«Гольфстрим» резал небо.

Два турбовентиляторных чуда «Роллс-Ройс BR 710», установленные в хвосте, пели реактивные песни и успели бросить под серебряные крылья больше тысячи километров. В иллюминаторах по случаю малой облачности царила ослепительная синева, а внизу расстилалась Балтика. По всему выходило, что позади остались Клайпеда и Калининград, а самолет летит над Данцигской, или, вернее, Гданьской бухтой. Это означало, что скоро автопилот переложит рули, забирая на юго-запад, если, конечно, воздушный контроль не подкинет чего-нибудь этакого.

Воздушный контроль не подкинул по причине того, что связь внезапно и на первый взгляд совершенно произвольно принялась фокусничать. Фокусы были не сказать чтобы своевременные, если учесть, что курс втыкался в квадрат пространства над не самым большим, но все же – аэропортом. Первый пилот был ворчлив и недоволен. Впрочем, как и второй. В кабине царили непонимание, напряжение, если не вовсе – конфликтность. Но на исключительно профессиональном, деловом уровне.

– Вова, ты вообще предполетные тесты проводил? – обратился первый пилот к напарнику.

– Ты не хуже меня знаешь, проводил. Ты ж всю дорогу рядом, зачем спрашиваешь!

– Вова, тогда поясни, что происходит? Половина приборной панели козлит, черт-те что! Сперва авиагоризонт, потом СВС, теперь со связью какая-то лажа!

– Вижу, что лажа.

– Попробуй еще раз вызвать Гданьск, они нас вообще видят, слышат? Сейчас доберемся до «Леха Валенсы» – сам знаешь, какая там мешанина в небе. Какой эшелон, мы когда меняем курс? Черт-те что, Вова!

Второй пилот с внезапной для самого себя ненавистью глянул на командира, который, как казалось, докапывается до него, почитай, как оторвались от земли. Он понял, что хочет наорать на опытнейшего Валерия Васильевича, а того лучше – зарядить ему в ухо. Или сначала в ухо, а уж после – наорать.

С трудом взяв себя в руки, Вова принялся гонять тест связи, то и дело поглядывая на прокладку автопилота.

«Вова… Спасибо, что не Вовик! Тридцать шесть лет, скоро тридцать семь, а он мне вовкает, вот козел! А его попробуй иначе как по имени-отчеству!»

Пережигая нехорошие мысли, он занялся связью. Рация шипела помехами, а данные на прием не поступали, кажется, вовсе. Откуда такие спецэффекты на сто раз излетанном маршруте, Вова, а точнее Владимир Матвеевич, понять не мог. Получалось нервно. В самом деле, аэропорт «Лех Валенса» с его единственной взлеткой – это вам не Бангкок и не Дубай и тем более – не «Кеннеди» в Нью-Йорке. Про мешанину в небе старшой загнул. Однако бортов этак с восемь-десять запросто могли крутиться поблизости, и неплохо бы, чтобы воздушный контроль подкинул им безопасный маршрут. Устраивать родео с маневрами уклонения на ручном управлении в стиле собачьих свалок Второй мировой ему здорово не хотелось. Хотя, конечно, на радаре соседей по воздушному трафику будет видно.

«Вот сейчас и радар накроется, тьфу, блин, типун на язык!»

Не успел второй пилот прикинуть, как он сейчас займется перезагрузкой системы, связь ожила. В автопилот потекли данные с гданьской вышки, со спутника – отовсюду, откуда положено. Рация взорвалась сердитым:

– Fifty seventy one, fifty seventy one! Gdansk’s here! What’s going on, do you hear me?

Пришлось объясняться с диспетчером. Слава Богу, с этим разобрались. Самолет, послушный велению электронных мозгов, заложил плавный вираж, перестраиваясь в новый эшелон.

– Есть новый курс.

– Вижу, что есть. Тебя, Вова, постоянно надо дрючить, или ты работать не будешь!

Напарник набрал воздух, желая сообщить что-то очень резкое, когда загорелся индикатор интеркома. Вызывали из салона.

– Ответь, Вова, что там еще на мою седую голову?

– Есть, – сказал второй вместо запланированных гадостей.

На не очень-то и седую голову командира свалилось вот что. Старшая стюардесса тихим и очень нехорошим голосом сообщила:

– С Марианной проблемы.

– В каком смысле? – не понял пилот.

– Сидит в кухне и отказывается выходить.

– В каком смысле? – опять не понял Владимир и даже постучал пальцем у микрофона, словно пытаясь вдолбить хоть немного рациональности в голову стюардессы через громкую связь.

– В прямом, – сообщил динамик. – Сперва понесла какую-то дичь, а теперь вообще! Сидит в кухне, молчит и не выходит.

– Твою мать, – вырвалось у опытнейшего Валерия Васильевича. – Они вдвоем одного пассажира обслужить не в состоянии?! Что сегодня за день такой?!

– Вы бы разобрались, а? Я уже не могу, она меня просто пугает!

– Юля! Держи себя в руках! Тебя на ваших курсах хоть чему-то учили? Успокой ее, или чего ты старшей поставлена? За что надбавки получаешь? Это твоя работа, Юля – не наша! Пассажир, надеюсь, не в курсе про бардак? Еще этого не хватало! Напугаете клиента, он потом выкатит претензии и будет прав, между прочим! За такие бабки смотреть на тупую дуру! Или даже двух! Урегулируй, Юля, начинай уже соображать! – второй пилот выговорился, выдохнул и дал отбой.

– Ты не резковато с ней? – командир пожалуй что с уважением оглядел напарника. – Девушка все-таки будущая мать, а ты ее так.

Пилот Вова ответить не успел, а через секунду ему стало понятно, что нет – не резковато. Даже, пожалуй, излишне мягко! С ним даже командир вынужден был согласиться, невзирая на факт потенциального материнства девушки Юли. Интерком опять требовательно замигал диодом.

