал, прервав извержение невнятицы. Потом он звучно пукнул и сказал:

– Не испанец, хм-м-м…

– Послушай, жирный, что ты мямлишь, что «не испанец»?! – это Уго начал терять терпение.

– Не об испанце надо беспокоиться! – пояснил Петроний.

– Да ты смотри! А о ком?

Кабатчик еще чуток помолчал, пялясь куда-то поверх голов маленькими поросячьими глазками.

– О бретонце.

– Кой черт?

– А если не бретонец, а шотландец? Те и другие – довольно близкая родня. Ты, если возьмешь подумать, наверное, вспомнишь одного нашего рыжего знакомого с короткой бородой. Чуть ниже тебя, грудь бочкой и вот такие плечи.

Филипп встал, словно на стену налетел.

– Матерь божья! Синклер!!! Как же я сразу-то, а?! Вот шлюхино отродье! Ведите пленных, а я побежал вперед! Не опоздать бы!

И молодой бургундец сорвался с места, как крученый жеребец, каждым шагом отмахивая по три четверти туаза.

Где-то за его спиной осталось раздумчивое бормотание Петрония:

– Сдается, что мы все опоздали очень давно и очень сильно.