Ровный читал.

Терзая бумаги героического генерала, вывезенные в не менее героические времена из Германии, он поминутно сверялся со словарем в недрах Всемирной паутины. Подглядывать выходило с помощью телефона, слава техническому прогрессу, спасибо ему большое. Кто бы сказал Кириллу, который встретил рубеж веков на ниве мобильной связи, что переносная трубка сумеет лазать по интернету и не только! Будущий антиквар рассмеялся бы, право слово.

В настоящем времени состоявшийся антиквар не смеялся – было ему не до смеха.

Во-первых, работать он привык за собственным столом, на худой конец – в библиотеке. Вовсе не на заднем сиденье зеленого «Паджеро», который плавно укачивал его на превосходном германском автобане.

Насчет цвета Ровного просветил чекист Быхов, крутивший в тот момент баранку.

– Сразу видно, господин антиквар, что ты не автолюбитель.

– В каком это смысле? – не понял Кирилл.

– Цвет джипа правильно называется «зеленый бархат», а не просто зеленый.

– Ну, знаете! Мне как-то легче сказать «зеленый», чем каждый раз уточнять, что он еще и бархат!

– Да, Слава, воля ваша, ты перебарщиваешь с эрудицией, – постановил майор Бецкий. – Проще говоря, не по делу хвастаешься.

– Очень надо! – Быхов обиделся и умолк, впрочем, ненадолго – секунд на девяносто пять.

Теперь во-вторых.

Во-вторых были именно они – чекисты. Парочка курила и балагурила, вспоминая всякое необязательное. Им было тоскливо от монотонной дороги и туманных перспектив, нервно – по причинам более чем извинительным, а еще – от обязательного. Обязательного разговора, который должен был состояться, как только «господин антиквар соизволит перевести книгу и полностью ее освоить».

Вредный дед, он же художник Понтекорво, высказался в таком духе, когда инквизиторы очередной раз вцепились с вопросами на тему: когда их, черт дери, соблаговолят ввести в курс дела с подробностями. Джип в это время переваливал по мосту через Рейн. Или, как говорят немцы, Райн. За кормой отцветали огни утреннего Дуйсбурга, а перед бампером рисовались голландская граница и финишные триста, что ли, километров.

Что будет на том финише, чекисты не знали, а оттого волновались. Волнительно было и Ровному, но по диаметральной причине – он кое-что уже знал. Художник, вот же принципиальный гад, наотрез отказывался просветить до того, как антиквар управится с бумагами. Всякого нормального человека должны были тревожить куда более насущные вещи, а именно – пересечение границ и дорожная полиция, каковые могли стать серьезной проблемой. Еще бы – три беспаспортных пассажира в комплекте с полным багажником огнестрельных стволов и парой предметов оружия холодного, один из которых, как ни посмотри, – не только оружие, но и орудие преступления.

Да вот беда, весь коллектив не мог причислить себя к категории вполне нормальных. Только не после всего случившегося. Помимо прочего, дед успел практически доказать, как он ловко договаривается. Причем даже с очень бдительными стражами границ между Россией и Польшей. Теперь же, в расслабленной Шенгенской зоне, близкая таможня не могла повысить наличный градиент тревожности ни вот на столечко.

Семьдесят пять процентов личного состава и так психовали со страшной силой, пусть и виду старались не подавать.

Где-то возле Маастрихта майор Бецкий, наконец, решился напомнить:

– Товарищ Ровный! – чекист обернулся с пассажирского кресла. – Вы как-то давно работаете! А берегов не видно! Мы с коллегой слегка в нетерпении, если вы понимаете, о чем я. Нельзя ли как-то, я не знаю, ускориться? Ехать до контрольной точки сто восемьдесят верст. Если совсем не спешить, по местным дорогам это часа два.

Ровный поднял удивленные и даже слегка разгневанные глаза от папки на коленях.

– Это вообще-то старофранцузский вперемешку с латынью и каким-то еще бесом! Да еще рукописный! Не самым читаемым почерком! В походных условиях! К тому же вы постоянно трещите, я отвлекаюсь! Имейте совесть! Хотите сами попробовать, господин майор?! – антиквар протянул, а пожалуй, сунул раскрытый скоросшиватель вперед – под инквизиторский нос.

– Не-не, языкам не обучен! – Бецкий выставил ладонь перед собой.

– Каким таким бесом? – внезапно подал голос обычно отмалчивавшийся Понтекорво.

– Что еще за бес? – хором переспросили антиквар и капитан Быхов.

– Вы, Кирилл, изволили сказать: «Старофранцузский вперемешку с латынью и еще каким-то бесом». Я, собственно, интересуюсь, что вы имели в виду.

– А! Так это… я не уверен, но в тексте то и дело слова на средненемецком. Я современный-то немецкий с грехом пополам, и то когда выпью вместе с носителями. Со средневековыми немцами не выпивал, так что сами понимаете.

– Я когда-то мог прослыть экспертом в этом вопросе, – протянул художник. – Но с той поры прошло слишком много лет.

– Ого, так что же вы молчали! Давайте я вам покажу непонятные места в бумагах!

– Нет! – Понтекорво выглядел не на шутку испуганным. – Ни в коем случае! Вы мучаетесь с переводом потому, что я не могу этого читать! Мне и в руки-то брать эти бумаги нельзя! Я столько лет следил за книгой, уж, наверное, нашел бы способ ознакомиться! Мне никакого труда не составляет ни старофранцузский, ни латынь, ни места на немецком, но нельзя!

– Почему? – не понял Быхов.

– Он сразу узнает. Вы должны понимать. Он. Тень. И сразу вычислит местоположение. Мы слишком долго связаны, слишком долго. Мы – части одной истории, а значит, он неминуемо учует. Это будет большой бедой. Пока у нас единственное преимущество: им известно о нашем приближении, поэтому Убийца в такой спешке покинул Петербург – он хочет опередить нас. Но они не знают, когда именно и откуда мы нанесем удар. Но стоит вашему покорному слуге сунуть нос в книгу – все пропало. По счастью, ни Тень, ни тот, кто эту тень отбрасывает, почти не знакомы с вами, господа инквизиторы, и не успели догадаться о вашей роли, Кирилл. Не поняли еще, кем вы стали, во что вы превратились. Или, позвольте повториться, вам бы не уцелеть во время того первого визита на порог вашего дома.

Кириллу после этих слов до чесотки захотелось узнать, в кого он, по мнению художника, превратился, но с переднего пассажирского места вновь обратил лицо Бецкий.