– Что?! – рявкнул Владимир, включившись.

– Вы не понимаете! – казалось, что старшая стюардесса сейчас расплачется.

– Нет, это вы не понимаете!.. – начал было второй пилот, разъяряясь, но не тут-то было.

– Я не понимаю, что с Марианной! Пойдите и посмотрите! А то как бы не было хуже! Мне кажется, она совсем не в себе! Ну, плохая! То есть того!

– Какое такое «того»?

– Головой поехала! Рехнулась! А в салоне – пассажир! А она того! Вы же мужчины, помогите!

Владимир вновь отключил интерком и звучно выдохнул единственно верный, хотя и абсолютно неприменимый с практической точки зрения диагноз:

– Вот, бля! – потом он поднялся, пригладив шевелюру, – ну что, придется идти, командир – инструкция у нас такая.

– Точно, тупая дура! – постановил опытнейший Валерий Васильевич. – Ступай, выясни, куда у нее голова поехала и как.

Верхняя часть тела стюардессы Марианны в самом деле была в полном беспорядке, или, по меткому выражению старшей коллеги, – поехавшая. И поехала она вот так.

Проводница воздушного судна от всей души старалась угодить пассажиру с самого вылета. Вслед наземному персоналу «ВИП-джета» она приняла его за какое-то переиздание Стива Джобса, а может – олигарха Абрамовича с их крайне неброскими джинсами и свитерами. Соображение подкреплялось фактически. Не каждый день дядя в стареньком, пусть и вполне ладном, костюме арендует самолет за сумму… словом, очень не детскую.

Опять-таки любопытно.

Персонаж заглянул на огонек до ужаса колоритный. Тайный миллионер (или бери выше! – миллиардер). С учетом изрядного возраста и крайне сухощавого сложения он мог оказаться, например, вором в законе, коему тот самый закон шикарных шмоток покупать не велит. Отечественные сериалы на криминальную тему снабдили ее на этот счет самой исчерпывающей информацией: вор так жить не должен и так далее. Богатый эмигрант – потомок старорежимных белогвардейцев с пятью мешками изумрудов в ячейке швейцарского банка. Изумруды непременно последнего императора или добытые в ходе какой-нибудь тибетской экспедиции. Насчет сочетания Тибета с изумрудами Марианна не была до конца уверена, но за дяденькой (дедом, мужчиной? – разобрать его возрастную категорию не удавалось) однозначно стояла история.

Он был элементарно интересен, ибо не банален. А что еще девушке надо, чтобы снабдить профессиональное старание чем-то большим?

– Не желаете ли перекусить до того, как мы подадим обед? У нас отличный ассортимент снеков! – стюардессу аж выгнуло от напряжений многолетней дрессуры, помноженной на что-то большее.

Высокий мужчина, так и не удосужившись снять шляпу, молчал. Молчал, кажется, секунд пять. Сообразив, что Марианна все еще стоит подле, надев услужливую улыбку на лицо, он медленно повернул к ней голову и сказал короткое:

– Нет, – басом рокотнуло аж до дрожи в селезенках.

– Хм-м-м… Вас снеки не устраивают! – догадалась девушка. – Могу порекомендовать вам что-то посерьезнее. Салаты, быть может, ростбиф, вяленая оленина или брускеты от шефа? Исключительно аппетитные!

Вновь молчание и снова:

– Нет.

Этакое бесчувствие к брускетам от шефа слегка покоробило Марианну, но она легко смахнула недоумение и предложила выпить.

– Аперитивы, вино – белое, красное? Или крепкие напитки: виски, водка? Коктейли? Или желаете безалкогольного?

– Нет.

– Я оставлю вам меню, или можете ознакомиться на интерактивном экране. Вам помочь им воспользоваться?

– Нет.

«Гх-м, да что он заладил, старый пень, слова-то другие знает?» – пронеслось в хорошенькой голове Марианны.

– Как скажете. Просто обед еще через сорок минут, вот я и подумала…

Пассажир поднял взгляд, но как-то невпопад, не дождавшись, как раньше, окончания фразы. Вместо ожидаемых пяти секунд паузы и «нет» он заткнулся, наверное, на четверть минуты, безотрывно сверля взором стюардессу, после чего выдал совсем неописуемую сентенцию.

– У тебя нет мужа, потому что ты слишком настырная, – молчание. – Таких никто не любит. Теперь ступай.

– А-а-а…

– Я сказал: ступай, – и пояснил. – Поди прочь.

Глаза у него были странные до неправильности. Поначалу Марианна определила их как холодные, уверенные. После этой со всех сторон провальной беседы с резюме из серии «ни-в-какие-ворота» она бы могла сказать иначе: пустые. Абсолютно пустые. Ни мысли, ни эмоции – ничего. Разговаривать с такими глазами – все равно что общаться с жерлом старой, давно выработанной шахты. Точнее, даже двумя жерлами.

Однако, однако… Что-то было на дне тех шахт, если хорошенько разобраться.

Разбираться Марианна не хотела. Собрав растрепанные чувства, он промчалась сквозь цветочки на столиках, бежевую кожу, золоченые кантики и предстала пред очами старшей стюардессы Юли.

– Что гость желает на обед? – спросила та, взявшись за блокнотик, в который уже целилась ручка с фирменным логотипом.

– Он не сказал. Только бубнит «нет», «нет», «нет» и вообще – городит ахинею, – последнюю фразу она прошептала на грани слышимости и только убедившись, что ее лица точно не рассмотреть за кухонным выступом.

– Как нет? От халявного обеда отказался?

– Он не сказал.

– Не сказал?

– Снеки желаете – нет, закуски – нет, напитки – нет. А в конце говорит: ступай прочь, прикинь? Ну я и пошла.

Юля долго выдыхала набранный в легкие воздух, дабы, согласно методичке, справиться с раздражением. Отрешившись от эмоций, клиента можно было предварительно занести в разряд проблемных. С подобными (она это знала твердо), даже в единственном числе, – говна не оберешься. Ну, это если не принять своевременных мер. Мерами она и озаботилась.

– Пойди и переспроси насчет обеда.

– Я не пойду, что это за «ступай», «прочь» и вообще? Да он мне практически нахамил, будто я пустое место.

– Как можно нахамить пустому месту? – резонно возразила Юля, после чего разродилась короткой мотивационной речью типа «ты что, психов не обслуживала?», «а знаешь, сколько этот псих заплатил?». Имеет, то есть, право на эксцентричность.

– Я не пустое место, – твердо постановила Марианна злым шепотом.

– Что? А, прости, это я неудачно, и вообще – это же ты сказала, что он, а, черт! Иди и переспроси! А то мы обеда не подадим, а они по прибытии жалобу накатают, соображаешь, чего нам влепят вместо премии?

– Да как я? Я ж только что? И опять явлюсь? Неудобно, только хуже будет!

– Не будет! – видавшая всякое под небом голубым Юля сунула коллеге одеяло. – Вот, предложишь, а заодно, как бы мимоходом, спроси про обед.

Марианна, исчерпав запас возражений, ушла, оставив старшую наедине с мыслями об охреневших пассажирах и обидчивых девочках, которые год за годом не устают исполнять на ее нервах однообразные рондо.

«Какие же они все непростые! Одна я простая, прости Господи! Какого хрена я вообще тут делаю? Собиралась же с самого утра притвориться больной, взять за свой счет, да что угодно! Нет, приперлась! У нас же дисциплина! У нас же премиальная часть поощрения сотрудников! Тьфу!»

Младшая коллега продефилировала, чтобы вступить в сражение с клиентом. Из наблюдательного пункта за кухонной выгородкой оно выглядело как серия предупредительных полупоклонов, сопровождаемых пассами и бесконечным халдейским заклинанием: «если Вам будет угодно», «позвольте», «с радостью поможем», «к Вашим услугам», «благодарны», «наша компания», «Вашему удобству», «наши извинения», «от лица».

В исполнении Марианны все производные местоимения «вы» даже звучали с большой буквы. И хоть смысл ускользал за гранью реактивного гула, салон наполнился приторными ароматами с послевкусием букета: бизнес-стиль, деловой подход, профессиональное вежество, компетентность. Ядерное сочетание! Настолько ядерное, что видавшую многое под небом голубым Юлю едва не стошнило.

Пассы и заклятия увенчались, на первый взгляд, половинчатым успехом. Юля положила одеяло на полку тумбочки возле кресла на дистанции вытянутой руки. Что пассажир при желании дотянется куда угодно, сомнений ноль – вон у него какие грабли, в смысле, руки. Хоть в сборную по баскетболу! Так ведь и рост подходящий. Удалось ли выспросить вредного пенсионера-баскетболиста насчет обеда, разобрать не вышло. А неплохо бы выспросить!

Старшая стюардесса глянула на часы в стене кухни. Ради безупречного регламента распаковывать судки с провизией следовало через пять-семь минут. Неплохо бы получить указания насчет вкусовых предпочтений дорогого гостя. Юлю опять накрыло раздражением, да так сильно, что где-то на краю сознания пришлось немало удивиться – на работе эмоции подобной интенсивности ее посещали исчезающе редко.

Внезапная ненависть не имела конкретного адреса. Точнее, имела, но с огромным избытком. Вот Марианна. Ее косяки по службе иногда подбешивают – это правда. Но она никогда не обращала внимания на то, как отвратительно красива юная подчиненная. Настоящая модель, или манекенщица, или как ее еще охарактеризовать, проститутку. Именно проститутку. Бесконечные ноги, очень внятных размеров грудь, талия в рюмочку и просто великолепные черные волосы коллекционной густоты и блеска. Явная шлюха.

Разве может приличная девушка на работу в таком виде? Однозначно – нет!

Раздражение щелкало по мишеням со скоростью шестиствольного пулемета. Пилот, внезапный рейс, скандально низкие премиальные, уже пятый день барахлящий смеситель в уборной, собственные двадцать девять лет, карьерные перспективы, проститутка Марианна, продемонстрировавшая тугой зад в обтяжке форменной юбки, пассажир.

Последний наконец среагировал на ухищрения стюардессы, соизволив повернуть к ней лицо, – все остальное время она общалась не то со шляпой, не то с безразличным профилем. И тут до Юли дошло, что клиент ее не бесит. Но что тогда? По всем показателям должен бесить. Какая-то странная манера. Бывалая стюардесса со стажем на линиях с резким, как удар кнута, индексом «вип» насмотрелась на подонков, снобов, хамов, бандитов, пьяных нарциссов, прококаиненных маньеристов, снобов-подонков и прочие пограничные состояния между указанными незавидными качествами в самых сложных и разнообразных сочетаниях. А этот?

Она ровно раз видела сходно-омерзительную манеру говорить и двигаться, словно с сейфом в заднице. Но то была подделка, имитация, пусть и в блестящем исполнении первого Терминатора. Пассажир же выглядел исключительно настоящим. Подлинным.

Юля была готова поклясться: перед его зрачками прямо сейчас разворачивается линуксовское меню, а курсор производит выбор между Come back later, Fuck you и Fuck you, asshole. Она не сильно понимала в девиантной лексике англосаксов и не была уверена, можно ли назвать проститутку Марианну asshole. Зато она твердо уверилась в ином: пассажир в черной паре ее не бесил. Он ее пугал до усрачки. Хуже всего становилось от того факта, что лететь предстояло не один час, а с самолета, как с подводной лодки… Короче, сдристнуть не выйдет.