– Отец, ты еще тогда в Польше сказал, что этот черный тип нас опережает. Откуда такие выводы?

– Ну, это просто! – воскликнул Быхов. – Гоняться за нами, учитывая минимум дюжину вариантов маршрута, очень глупо. Если черный пиджак в курсе, куда мы нацелились, куда легче караулить на месте, вместо того чтобы гадать, как мы поедем: на корабле, на самолете, на машине, по какой дороге, где свернем и так далее. Во всяком случае, я бы караулил. Доступно?

– Доступно, – закивал майор. – Доступно и правильно ставить себя на место подозреваемого, но фактов как-то маловато. Одной логикой здесь не отделаться.

– Факт в наличии. На факт вы смотрели, но, как часто бывает, не смогли увидеть! – заговорил старик. – Помните, как скрючило того паренька в польской таверне? И как скоро он пришел в себя? Первое ясно указывает на то, что на него упала Тень. Второе – на то, как быстро она промелькнула. Я почти уверен, что наш знакомый выбрал путь по воздуху. Учитывая его обычную очень решительную манеру, не сильно ошибусь, если предположу, что он уже достиг места назначения или вот-вот достигнет.

– Охо-хо! Так нам… нам надо вертать с большака! В смысле, валить с федеральной трассы! Ехать в объезд! Проселками! Ведь он может устроить нам горячую встречу прямо тут, да, собственно, где угодно – на выбор! Путей много, а магистраль одна! Где еще встречать – только здесь! Ведь если мы догадались, как он долетел, то и ему не трудно допереть, как мы поедем! – Ровный так разволновался, что едва не уронил папку с колен.

– Отставить, – ответил Быхов.

– Точно! – поддакнул Бецкий. – Дурость неописуемая.

– Видите, товарищ Ровный, какой трафик?

Трафик за окнами рисовался отменный. Ладная многополосная трасса несла поток разнокалиберных авто: от юрких смарт-каров до солидных фур. Не слишком плотен был тот поток, но весьма представителен.

– Вот! – Бецкий продолжал. – Где легче спрятаться?

– Правильно, там, где много людей. И машин. То есть – здесь, на большаке, – включился капитан.

– Стоит свернуть на проселок, выбор, в какой именно мы машине, сократится драматически! – сказал Бецкий.

– Да и засаду на второстепенной узкой дорожке устраивать куда легче, – Быхов наставительно поднял палец, так чтобы его видно было в проем между передними сиденьями.

– Вывод: лучше ехать, как едем, – заключил Бецкий. – Да и не станет подозреваемый, кем бы он ни был, соваться днем на загруженную федеральную магистраль. Слишком много свидетелей, все под камерами, словом – отставить.

Художник Понтекорво вздохнул, пожалуй даже грустно от такой бестолковости подопечных.

– Вы, верно, не поняли еще, кто такой наш знакомец? Он не подозреваемый, он, если хотите, – генерал. А вы не на расследовании – на войне. Хайнца Вильгельма Гудериана в свое время не остановили свидетели, большие скопления людей или федеральные трассы. Тень может нанести удар хоть на Красной площади, коли посчитает это нужным. О его возможностях вы осведомлены.

– Что-то как-то мне не очень хочется играть в войну, – заметил Быхов.

Понтекорво развел руками, вскинув седые брови:

– Боюсь, придется, старина, – он вернул лицу обычное выражение и продолжал. – И с дороги лучше съезжать. Доберемся до озера Вирель, отобедаем на живописных берегах и станем держать совет. Надеюсь, Кирилл к этому времени справится с книгой. А там и дальше двинемся. Озеро от стен Шиме в одном лье, если мне не изменяет память. Давненько я не бывал в этих местах. Справитесь, Кирилл?

Ровному ничего не оставалось, как уверить, что всенепременно.

– Четыре странички осталось – попробую уложиться, – пообещал он, а затем, выдержав мхатовскую паузу, – если хотя бы одна десятая этой вот писанины – правда, мне туда лезть вовсе не улыбается.

– Боюсь, придется, старина, – процитировал сам себя Понтекорво.

После того как антиквар победно захлопнул папку с бургундскими записками, мол, все – закончено, первой остановкой стал магазин. Мясные ряды, овощные ряды и так далее. Увещевания практичных чекистов на тему схватить чего готового или, на худой конец, пробавиться хот-догами на заправке встретили бетонный протест художника, а скорее – наставление.

– Господа инквизиторы, не губите себя дурной пищей. Тем более перед событиями, которые могут погубить самостоятельно, без помощи отвратительных закусок.

– Не улавливаю логики, – сказал Бецкий.

– Точно! – вторил ему Быхов.

– Если мы вот-вот можем сыграть в ящик, то здоровая пища – это какой-то, я не знаю, ненужный оптимизм.

– Здоровье нам может не понадобиться!

– Тем более, – отрезал Понтекорво. – Глупо лишать себя доступных радостей до сражения, ведь после – они могут стать вовсе недоступны. Повзрослейте, господа! Я угощу вас на славу – жалеть не придется.

– Где ж мы все это готовить будем?! – воскликнул Быхов.

– Вы не в Мордовском лесу – это Бельгия, – пояснил Ровный.

И правда – Бельгия.

На второй, как выразился Бецкий, «полуфинальной» остановке – на берегу озера Вирель, возле парка с неромантичным названием «Акваскоп» – имелся кемпинг. Сбитые из колотых досок столы, вкопанные в землю скамейки, костровые места и мангалы.

От готовки, как и было обещано, всех оттеснил художник. Вскоре дым над водой перемешался с упоительными ароматами сочного жареного мяса и лука. Они смогли здорово потеснить даже тинный запах озера. Озеро, кстати, оказалось красивым, пусть и небольшим – километр на полтора с лесистым островком у восточного берега. Вокруг, на удивление, сохранился вполне себе лес с ручьями, подлеском, тропками в неожиданных местах. Старые крепкие деревья строились батальонами, невпопад, как ветераны, сбившиеся в толпу после парада. Подле них то здесь, то там суетились всякие недоросли растительного мира, коим только предстояло примерить взрослые зеленые мундиры. Опытный человек ощутил бы в нем часть чего-то большого и даже могучего. И не диво – это был сохраненный кусок Арденского леса.