А ведь она – Юлю неожиданно стала волновать исключительно собственная безопасность – не в двухдечном «Аэробусе 380», а в омерзительно маленьком «Гольфстриме», где и спрятаться некуда, случись что. Раздражение будто всосало огромной вакуумной воронкой, а его место заняла клаустрофобия.

Пассажир что-то говорил Марианне, как обычно, почти не двигая лицевыми мышцами. Бас его резонировал с нижним регистром турбин, так что ни единого связного слова не попадало в Юлины уши – лишь монотонно продолжительное «бу-у-у». Продолжительность оказалась вовсе не обычной – значительно дольше.

Когда пассажир наконец занял излюбленную позицию: взгляд перед собой, руки на коленях – старшая стюардесса увидела лицо младшей. А увидев, пожалела, что не сказалась начальству больной, хотя с самого утра такие мысли к ней заглядывали.

Человек в черном цепко держал взгляд Марианны пустыми, будто две старые шахты, глазами. И продолжал говорить. Ровно, без эмоций и интонаций. А глаза, как и показалось сперва девушке, вышли на поверку не такими уж и пустыми. Совсем нет. Там, глубоко на дне древних, давно выработанных и заброшенных штолен, было кое-что. И этого «кое-что» было много. Оно роилось. Металось. Как мириады виртуальных частиц в вакууме гравитационной аномалии. Частиц, возникающих и аннигилирующих так быстро, будто и не существовали вовсе. Но они существовали. Им было тесно на дне. Они рвались наружу.

Человек в черном говорил. Пока он говорил, те, кто живет на дне, выйти не могли. Те, кто не живет. Или живет так быстро, что будто и не жил вовсе.

– Ты боишься, что тебя накажут, если не подать трапезу вовремя. Не бойся, мне не нужна трапеза. Я не ем вашей еды. Она без вкуса. А ты постоянно боишься. Вы все постоянно боитесь. Работа, жилье, болезни, разбойники, деньги, не успеть, не смочь, начальники и правители. Вы боитесь, что у вас попросят помощи и придется помогать. Вы боитесь, что вам не помогут, когда вы попросите помощи. Все это называется одиночество. Вы всегда одиноки. Из-за этого вы пропитаны страхом. Вся ваша жизнь – это страх. Вы боитесь друг друга. Вдруг надо будет помогать? А если поможешь ты, то помогут ли тебе? Ответа нет, а потому – есть страх. Ты просыпаешься и боишься. Идешь трудиться и трудишься от страха. Зачем? Чтобы завтра проснуться и снова испытать страх. Я успела, я сделала, что велено, но заплатят ли мне? Заплатят ли мне достаточно? Достаточно для чего? Для того, чтобы прожить еще день и постоянно бояться. Ты опять засыпаешь в страхе и просыпаешься в страхе. И так до бесконечности. И такие вы все. Только ваша бесконечность очень недолгая. Ваше существование не несет ничего, кроме страха ради страха длиной в миг. Страх заменил вам мысли, страх заменил вам душу. А потом ты исчезнешь. Это единственное благо – конец ужасного существования. Ведь потом нет ничего, и только тогда ты перестанешь бояться. Как и вы все. Но исчезнуть вы тоже боитесь, хотя что может быть кошмарнее вашего непрекращающегося кошмара? Теперь ты боишься, что тебя накажут, если я не съем трапезу. Негоже, когда гость остается голодным. Еще ты боишься меня. Только бояться надо не меня и не того, что ты исчезнешь. Я скажу тебе, что ужаснее самого страха. Открыть глаза после того, как ты исчез. Когда милосердная тьма оборачивается вечностью. Ты не знаешь, чего нужно бояться по-настоящему. Вечности. Я очень голоден. Только я не ем вашей еды. Я ем ваш страх. Но внутри вас нет больше ничего. Поэтому я пожираю ваши души без остатка, чтобы потом гадить непереваренными остатками бессмысленных желаний в вечную бездну. Теперь ступай и скажи своей госпоже, что обед сегодня не нужен. Поди прочь.

– Так какие блюда он заказал?

– Никаких.

– Да прекрати трястись! Что вообще с тобой? Он что сказал, объясни толком!

– Он сказал, что не ест нашей еды.

– Не поняла! Он отказался от обеда? Ну и хорошо, нам меньше возни. Да прекрати трястись, твою мать! Марианна, смотри на меня! На меня смотри, я сказала! Ему еще что-то нужно? Вода, разобраться с интерфейсом экрана? Кино, музыку? Наглазники и подрыхнуть? Что он хочет? Ну, говори уже!

– Он хочет сожрать мою душу.

– Чего?!

– И твою тоже.

– Что ты несешь, дура?!

– У него огоньки в глазах. Только их не рассмотреть. Они быстро гаснут.

– Так, огоньки! Ну-ка сядь! Сейчас ты выпьешь воды и успокоительного, сидеть, я говорю, только этого не хватало!

– Он говорит, что бояться нужно не его.

– Марианна!

– А кого тогда нужно бояться?

Больше ничего путного от младшей стюардессы добиться не удалось. Лицо, белее крахмальной простыни, зрачок, кажется, поглотивший всю радужку. Юля как-то встречалась с молодым человеком, который любил покурить хорошей конопли – настолько расширенных зрачков у него не бывало даже после особенно забористых вечеринок. Губы трясутся, руки-ноги ходят ходуном, того и гляди рухнет. Когда она увидела коллегу в таком состоянии, пришлось взять себя в руки, забыв про явно ненормальное поведение пассажира, про собственную клаустрофобию, внезапные волны злости на весь мир.

По крайней мере, на время.

Сейчас требовалось быстро разобраться с трясущимся существом, в которое за три минуты превратилась вальяжная и своевольная Марианна. Зафиксировать – раз. Стройное тело поместилось на откидном стуле, ремень безопасности вокруг талии. Спрятать от клиента – два. С шелестом запахнулась шторка кухни. Согласно инструкции доложить пилоту – три.