Он и теперь был велик, но когда-то, если вдуматься, совсем недавно, покрывал землю и горы от Лилля до самого Страсбурга, от Реймса до Кельна. Но потом в лес пришел человек. Человеку нужно много. Лучше всего, сразу и быстро.

Человек между тем в данном конкретном участке бывшей Арденской чащи прослеживался как-то очень фрагментарно. Неуверенно. В малом числе. Четверка наших друзей, метрах в двухстах на детской площадке «Акваскопа» пара детишек под приглядом молодой женщины резвились на качелях. Вдоль берега примерно там же расхаживал пожилой мужчина, лучившийся компетентностью. Наверное, сторож или завхоз. Или еще кто-то по-настоящему незаменимый.

Пока художник колдовал у мангала (или как его в данной местности именует туземство? Барбекю?), капитан обратил внимание на подозрительное в подобном раю безлюдье.

– Озеро – блеск. Погода – шик. И где все? Дети, туристы, купальщики, рыбаки, наконец? У нас бы в такой день да на таком бережку… сами понимаете.

– Здесь не у нас, – заметил Ровный. – Южная Бургундия, народ дисциплинированный и до патологии работящий. Сегодня среда. Трудовые будни в разгаре. Откуда быть туристу, рыбаку и вот это вот все?

Майор Бецкий, устало сложивший локти на столе, через прищурившись поглядывал на отражавшееся в воде солнце, на разные лады принялся соединять слова «трудовые будни», пока, наконец, не вышло нечто непечатное, начинавшееся самодельной приставкой «трудо». Старик возвысил голос наперекор мясному шкворчанью:

– Не думаю, Кирилл, что дело только в дисциплине аборигенов. Тем более что в Бельгии с недавних пор самым распространенным мужским именем является Махмуд. Эта публика, при всех достоинствах, дисциплину в их длинном ряду вряд ли числит.

– Ваша версия? – Кирилл лениво развернулся на скамейке, чтобы оказаться в анфас к собеседнику.

По правде, версия его интересовала не слишком. Интересовало его нечто другое, но переходить к важному напрямую он опасался. Слишком это важное пугало. Посему он прятался за трепотней, как за броней, хотя и понимал, что на всякую броню у судьбы заготовлен подходящий кумулятивный пест.

И пест не замедлил.

– Вы не забыли, куда мы едем и уже почти приехали?

– Мы не забыли, мы просто не знаем! – гневно воскликнул Бецкий. – Причем уже две с половиной тысячи километров и три границы не знаем!

– Здешний край слишком близко от того места! – старик проигнорировал чекистское возмущение. – Место это куда как нехорошее, и оно пробудилось. С нашим приближением оно все сильнее, активнее и накрывает округу волнами страха. Пусть и неосознанного. Здешний люд слишком долго жил бок о бок с тем, что существовать не должно, – попривыкли к тому, что спит там. Точнее, спало. Чуете, как воздух дрожит? Электричество везде, как перед грозой!

– Это потому, что вечером будет гроза или ночью, – съязвил Быхов.

– Причем тут это! Гроза какая-то! Да, мы напуганы, да, мы на нервах, причем страсть каких! Нарушили черт-те какое количество законов, включая уголовные! Премся не понять куда! Догоняем самого жуткого типа в моей карьере, а я, между прочим, воевал, боевые награды имею, и потом не сказать, чтобы совсем скучно жилось! И да, я напуган, в первую очередь потому, что ты, товарищ Понтекорво, молчишь, как партизан! Вот мы здесь, вот свободная минутка, вот Кирилл! Бумаги прочитаны – чего еще надо? Скажи уже что-нибудь осмысленное! Только не про то, как воздух дрожит и какое вокруг электричество! Вот!

«Вот» сопровождалось увесистым ударом кулака в столешницу, аж дерево застонало. Припекло инквизитора так, что он едва не подпрыгивал на скамейке, а на скулах гуляли желваки.

«Кто бы мог подумать, глядя на эту каменную физиономию с окурком в зубах всего четыре дня назад! Такие в нем страсти, ты скажи! Ведь он, они оба уже час как курить забывают», – мелькнуло в голове Кирилла.

Мелькнуло зарницей и угасло без следа, потому как «каменная физиономия» озвучила все волнующие вопросы. Единственно, что Ровного они волновали в куда более практическом смысле.

– Кстати, о практическом смысле! – вредный дед размел мангальный дымок перед собой и усмехнулся, глядя в глаза антиквару. – В практическом смысле вы осведомлены почти исчерпывающе!

– Извольте пояснить, отец! – Быхов внезапно перешел на «вы», хотя до этого упорно старому человеку «тыкал».

Понтекорво ловко перевернул решетку с мясом, сыпанул поверх какой-то приправы, которую давеча добыл из продуктового пакета, и сощурился через дрожащее жаром марево.

– Благоволите, ротмистр! Вы же встречались на Чугунной с милейшим господином Богуславом в его, хм-м-м… новом издании? Были позапрошлой ночью на улице? Встречались с теми, кого ваш оберст с большим авансом окрестил ожившими трупами? Мы вместе уложили их с полторы дюжины. Даже Кирилл отличился!

Понтекорво отсалютовал антиквару вилкой, а Быхов спросил в недоумении:

– Что он плетет, какой еще оберст, почему авансом?

Ровный раздраженно бросил, что оберст – это полковник, а старик пояснил:

– Аванс в том, что оживший покойник – это было бы слишком хорошо и куда как проще, если вы о практической стороне дела. Ну и главное: вы видели Тень. Это почти все, что вам нужно знать, чтобы действовать. А ведь мы именно за этим приехали – немного поработать по вашему и моему профилю. Насчет «куда». Повторюсь, вы были на улицах той памятной ночью, которая так запала в душу господину полковнику. Мы почти прибыли туда, по сравнению с чем Петербург – не более тихого пригорода по сравнению со столицей. Сен-Клер – гораздо хуже, просто оттого что старше.

– Ясно, ясно, все, как в кино! Эта так называемая Тень – главный упырь. Клацающие зубами уроды – упыри помельче. Мы сейчас поедем, завалим главного, а остальные немедленно распадутся на запчасти, так? Что мы забыли? Серебряную пулю? Осиновый кол? Святую воду?

Понтекорво покачал головой в шляпе, распугав дым. В руке его как-то сама собой образовалась бутылка вина, из которой он щедро плеснул на мясо, немедленно отозвавшееся шипением и такими запахами, что у Ровного, несмотря на испуг, свело желудок.