Во исполнение третьего пункта Юля вырвала из настенного держателя трубку-интерком, думая, не связать ли сбрендившей подчиненной руки полотенцем.

«Ну, это, пожалуй, лишнее. Ее ж колотит, как черт знает что! Она и пояс не расстегнет самостоятельно!»

– Докладывай, почему бардак в расположении? – спросил опытнейший Валерий Васильевич, когда напарник вернулся из салона, закрыл дверь и занял рабочее место.

– Караул! – крайне содержательно ответил второй пилот.

Командир запас изрядно воздуха, чтобы вдумчиво пояснить Вове насчет формы доклада в случае возникновения нештатной ситуации на борту. Однако, рассмотрев его физиономию, раздумал. Физиономия выглядела, надо признать, такой обескураженной, что заряд уставной мудрости в оболочке отборного мата как-то сам собой разрядился и встал на предохранитель.

Вместо тренированной годами службы в военной авиации нецензурщины он поинтересовался с невольным любопытством:

– Ты какой-то охреневший, Вова! Что стряслось?

– Ха! Охренеешь тут, Василич! Да блин! Сколько лет летал, а такого не видал.

– Подробности? – потребовал первый пилот, словно в газете прочитав в мимике напарника гадкие, соблазнительные и даже, пожалуй, скандальные сплетни.

– Эта блядь! В смысле Марианна! Ты не поверишь! Обдолбанная!

– Да ну!

– Вот и ну! Зрачок в пять копеек, кожа ледяная, ни слова сказать не может, потому как зуб на зуб не попадает, да и вообще – ее колбасит, как Ан-2 в турбулентность!

– Быть того не может. Проверяют же перед сменой! – не поверил первый пилот.

– Нас – проверяют. А ты часто видел, чтобы стюардесса в банку писала? И вообще, откуда я знаю, чем и где она поставилась! Может, пронесла с собой и в гальюне того!

Валерий Васильевич вмиг охренел не хуже подчиненного. Охренел до того, что пропустил мимо ушей и «ты» и «Василич», чего на работе терпеть не мог. Во-первых, скандал. То есть разговоров хватит на неделю. Во-вторых, тоже скандал и не выпороли бы его как командира, за все вообще в полете ответственного?

– Вова, а ты уверен?

– В чем? Обдолбанная, говорю точно. Все признаки налицо и на лице. Или с чего ее так скукорежило?

– Ты сказал «поставилась». Почему ты думаешь, что не накурилась, не снюхала чего, или вообще – на кишку это самое… сожрала?

Вова уважительно глянул на старшего товарища.

– Вы-ы-ы, я смотрю, крепко разбираетесь, Валерий Васильевич! Я-то совсем не в теме. У меня кроме трех косяков в последнем классе школы никакого опыта. Да и те беспонтовые. Почем я знаю. Может, и на кишку.

– Ох, чую, будет мне по прилету-у-у… – протянул командир, переключаясь на внутренний, но очень громкий диалог. – Как вы допустили, чтобы в рейсе у нас на борту стюардесса… употребление наркотических средств, а она к пассажиру в таком виде, почему не проконтролировали и так далее!

В этот момент самолет затрясло. Начались недавно помянутые воздушные ямы, сиречь турбулентность, а по-простому говоря – болтанка. Пришлось срочно браться за знакомое, да и чего там – любимое дело – управление летающим аппаратом тяжелее воздуха. Временно стало не до туманных перспектив. Да и так если подумать, если накажут, то не больно. Сволочной Вовка хихикнул и пропел под нос, но вполне отчетливо:

– Я уколов не боюсь, если надо, уколюсь.

– Лично я при виде шприца улыбаюсь и смеюсь! – ответил Валерий Васильевич.

– Если кто бы только знал бы, что билеты на футбол я охотно обменял бы на добавочный укол! – подхватил напарник.

– Смело, товарищи, в ногу! – закончил первый пилот, а потом поинтересовался насущным. – А что пассажир? Не обратил внимания?

– Обратил. Сидит, будто кол проглотил, смотрит перед собой и молчит. Юлька, конечно, молодец, спрятала это позорище на камбузе. Та пристегнутая к стулу, раскачивается и трясется, но, слава Богу, хоть тихо. А мужик, по ходу, обалдел с таких раскладов.

– Блядь, я бы, наверное, обалдел! Сидишь такой в бизнес-классе, а тут нате вам, стюардесса вся такая прекрасная, блузка-юбочка, ножки-попочка, и удолбанная в хлам. От это сюрприз! Нежданчик, я бы сказал.

Потекли обычные полетные минуты. Минуты складывались вместе, одна к другой, а «Гольфстрим» уверенно резал небо. Даже приборная панель больше не взбрыкивала, как ей приспичило на участке от Таллина до Гданьска. Казалось бы, обычный рейс.

«Вот только пассажир выкатит претензии по приземлении, это уж наверняка! Впрочем, до места Юля как-нибудь справится. Не велика премудрость – обеспечить клиента не двум, а всего одной стюардессе. Авось, сейчас накатит хорошего вискаря и охолонет, хотя брюзжания все одно не избежать. И хорошо еще если дело брюзжанием ограничится. По уму, надо бы пойти поговорить с человеком, так сказать, от лица компании. Но в целом, в целом…»

Что «в целом», додумать не успели ни командир, ни его напарник Вова. Потому что интерком опять зажег недобрый красный глаз.

– Да! Что… Чего-чего? Говори яснее! Ну, м-м-мать!!! – второй пилот дал отбой.

– Опять?! – Валерий Васильевич мгновенно разъярился, предвкушая, как впрудит начальству паразитку Марианну. – Хрен ей теперь, а не авиация! С волчьим билетом полетит в один конец со следом моего личного пинка на жопе!