– Упыри… упыри! – художник почмокал малокровными губами, словно пробуя термин на вкус. – Нет, старина, упыри не распадутся. Они достаточно, как бы это сказать, автономны. Завалить же Тень так просто не выйдет. Многие пытались, люди весьма решительные и более чем поднаторевшие насчет «завалить». Дело слегка осложняется тем, что нынешняя Тень, а я рассмотрел его лицо – сомнений теперь никаких, в свое время был великим специалистом, людей на своем веку перекрошил столько, что словами не описать. Справиться с ним было непросто и во времена оны, теперь – подавно.

Антиквар воскликнул что-то вроде: «Слегка, ни хрена себе!», а Бецкий задался вопросом:

– Так вы знакомы?! Ну, с тем черным типом?!

– О да! Знакомство получилось недолгое, но исчерпывающее.

– И кто он?!

– Оставьте, господин майор. Я же сказал, слегка осложняется. Слегка. Ибо дело, главным образом, не в Тени.

– Тогда в ком?

– В чем, – поправил старик. – В том, что ее отбрасывает.

Художник принялся ловко раскидывать куски мяса по одноразовым тарелкам, наваливая рядом крупно нарезанные томаты, огурцы и метелки укропа.

– Теперь откушаем. Никаких возражений! Так готовили во времена более простые. Сочное мясо, смесь бургундских трав, немного красного вина, щепотка соли и сильный жар! Вот только помидоры, помнится, было не достать, м-да. Налетайте!

Все удивились, но пришлось налетать.

Предавшись насущному, Быхов спросил сквозь набитый рот:

– Все это очень вкусно. Я только не пойму, зачем? В том «Акваскопе» точно есть кабак. Могли бы там отобедать – все проще.

– Ты же военный человек, Слава! – укорил его Бецкий.

– И?

– Машину пришлось бы бросить на стоянке. В машине – все тяжелые стволы. Случись чего – не добежим. А тут вона – сдали назад, и стоит тачанка в десяти метрах. Вот тебе «и»! – майор поучительно потряс вилкой с наколотым на нее огурцом.

Старый художник посоветовал не отвлекаться от провианта, ибо когда теперь выдастся, и все решили, что это было очень разумно сказано.

«Паджеро» сыто урчал дизелем. Его только что заправили под пробку, облегчив антикварский счет в пользу АЗС «Брусмиш-Мишлет», что на Рю де Лак, 22. Озерная, стало быть, улица, если по-нашему, что логично, учитывая локтевую близость озера. Заправка оказалась вся какая-то беленькая, даже бледненькая с впечатляющими горами мусора вокруг урн, будто не центр Европы вокруг, а места куда более беспросветные. Оплату на кассе принимал молчаливый пакистанец. Его родственники в красивых оранжевых жилетках слонялись по улице и ничего не делали. Соляра, впрочем, стоила освежающе, – европейская принадлежность вспомнилась сама собой.

Собрание тоже сыто урчало животами по схожей причине. В желудках переваривалось полкило качественного мяса на брата. Инквизиторы, поменявшись местами – теперь рулил Бецкий, курили в открытые окна. Быхов даже признался, что никогда еще не выпадало на его долю столь сытной операции. Въедливый майор отмалчивался, всем видом давая понять, что вопросы его остались неудовлетворенными и продолжают теребить чекистскую душу.

Понтекорво по своему обыкновению тоже отмалчивался и, по всему видать, планировал заниматься этим до самого упора. Наконец Бецкий не выдержал.

– Ну и? Товарищ художник, продолжайте просвещать. Времени все меньше, а я так ничего и не знаю. И Кириллу уже не мешало бы рассказать, что за секретные сведения он вычитал. Это же из-за бумажек такой сыр-бор, что я за пятнадцать лет беспорочной службы и представить не мог. Хотелось бы понять, что там написано? Давайте, излагайте оперативную обстановку, план действий и так далее.

– Справедливо, – откликнулся Понтекорво. – Видите ли, с оперативной информацией у нас есть некоторые трудности.

В полном объеме я вас при всем желании просветить не сумею, так как и сам знаю далеко не все, а то, что знаю – далеко не всегда достоверно. Я принадлежу, вернее, принадлежал к одной, как теперь говорят, общественной организации.

– Почему в прошедшем времени? – уточнил капитан, не оборачиваясь.

– Потому, что организации больше нет – все умерли. Я последний. О названии не спрашивайте – не было никакого названия. Только группа энтузиастов, – старик захихикал, и до того это получилось неожиданно, что Бецкий на секунду повернулся – не кажется ли ему.

– Умерли из-за чего-то такого? – спросил он, помахав рукой, словно собирая в горсть все приключившееся.

– Что? Ах, нет! Не погибли – умерли. Насколько я знаю, большинство обычным унылым способом – от старости. Почти все, – поправил себя старик. – А вот занималась наша организация именно «чем-то таким».

– Таинственные фолианты, за которыми по всей Европе гоняется некромант и оживляет мертвецов? – спросил Ровный, зачем-то ткнув большим пальцем назад.

– Ох, дались вам всем ожившие мертвецы! Вы, видать, пересмотрели современного синематографа – там эта тема в почете, как я слышал. Нет, ходячие не вполне живые тела – побочный симптом, вовсе необязательный, пусть и неприятно впечатляющий. У этой болезни, как и у любой другой, есть корневые причины. Вот причинами-то мы и занимались. Каждый в своем роде.

Трое спутников разом хором спросили разное: Быхова интересовало, много ли было энтузиастов; антиквара – когда, а майор Бецкий жаждал узнать:

– Вся эта хрень, что, не в первый раз случается?!

Понтекорво обвел взглядом всех троих, давая понять, что хоровой вопрос до него дошел в полной мере.

– Много нас никогда не было, но в лучшие годы счет шел на десятки. Кирилл, сразу видно человека исторического склада, вы спросили «когда»? Давно и достаточно долго, на протяжении поколений. Майор, эта, как вы изволили обозначить, «хрень» рассыпалась по многим местам мира и давала о себе знать несколько раз. Предвосхищая новые вопросы, должен заявить: и вот тут-то и начинаются сложности.

– Какие? – спросил Быхов ехидно. – Подписка о неразглашении? У нас нет формы допуска? Автограф кровью? Так это мы запросто оформим!

– Нет. Все проще. Никто из дошедших по следу достаточно далеко не выжил. Расспросить некого. Я, во всяком случае, с такими не знаком, равно как и мои коллеги, коих я имел честь знать.

– О как, – Быхов хлопнул ладонью о колено и восторженно зацокал языком. – Класс, просто класс! Иди туда, не знаю куда! Всегда мечтал угодить на место Федота-стрельца, удалого молодца, черт!

– И что, их всех того? Ну, эти… – антиквар покрутил пальцами перед носом для понимания. – Эти… да к лешему! Живые покойники!

Художник на этот раз не захихикал, а форменным образом расхохотался, что вышло, согласитесь, немного обидно. А может быть, даже много.

– Не обращайте внимания! Ох уж мне эта эпоха модерна! Воспитала на мою седую голову, эх! Ха-ха-ха! – старик от непонятного восторга даже тростью заколотил в пол машины. – Ну, ну, не обижайтесь! Просто когда-то с темными и необразованными крестьянами было куда легче! Они вырастали в окружении домовых, леших, водяных! А тут еще ходячий мертвец – подумаешь! В голову этакий выверт помещался когда-то гораздо проще – без лишних травм. Вы же, я почти уверен, собирались потратить час-другой на вдумчивое выяснение, как именно они оживают, почему двигаются и как так получается! А знаете, в чем цимес? Я не знаю! Аха-ха-ха!!! Просто никогда не задумывался!

Понтекорво извлек из пиджака платок и утер слезы.

– Нет, Кирилл, вовсе необязательно «их покойники того». Как я говорил, есть вещи куда страшнее. Например, последнего энтузиаста в Европе уморили в Дахау. Он выследил эти бумаги. Они долгие годы, даже века, пылились в одном французском имении, хозяйка которого имела неосторожность помогать La Resistance. Она укрывала агентов де Голля, из-за чего поплатилась жизнью. Ее забили насмерть мальчики Анри Лафона на рю Лористон. Бумаги вместе с семейным архивом попали куда следует, а оттуда бургундские тетради передали в организацию «Наследие предков», где фанатично собирали всякую чертовщину и мистическую чушь. Там быстро сопоставили, как и вы, Кирилл, наличную информацию с пропавшим в районе Сен-Клера батальоном. После чего отправили туда диверсионную группу. Им здорово повезло – Хозяин спал и место это было малоактивно. Так или иначе, им удалось зайти достаточно далеко, чтобы захватить несколько объектов – ваших излюбленных ходячих покойников. Три дурня – Зиверс, Хаусхоффер и Хильшер – прыгали до потолка! Как же! Древние воины всенепременно нордической расы! Армия бессмертных солдат! Власть над миром! Хоть какая-то польза от их завиральной конторы, наконец! Боже, отчего всех так тянет к этой ходячей мертвечине – какая-то патология! Они даже словечко выдумали: некроморф! Словом, передали бумаги и мумии доктору Рашеру в Дахау.

Мол, вынь да положь нам непобедимую армию! Этот дурак и врун тоже не видел дальше собственного носа. Бессмертие, слава, власть над миром! Идиот! Что не помешало ему угробить десятки людей безо всякого, впрочем, успеха. Туда-то по следу тетрадей попал старина Мишель Лекок – думал добраться и выкрасть. Там он и сгинул, не дожив до прихода американцев двух недель. А вы изволите повторять про каких-то покойников. Живые люди куда страшнее. Живые люди, например, своей возней пробудили давно уснувшего Хозяина. Слава Богу, что доблестный генерал Богуслав оказался достаточно умен, чтобы не прикасаться лишний раз к бумагам, да и ваш покорный слуга все время был рядом. Внук вышел куда глупее, как и покойный антиквар Петухов. Тень быстро учуяла книгу и направилась прямиком в Петербург, где на страже стоял я – последний энтузиаст. Ну и вы, друзья, волей судьбы попали под Тень. И вот мы все здесь! Везем то, что было украдено, туда, откуда.

Долгую минуту в машине властвовал тихий рык двигателя. Наконец, Быхов потрясенно выдохнул:

– Это ж сколько тебе получается лет, отец???

– Извольте видеть, эх! А я еще в Польше предупреждал, что так и будет, – разочаровался художник.

– Если… если в 1945-м тебе было хотя бы… – капитана так просто унять не получалось.

– Брось, Быхов! Ты видел паспорт! Мы же договаривались! – попытался Бецкий.

Но чекист еще некоторое время пучил глаза, что-то высчитывая в уме.

– Чем так сидеть, прикури мне лучше сигарету, товарищ капитан! – сказал майор и требовательно постучал указательным и средним пальцами друг о друга. – Мне другое интересно! Вот ты нам сказал, гражданин Понтекорво, будто никто из коллег-энтузиастов, кто забрался в разное время слишком далеко, не выжил. И теперь выясняется, что бумаги кто-то все-таки украл, и по всему выходит, что из этого вашего непонятного Сен-Клера. Я пока не спрашиваю, у кого украл, и не спрашиваю, зачем мы это возвращаем – примем за рабочую версию, что так нужно. Но кое-что все равно не сходится.

– А вы внимательно слушаете, майор! – похвалил художник.

– Это профессиональное, – как бы извиняясь, пожал плечами Бецкий.

– Одному человеку удалось уйти, – ответил Ровный. – Точнее, даже двум.

– Ну вот, а говорили – некого расспросить!

– М-м-м! Товарищ майор, это в пятнадцатом веке было, какая нам с них радость – они все давно умерли! – воскликнул Быхов, раскуривая сразу две сигареты, отчего некоторые буквы он форменно прожевал.

– Все-таки одному, господин антиквар! – сказал художник и повторил: – Все-таки одному.

– Здесь написано, что двум, – Ровный положил ладонь на папку в знак собственного упрямства.

– Прочитанное не значит понятое, господин антиквар. Первый сбежал до того, как город превратился в Место, до того, как на него упала Тень Хозяина. А второй… За второго заплатили выкуп. Единственный выкуп, который принимают на реке.

– Какой еще выкуп? – спросил Быхов. – На какой реке? Ты опять шифруешь, отец?

– Жизнь, ротмистр. На реке платят жизнью за жизнь.

– Так, давай отсюда без всей этой мути. Что за река? Кто платит? Кому? Почему? Я, видишь ли, имею в виду выбраться оттуда в максимальной целости, так что…

– Брось, Славочка! Брось! – Бецкий сжал руки на руле, так что костяшки побелели. – Ты будто не в курсе! Вспомни Новый год в Грозном – там на каждой второй улице кто-то за кого-то платил именно таким образом. И перестань уже тиранить гражданина Понтекорво, будто не видно, что рассказывает он и так через силу.