Вова молчал.

– Ну?!

– Командир, Юля докладывает, что… А-а-а, короче, похоже, Марианна померла!

– Точно?! Это точно?!

– Я не знаю! – напарник замотал головой. – Я же тут, а они… она – там! Юля сказала, что мертвее мертвого.

Опытнейший Валерий Васильевич не сдюжил, все-таки разгрузив в интерьер припасенный заряд отборного мата.

– Сходить? Я могу!

– Нет уж, теперь я сам! Вова, бери управление. Слава ж Аллаху, что у нас камбуз в носу, пассажир не увидит всей этой беготни. Не рейс, а сплошное недоразумение! Незапланированная, блядь, беременность! Внематочная! Понабирали куриц по объявлению! И ведь лету осталось на сорок пять минут!

Капитан сорвал гарнитуру, которая упокоилась в фиксаторе, расстегнул ремень и встал.

– Ты нас точно не уронишь, а, Вова?

За первым пилотом закрылась дверь.

А потом дверь открылась.

В кабину вошел, а точнее, ввалился Валерий Васильевич. Только вот Вова не вдруг его узнал, а узнав, с трудом удержался от криков постыдной паники. Слишком сильно картинка, виденная три с половиной минуты назад, отличалась от более современного ее издания. Из разодранной щеки командира хлестала кровь. Один глаз не открывался. Вся левая рука не то в порезах, не то в рваных ранах. Кровавая полоса перечеркивала грудь наискось, и ее куда как хорошо было видно через рассеченную форменку.

– Связь! Быстро! – прорычал, прохрипел капитан, хватаясь за подголовник, чтобы втянуть себя в кресло.

Багровые отпечатки на коже. Слипшаяся челка в красной жиже трясется над микрофоном.

– Экстренный вызов! Здесь полсотни семьдесят один! Полсотни семьдесят один! Требую срочной посадки на ближайший аэродром! У нас чрезвычайная ситуация! Чрезвычайная ситуация! На борту трое опасно раненых, на борту трое опасно раненых! Нужна скорая помощь и полиция! Запрашиваю ближайший аэродром! Требую срочной посадки! Здесь полсотни семьдесят один!

Описать словами лицо старшей бортпроводницы Юли не получалось. Сказать, что оно было белее снега, – слишком плоский штамп. Белый – это все-таки цвет. Валерий Васильевич скорее оценил бы его как полностью обесцвеченное, случись тогда досуг для столь абстрактных наблюдений. Но для простоты, пожалуй, белое.

Стюардесса стояла, забившись в угол камбуза. Ее поколачивало. Впрочем, учитывая контекст, иная реакция была бы очень странной. Опытная сотрудница бизнес-линий – не матерый офицер спецназа или военный хирург. А контекст – вот он.

Безвольное тело болталось в кресле. Грудь на коленях, голова висит, руки в палубу. Без сомнений, Марианна до сих пор не брякнулась только из-за пристегнутого ремня безопасности. Настолько расслабленным человек бывает или в глубоком обмороке, или… Ну, дальше понятно.

– Чего вылупилась? – зло прошипел пилот.

Вместо ответа Юля опасливо выставила ярко-красный маникюр в сторону кресла.

– Что с пассажиром? И очнись уже! Нам рейс надо закончить! Потом – трясись сколько угодно! Повторяю, что с пассажиром?

– Я-а-а не знаю. Сидит.

– Быстро приняла уставной облик, улыбку на все зубы и ступай в салон! У нас и так уже есть одно ЧП, не хватало клиента перепугать до обморока.

– А, а-а-а, а как же Марианна?

– Разберусь. Кыш отсюда!

Ясный и своевременный приказ творит чудеса. Стюардесса, готовая нырнуть то ли в панику, то ли в истерику, вынырнула. Вынырнув, она отработанным движением поправила прическу, улыбнулась так, что командира продрал мороз – мимическое упражнение куда больше походило на оскал. Поворот кругом, шторка открылась и закрылась, а по салону зацокали деловитые каблучки. Послышался голос, что-то вроде «не желаете ли».

«Совсем другое дело», – подумал Валерий Васильевич, приступая к Марианне.

Приступать было особенно не к чему. Первое прикосновение сказало все. При попытке найти пульс на шее пальцы прошлись по очень холодной коже. Мертвенно холодной. Пульса не было. На всякий случай ухватил запястье – тоже по нулям. Как говорили во времена его армейской юности, «для верочки» он достал из нагрудного кармана модную стальную авторучку с миниатюрным, но очень ярким диодным фонариком. Какой бес его туда встроил – непонятно, но вот пригодилось.

Поднял голову за волосы, прижал шею локтем к стене, пальцем веко вверх, и направленный луч в зрачок. Никакой реакции. Шаг в сторону. Тело опять расслабленно повисло в объятиях ремня.

Диагноз был совершенно ясен без второго слова. Пилот прикинул варианты, каковых оказалось чуть, а если быть точным – всего один. Передозировка. Практические следствия выходили совсем не радужные. Разборка с полицией по прилету, куда девать тело, разборка с начальством дома – караул. Обычный рядовой полет оборачивался жуткой головной болью и занозой в заднице с перспективой разнообразных, крайне нежелательных записей в личном деле.

Валерий Васильевич очень тихо и очень грубо выматерился. Который раз за сегодня. В конце тирады на камбуз возвратилась Юля.

– Ну? – спросил командир, зыркнув в сторону салона.

– Вроде все в порядке. Сидит, таращится, молчит, – рапортовала девушка.

– Вроде! – передразнил ее пилот. – А поточнее?

– Спросила, не нужно ли чего. Они помолчали, говорят – нет. Нет и все.

– Кто «они»? – недоуменный взгляд.

– В смысле – он. Ну, пассажир. А что с Марианной?