– Спасибо, господин майор.

– Не за что. Я вот что хочу узнать: а причем тут наш антиквар? Понимаю, он читает на тарабарских наречиях. Ну так и прочел бы тетрадки, да рассказал профессионалам, в чем соль. Нам с капитаном положено головой рисковать. Вы – лицо заинтересованное. А гражданин Ровный зачем? Зачем мы гражданского человека с собой поволокли?

– Как вы не понимаете, господин Бецкий! – воскликнул художник. – Я уже говорил об этом прямо в квартире нашего друга!

– Обстановка была нервная, уж простите. Может, получится развернуть подробности?

– Содержание книги важно. Но куда важнее не то, что в ней написано, а то – где. Это дневник, за исключением нескольких депеш графа Шароле, на которые клюнул жадный господин Петухов. Писано сие по дороге в город и непосредственно в городе. А также сразу после, так сказать, по горячим следам. Книжка, таким образом, стала частью Места. И ее вынесли прочь, разорвав целостность материи. Без нее Место неполно, в нем зияет брешь. Теперь господин антиквар прочел бумаги, а значит, превратился в недостающий кусок Места. Он сможет пройти до самого его сердца. Без Кирилла мы туда попросту не доберемся. Как вы думаете, почему город не нанесен ни на одну карту, отчего его не видят спутники, как вышло, что по Бельгии толпами не носятся некроморфы, прошу простить за идиотический термин!

– И?

– Город закрыт, – тихо пояснил Ровный. – Если хотите, он остался там – в пятнадцатом веке. Там, где началась и не смогла закончиться та старая история.

Быхов вздохнул, демонстрируя разочарование. Бецкий поцыкал зубом, демонстрируя солидарность с напарником. Художник трижды ударил ладонью в ладонь:

– Аплодирую блестящей метафоре. Если так в самом деле понятнее, то город вырван из нашей реальности.

– Нет, граждане-товарищи, так еще непонятнее! – Быхов развернулся на пассажирском сиденье, принявшись зыркать на пассажиров позади, зыркать со значением. – Я вообще отказываюсь понимать! Каким бесом вырвано!? Черт дери, как?!

– А вот это правильный вопрос, старина! – Понтекорво наставил палец на чекиста. – Вернее сказать, не кто, а что.

– Вот сейчас начнется, я чувствую! Не кто, а что, не тень, а то, что ее отбрасывает! Перестаньте уже крутить, скажите прямо! Басни какие-то! Эзоп отдыхает!

Старик устало опустил плечи и ссутулился над набалдашником трости. Антиквару пришлось сделать вид, что он тут вообще не при чем, ибо и в самом деле был не при чем.

– Здесь начинаются обещанные трудности. Я, кажется, упомянул об известном дефиците выживших свидетелей? Никто из тех, кто мог разобраться в предмете по-настоящему, не сумел выбраться, чтобы рассказать или написать нечто достоверное. Я ненавижу транслировать мифы, легенды, слухи и прочие сказки. Но вы, господа, настроены докопаться до корней. Корни именно такие – сказочные. За неимением другого могу развлечь этим.

Так как инквизиторы отвечали молчанием, художник вздохнул, выпрямился и развлек:

– Начало истории очень давнее. Я не уверен, что в человеческом разуме может уместиться настолько древняя хронология – ведь для нас и сто лет неимоверно много. Неподалеку от нас произошла, – художник пожевал губами, подбирая формулировку, – скажем для простоты: война. Хотя она очень вряд ли напоминала войну как мы ее представляем. Существуют десятки пересказов этой давней драмы – один завиральнее другого. Я попытаюсь изложить общий смысл, хотя получится ли?

Экипаж «Паджеро» закивал головами, как бы намекая: «не извольте сомневаться, все у вас выйдет как надо», и художник, заручившись всеобщим одобрением, продолжал.

– Давным-давно, во времена, прямо скажем, незапамятные, приключилась… война. Те… хм-хм-хм… существа, сражавшиеся на одной стороне, отличались могуществом и, как бы мы сказали, технологиями – совершенно непредставимой мощи. Все наши ядерные ракеты и прочие новшества – не более детских пугачей в сравнении с их возможностями. Они умели зажигать звезды и конструировать солнечные системы, как мы собираем транзисторный приемник, или что теперь собирают в школах? Но другая, враждебная сторона оказалась стократ сильнее, пусть это и вовсе невозможно представить. Они уничтожили тех, кто бросил им вызов, низвергнув на землю осколки их оружия…

– Погоди, погоди, отец! Ты нам что хочешь сказать этим твоим «низвергнув на землю», «зажигать звезды» и прочее? Это были какие-то инопланетяне?! – с закипающим гневом воскликнул Быхов, сильно обернувшись с переднего сиденья.

– Определенно, все действующие лица происходят из очень иных и ужасно далеких мест, – ответил Понтекорво.

– Не перебивай, Слава, или мы за месяц не управимся. Чую, старший товарищ решил развлечь на все деньги – от сотворения мира! – сказал Бецкий, ловко ворочая рулем, чтобы объехать медленный грузовик.

– Просто я что-то такое уже читал, да. Первый из ангелов возгордился сверх меры, за что боженька насовал ему по рогам, выкинул на землю и назначил чертом, – оправдался Быхов, добавив: – Я разочарован, ожидал чего-то умного и связного.

– Чем богат, – художник улыбнулся. – Как я и говорил, начало истории настолько давнее, что изложить ее научно или хотя бы наукообразно не выйдет. Впрочем, аналогия хороша! Не только древние люди, даже скептическое поколение двадцатого века могло бы принять древних за богов, ангелов или демонов – так велико было их могущество. Неважно, хотите – назовем их атлантами или демиургами, предтечами или наездниками огненных колесниц, если вам кажется, что боги – это слишком. Дело старинное и несколько запутанное. Но следствия его мы наблюдаем фактически, поэтому советую дослушать. Итак, предтечи погибли, их технология была сокрушена, разбита, но не уничтожена. Ее обломки попадали на землю. Кое-какие из них сохранили функциональность и способность действовать. Мои коллеги называли их за неимением лучшего Осколками Тьмы. Один из таких отчасти рабочих осколков угодил в то место, где через много веков вырос город Сен-Клер на реке Уазе. Тысячи лет тот механизм лежал без движения и спал, пока, наконец, не засек разумную жизнь вокруг себя, после чего проснулся и начал действовать. В нем осталась неуемная сила, но собственного ума изрядно убавилось – ведь это не целый агрегат, а только поврежденный кусок. Оказалось, что слабый мозг и нервная система homo sapiens не могут или не всегда могут сопротивляться его воздействию и легко попадают под контроль, отчего выходят самые неприятные эффекты.

– Типа живых мертвецов? – спросил Быхов.

– Опять мертвецы! Да что же такое-то, а?! Почему они вас не отпускают, ротмистр? Однако не одних только вас, насколько я мог судить за долгие годы наблюдений. Дурак Рашер и многие другие до него так и не поняли, что использовать древнее оружие никому не удастся, а контроль над телами – лишь незначительный феномен, фокус. То устройство в исправном виде служило целям куда более значительным.

– А чего ему нужно? – поинтересовался антиквар. – Вы сказали: «начал действовать». С какой целью?

– Не знаю достоверно. Могу предположить, что расколотое на части стремится собрать себя заново. Что произойдет в таком случае, и подумать страшно! Мы с рассеянными обломками не знаем, что делать, а уж с целым исправным механизмом подавно не сладить! Правда, как я сказал, у него есть энергия, есть целеполагание, но нет собственного разума. Оно совершает действие, признает его негодным, пробует другое действие и так до тех пор, пока не останавливается на чем-то подходящем. Нечто тыкает палкой в темноте, отыскивая путь наугад. Это сродни эволюции, а не обдуманному запланированному проекту. Вот только эти шаги наощупь оборачиваются для живых людей страшными последствиями, поэтому нам надо Осколок найти и отключить.

– Как? – спросил Ровный. – Если он… оно в состоянии подчинить десятки людей, причем не только живых, на расстоянии две с половиной тысячи километров! На что же чертов Осколок способен у себя, так сказать, дома – в упор?

– Очень на многое, Кирилл. Например, создать нелинейность метрики пространства, так что целый город в центре населеннейшей Бельгии пропал, как и не было, и даже из космоса его не разглядеть! Подойти близко можно, пройти – нет. В одном нам повезло – у нас есть пропуск. Это вы, господин антиквар, вы и ваша книга. Повезло и в другом. Осколок упал не на будущую Москву, Лондон или Бангкок. У него нет разума, поэтому он забирает чужие. Он фактически питается жизнями. Ему досталось что-то около четырех тысяч. Что было бы, доведись Осколку сожрать мегаполис с десятимиллионным населением, я и фантазировать не хочу! Тьма лишена разума, тьма лишена формы, а значит, ей нужны не только жизни, но и носитель – подходящий мозг, вокруг которого, как вокруг кристалла-зародыша она… оно выстраивает собственные структуры. Отключить осколок можно, лишь отключив мозг носителя. Его надо убить.

– Убить мозг – это я понимаю, – одобрил майор. – Непонятно другое. Если я верно понял, эта фигня проснулась еще в пятнадцатом веке и, наверное, имела все возможности найти носителя и выбраться наружу, ну, чтобы найти остальные части… э-э-э, чем бы они не были. Времени было предостаточно. Зачем все эти усилия, чтобы закопаться или даже окопаться на одном месте и даже спрятать целый город! Отчего оно не выбралось в более людные места? Скажем, в Париж – это куда как недалеко!

– Хороший вопрос, господин Бецкий! – похвалил художник и даже пристукнул тростью в пол – от удовольствия. – Ему помешали. В самый разгар пробуждения в город приехал один молодой рыцарь с целым воинским отрядом, после чего все пошло наперекосяк. Первый носитель погиб, пока Тьма осваивала новое тело, некто сбежал, вырвав заметный информационный кластер – эту книгу. Не знаю и не могу знать подробностей технологии, но именно информация оказалась ахиллесовой пятой. Осколок закрыл город, бросив на поиски свою креатуру, свою Тень. Кирилл, теперь ваша очередь, только умоляю: без подробностей. Не забывайте – нас очень внимательно слушают и могут услышать.

Антиквар вздохнул и принялся за изложение прочитанных листков генерала Богуслава. Как и просили, избегая лишних деталей. Да и мог ли он вдаваться в мелочи, когда сам понял многое, но далеко не все? Рассказ занял на диво мало времени, потому как подробности занимали львиную долю книги со всем ее не всегда понятным и чрезвычайно запутанным содержанием. Суть же была проста, как удар сабли: пришли, увидели… умерли.

Когда Ровный иссяк, майор Бецкий заерзал на водительском месте, позволив себе раздраженно посигналить какому-то, на его взгляд, не слишком дисциплинированному автолюбителю с эстонскими номерами на машине. Наконец он сказал, обращаясь к художнику:

– И ты серьезно ожидаешь, что мы в это поверим? Вот во все это! – инквизитор зачерпнул историю в горсть и сделал вид, будто выбрасывает ее в окно.

– Неделю назад ты, товарищ майор, и в живых мертвецов не верил, так? – подал голос антиквар. – А сегодня?

– Сегодня, гхм, кое-что поменялось, кхе-кхе, – Бецкий закашлялся.

– Ну так какая разница! Вы же люди практические, а практически вся эта канитель про древнюю битву богов с чертями яйца выеденного не стоит! Есть последствия – и это факт. Вот с фактами нам и разбираться. А кто оставил те обломки и обломки ли это, почему нас должно волновать? Ну, если решать проблемы как положено – по мере их поступления.

– Я же предупреждал: ненавижу пересказывать слухи, особенно с религиозным окрасом, – сказал Понтекорво. – Нам суждено пробраться в город, чтобы прекратить всю эту мерзость доступными способами.

– Согласен! – воскликнул Быхов.

– Точно! – поддержал его майор. – Мерзость эту надо прекратить. Но как? Я имею в виду, технически.

– Вы могли заметить, пуля и верная сталь могут угомонить даже того, кто более не живет. Техникой вы, господа, в первом приближении владеете.

– А кто говорил, что этого типа в черном, как его, Тень, угомонить трудно? – сказал Быхов.

– Боюсь, старина, что с Тенью и ее Хозяином предстоит разбираться мне. Только дайте мне пару свободных минут, чтобы никто не прыгнул на спину! – старик помолчал с полминуты, и просто удивительно, какой долгой бывает столь краткая дуга на циферблате, а потом заключил: – Я, кстати, и правда боюсь.

– Только идиот не испугается, так что все в порядке! – утешил майор, как мог.