Вместо тысячи слов пилот выразительно провел ногтем по шее и скривился, словно у него разболелись зубы. По здравому размышлению выходило, что лучше бы разболелись.

– Слушай сюда внимательно! Ты в салоне была постоянно, спросить больше не с кого. Мне сейчас по фигу, чем и где упоролась эта дура. Я даже не буду узнавать, не принимала ли ты чего-нибудь за компанию. Сейчас надо знать: пассажир в курсе этого нашего бардака? Или хотя бы догадывается?

– Я не думаю. Кажется, нет.

– Это очень ценно. Хотелось бы чего-то помимо этого твоего «кажется». Ты пойми, от тебя зависит, мне сейчас в кабину – рулить или в салон – извиняться от лица фирмы? Так, мол, и так, просим войти в положение. Если он ни черта не видел и не вкуривает ситуацию, а я выйду и расскажу про труп в самолете, получится провал. Если, наоборот, и клиент попался внимательный, а я не выйду и не извинюсь, будет не провал, а полный пэ! Поэтому начинай соображать, кто где ходил, что говорил, как громко и так далее. Ну? И прекрати шебуршать, ради Бога, без твоих нервов тошно!

Юля стояла, прижавшись попой к камбузному шкафу, руки за спиной. Пилот будто бы видел, как девушка от переживаний скребет ногтями покрытие. Раздражало это неописуемо. Надо думать, что у командира никаких переживаний не накопилось за последние два часа!

– Ничего я не шебуршу.

– После ясного и понятного рапорта по ситуации хоть обшебуршись, хоть в раковину блевани, – командирский голос делался все тише, а интонация спокойнее, что для любого хорошо с ним знакомого коллеги служило однозначно нехорошим знаком.

Юля капитана знала. Поэтому, как-то воровато обернувшись, начала докладывать.

– Ничего он не видел. Клиент ваш разлюбезный вообще, если хотите знать, – отморозок. Всю дорогу сидит без движения, пялится перед собой и молчит. Хоть бы почесался, а то как статуя. На все вопросы отвечает «нет». Только с Марианной говорил минуты с две, после чего ее и это самое… накрыло. Так что, как хо…

Двигательная группа исправно гудела.

Слово «хотите» кануло неоконченным.

Потому что девушка округлила рот в точном соответствии с последней буквой «о». И глаза тоже – как две заглавные. Капитан собрался задать четыре вопроса: что еще не так, отчего на камбузе вдруг потянуло канализацией, откуда все эти внезапные меркаптаны и почему, несмотря на ясную просьбу, Юля продолжает скрести ногтями о покрытие дверцы?

Одного взгляда хватило, чтобы понять: в скрежете девчонка не виновата. Руки она убрала из-за спины, буквально вцепившись в собственные щеки, а значит, никак не могла издавать раздражающий звук. Второй вопрос тоже отпал. Из-под юбки по чулочкам текло на туфли. Прямо-таки струилось. Меркаптаны вылетали именно оттуда. Юля протяжно и влажно пукнула, после чего на туфли еще и посыпалось нечто, лишившее командира последних сомнений.

Ясности не было лишь с вопросом номер один: что еще не так? И, конечно, кто, черт дери, продолжает скрестись?

Пилот крутнулся на каблуках и отскочил к буфету.

Из кресла на него, на них смотрела Марианна. Она более не болталась безвольной куклой. Тело ее напружинилось, подалось вперед, насколько позволял пояс, а руки елозили по палубе, издавая тот самый скребущий звук. Юля охнула, рухнув прямо в собственную лужу. А опытнейший Валерий Васильевич, совершенно ошалев от нереальности происходящего, бросился помогать. Помогать Марианне, в которой последний кусок офицерского рационального по прежнему видел опасно передознувшуюся наркоманку, которая, оказывается, не умерла, а значит, нуждалась в срочной помощи.

– Щас-щас-щас, – залопотал командир. – Аптечку надо, пока приляг, надо ослабить ворот…

Он ухватил девушку за плечи, поднял и отработанным движением расстегнул пряжку. В следующий миг она вцепилась зубами в командирское предплечье, вмиг прокусив рубашку. Боль парализовала пилота, а рефлекторные слезы залили глаза, мешая видеть. То, что недавно было Марианной, вскочило, саданув Валерия Васильевича головой в лицо. Ногти с размаху прошлись по его груди, шее, скуле, а потом она швырнула капитана на пол, так что тот улегся валетом с Юлей.

Окровавленное существо заозиралось, глаза навелись на бесчувственную стюардессу. Оно пало на четвереньки и с урчанием рвануло зубами ее горло.

На счастье, командир несчастливого борта 751 сознания не потерял. Что было силы он лягнул Марианну каблуком в висок. Перекатившись, поднялся на ноги, начала вставать и младшая стюардесса. Сокрушительным хуком – аж челюсть затрещала, пилот отправил ее обратно на палубу, а потом наградил еще раз десять, замахиваясь всем телом, с хаканьем. Так бьют, чтобы убить, особенно если противник на сорок килограммов легче.

Валерий Васильевич огляделся.

Марианна валялась лицом в пол, Юля сучила ногами, а из порванного горла обильно кровило. Кого спасать? Пилот и сам был изрядно потрепан, и не имелось полной уверенности, не пора ли теперь спасать его самого. Один глаз ничего не видел, рука порвана зубами в клочья, чудо, если не сломаны пальцы после рабочего хука правой. Каждый вздох отзывался болью в ребрах. И две то ли мертвые, то ли умирающие стюардессы.

– Караул, – только и смог сказать Валерий Васильевич.

И, плохо соображая, что делает, он отодвинул шторку, чтобы пройти в салон и утешить пассажира посильно. Ценные мысли насчет утешительности собственной внешности в современном издании пилота не посетили. Равно как и другая ценная мысль – убедиться в безопасности тыла. И очень зря.