– А ты уверен, отец, что осилишь? – спросил Быхов.

– Я уверен в том, что через двести туазов будет поворот направо. Перестройтесь, пожалуйста, господин майор. Было бы очень обидно попасть под грузовик на самом интересном месте.

– Каких туазов, ты о чем?

– Четыреста метров, – перевел Ровный, после чего инквизитор включил поворотник и принялся выруливать из общего потока машин.

– Надо же! А здесь с моего последнего визита почти ничего не поменялось! – художник Понтекорво, отбросив обычную чопорность и осознание собственного почтенного возраста, едва не подпрыгивал на месте, вертел головой от окна к окну, будто непоседливый школьник, по странному маневру природы до времени поседевший и обзаведшийся сетью морщин и бородой.

– Было бы странно, кабы изменилось! – Быхов с плохо скрываемым раздражением сплюнул в открытое окно. – Вот деревья, вот трава. Они за сто лет не поменяются, или сколько там тебе лет, отец?

Травы и деревьев, по меткому наблюдению капитана, хватало с избытком. Собственно, кроме них вокруг ничего и не было, если не считать изрядно запущенной грунтовки под брюхом «Паджеро». С трассы друзья съехали минут сорок назад, а может, и весь час – никто не догадался засечь время, убежденные, что художник знает дорогу. А вот с этим, судя по всему, имелись некоторые проблемы.

Поначалу второстепенное шоссе радовало классическим западным качеством. Однако через пару-тройку километров асфальт пошел трещинами, потом их сменили рытвины, да такие матерые, что могли сделать честь селу Гадюкино под Нижнекукуевкой. Обывательское сознание просто не допускало подобных дорог в Бельгии.

При съезде с трассы за стеклом промелькнула типичная европейская деревня, а точнее, красивый коттеджный поселок домов на тридцать-сорок. Через десять минут за кормой осталась еще одна деревенька, но уже вовсе не европейская, уж очень запущенными выглядели дома и придомовые участки. Давно не стриженная трава, покосившиеся двери, многолетний мох на крышах, словно тут давно никто не жил. Но нет – жили.

Данное знатное поселение оказалось последним проблеском цивилизации. Сразу за ним пропал асфальт и джип затрясся на заросшей грунтовой дороге.

Дороге?

За неимением лучшего термина назовем ее так, хотя вернее подошло бы слово «направление». Бецкому пришлось сбросить скорость до сорока километров в час, а иногда и вовсе притормаживать до пешеходного темпа – кочки и колдобины угрожали даже железобетонной подвеске старорежимного и очень надежного «японца».

Потом друзья въехали в предлесок, который быстро сменился настоящим лесом. Дорога принялась прихотливо виться, обходя стороной какие-то препятствия и, что куда хуже, то и дело двоиться развилками. Видимо, с одним, а то и с несколькими поворотами старик не угадал, что не удивительно. Быхов нервничал, накурившись сигаретами до сухого кашля. Даже антиквар, которому цель путешествия казалась чем-то крайне маложелательным, принялся вертеть головой в поисках примет верного пути.

Что он хотел высмотреть, осталось невыясненным, – ведь он, как и чекисты, был здесь впервые, что сводило к нулю ценность всех его поисковых инициатив. Однако кое-что он все-таки высмотрел. Правильнее сказать: кого-то.

– Стой, стой, стой! – вдруг заголосил Ровный.

– Что такое? – спросил майор, но экипаж остановил.

– Вон, смотри, какой-то мужик, явно местный, вдруг подскажет, куда мы забрались!

В самом деле, на правом траверзе в лесу мелькала фигура, примечательная своей непримечательностью, если вы позволите такое выражение. Не прошло и минуты, как на обочину выступил дяденька, неуловимо напоминающий Кузьмича из бессмертных «Особенностей национальной охоты». Военного фасона накидка ниже колен, замызганные резиновые сапоги, выгоревшая панама, клочковатая рыжая борода и возраст в широком створе после сорока и до семидесяти.

– Ну и что он вам расскажет, Кирилл? – скептически поинтересовался Понтекорво, глядя на то, как антиквар выбирается из авто.

Ровного, однако, было не остановить. Он обежал джип и заговорил с аборигеном по-французски. Мол, куда это нас занесло.

Абориген переложил авоську из правой руки в левую, чтобы ловчее почесать под панамой. Видимо, правша. Видимо, вопрос поставил его мыслительный аппарат в тупик. Видимо, французского он не понимал, хотя как такое возможно в Бельгии-то, на самой границе с родиной Луи де Фюнеса и Шарля Азнавура?

Последнее «видимо» оказалось на поверку ложным страхом. Сработало второе – крепкая отвычка общаться на столь сложные темы с непонятными иностранцами.

– Так это… трасса вон там, – мужичок, вдоволь начесавшись для облегчения мыслей, махнул рукой. – Куда-то вы не туда заехали.

– А город? – осторожно спросил антиквар. – Тут город неподалеку.

– Го-о-ород… – протянул он. – Не, города тут нету. Моя деревня в ту сторону, а до города далеко, и все одно не туда вы едете. Шиме вон где.

– Сен-Клер, – подсказал Ровный. – Нам нужен город Сен-Клер.

– Сен-Кле-е-ер… Знавал я одного Сен-Клера, жил у нас неподалеку. Дрянной был человек, вот что я скажу. Уже года три как помер. Или четыре. А города такого сроду здесь не было.

– Хорошо, но ведь эта дорога куда-то ведет? – Кирилл уставился в обратное от Шиме направление.

Мужичок поглядел вслед антикварову взгляду, подумал и закачал головой.

– Не-е-е, эта дорога никуда не ведет.

– Такого быть не может, – упрямо проговорил Ровный. – Кто-то же по ней ездит или ходит!

Местный житель повернул голову и внимательно поглядел в глаза Кириллу.

– Никто по ней не ездит и не ходит. Потому что туда ходить не нужно. Никому. И вам не нужно – добра не будет. Лучше поворачивайте, такой мой вам совет.

Антиквар с трудом оторвал взор от водянисто-голубых и удивительно цепких очей незнакомца и, пробормотав нечто вроде «Merci beaucoup, moi ne savoir pas ce que nous ferions sans toi», полез в машину. Бецкий встретил его вопросом:

– Ну как?

– Мы едем в нужную сторону, – уверенно сказал антиквар.

Еще он был абсолютно уверен в верности совета – в том направлении ездить не стоило.

Добра не будет.