Высокий гость показался единственному зрячему глазу черным абрисом, вырезанным в потоке света, что лился из иллюминаторов. Силуэт не двигался. Он не подумал изменить положение и на сантиметр даже тогда, когда из камбуза вылетела Марианна, повиснув на плечах командира.

Ее ногти, а точнее, когти рванули плоть на его груди, а зубами бывшая стюардесса нацелилась на открытую шею. Но капитаном больше не управляло ничто рациональное, медленное и глупое – только рефлексы и могучий инстинкт выживания. Он успел боднуть ее затылком, левой рукой прихватить за волосы, а правой выхватить из кармана модную стальную авторучку, которую с силой вогнал в глаз Марианне.

Поворотом корпуса командир швырнул ее на барную стойку, чей изящный изгиб отделял камбузную выгородку от пассажирской зоны. Голова девушки с бильярдным стуком соприкоснулась с мраморным покрытием, и тело свалилось в салон. Валерий Васильевич схватился за столешницу, чтобы элементарно не рухнуть – подкашивающиеся ноги плохо слушались.

Все это никак не могло быть правдой. Просто не с ним это происходило! Ну кто, кто поверит в обдолбившуюся неведомыми растворами до полного безумия стюардессу бизнес-джета??? Такого не бывает!!!

Но течение вещей упрямо убеждало в обратном.

Потому что Марианна опять встала на ноги.

На жуткой кровавой маске выделялся лишь белый оскал да единственный сверкающий глаз. Из дыры на месте другого торчала ручка. Существо схватило ее, чтобы с хрустом потянуть наружу. Оно направилось в обход бара, сжимая в руке изгвазданный стальной штырь, показавшийся внезапно до ужаса острым.

«Писец!» – мгновенно вспыхнуло в голове Валерия Васильевича.

Сам же он скакнул за стойку, распахивая камеру, где разнообразное бухло дожидалось внимания пассажиров. Крупная тара запрещена к использованию на линейных рейсах, но для бизнес-авиации правила попроще. И слава Богу, в данном конкретном случае.

Командир, как булаву, сжал квадратную бутыль «Джека Дэниелса». Где-то на периферии мозга, пораженного шоковой дозой адреналина, возникла одна несвоевременная мысль:

«Пять штук евро за билет, на хрена они жрут поганый бурбон?»

И другая, своевременная:

«Хорош бы я был с мерзавчиком на сто грамм!»

Марианна показалась в створе бара. Летальная порция наркотиков, на которую грешили пилоты, побои и ручка в глазу совсем не убавили ей ни прыти, ни ярости, ни желания убивать. Ту самую ручку она попробовала вогнать теперь в глаз командира. Он защитился левой ладонью, сбив вооруженную руку в сторону. Граненый «Джек» обрушился на голову существа. И еще раз, и еще. Третьего удара стекло не выдержало и раскололось, обдав интерьер водопадом коричневого дистиллята.

Стюардесса лежала в луже, где виски перемешивалось с кровью, а из ее скальпа торчали осколки.

«Как главный демон в Hell Raiser, вот сука!»

Валерий Васильевич отбросил получившуюся из бутылки «розочку» и, судорожно хватив воздуха, оглядел салон. Взгляд его с неизбежностью попал в пассажира, который по-прежнему походил на вырезанную ножницами дыру в световом потоке. Недвижная фигура подала голос. Бас легко перекрыл гудение двигателей. Как будто раздавался он прямо в голове, минуя посредство колебаний воздуха.

– Молодец, капитан. Однако в мое время дело доводили до конца.

Черная рука поднялась, указывая на что-то позади Валерия Васильевича. Он медленно поворотился и увидел, как из камбуза выходит Юля, вся в запекшейся крови, а на полу шевелится Марианна, явно собираясь встать.

Пилот решил, что с него достаточно, и бросился к кабине, снеся плечом вторую стюардессу.

– Вова, Вова, слушай меня внимательно! Первое: сажай самолет сам. Коридор нарезали? Вот и сажай. Второе… мне край. Что-то совсем хреново. Я сейчас выйду в салон. Сразу запри дверь и не открывай никому, кроме бельгийских ментов. Даже если я буду стучать. Не открывай ни в коем случае. Понял? Заткнись, Вова! Скажи, ты меня понял? Никому!

Голос у опытнейшего Валерия Васильевича сделался хриплый, а дыхание вырывалось с нехорошим свистом. От него воняло кровью и вискарем. Вова понял и поверил, отчего-то сразу и накрепко. Когда командир вышел, а точнее, вывалился из кабины, второй пилот заблокировал дверь, а после пристегнулся к креслу с решимостью древнего моряка, который привязывал себя к штурвалу во время шторма.

До Шарлеруа они немного не дотянули. Пришлось маневрировать к крохотному аэродрому Хольсбек во Фламандском Брабанте, где «Гольфстрим» приземлился без особых проблем.

На единственной полосе со всей европейской обстоятельностью самолет встречали два экипажа полиции и четыре реанимационные бригады местной скорой, или как там она называется.

Врачи извлекли из самолета три мертвых тела – два страшно изуродованных женских и одно мужское. В кабине сидел трясущийся, совершенно седой пилот, который нес какую-то несусветную дичь и отказывался выходить самостоятельно. Пришлось уводить силой – он был абсолютно невменяем. Даже странно, что в таком состоянии ему удалось справиться с посадкой не самой простой на свете машины.

Первым же навстречу полиции вышел высокий человек в черном. Невредимый, без единой царапины, без намека на испуг. По всем понятиям – свидетель. По крайней мере, до выяснения некоторых подробностей. А уж там как пойдет.

Человек в черном встретил полицейских словами на хорошем, но невозможно старомодном французском:

– Рад приветствовать, господа. Счастлив ступить на родную землю. Могу ли я рассчитывать на место в одном из ваших экипажей?