На постой располагались, падая с ног. Внеплановый переход от монастыря, где думали отдохнуть ночь, но не отдохнули, дался тяжко. Дождь, дорога, грязь, день в доспехах и скачка доконают кого угодно. Так и вышло.

Лошади, учуявшие конюшню и скорый отдых, принялись жалобно ржать. Пажи, кабы умели, тоже ржали бы жалобно. Ведь им предстояло выставить в денники, расседлать, а после – почистить целую кавалькаду. Да что там расседлать-почистить! Конь, особенно боевой, а значит, наинежнейшего здоровья, требователен. Расседловка и чистка – ха!

Проверить копыта и подковы, укрыть попонами, чтобы не простыли животины после мокрого путешествия. Далее следует напоить. И только через час можно задавать корм. Иначе никак невозможно, ибо грозит иначе вздутие живота, колики и вот, зверь ценой в сорок гульденов испустил дух, иронично поглядывая на хозяина: не уследил, мол, чего уж теперь!

А еще надо умудриться поставить коней так, чтобы не передрались. Да поди уследи, а то изгрызут коновязь или край денника!

Обиходив четвероногий личный состав, те, что о двух ногах, должны заняться амуничником. Стремена, пряжки, металлические концевики и кольца протереть, почистить и смазать, чтобы не подернулись ржой. Подпруги, приструги и путлища осмотреть – не порвутся ли, не растянулись ли? Седельные ленчики и прочее, что сделано из кожи, просушить ветошью, пройтись льняным маслом. А то задубеет, покоробится и встанет колом – зад и ноги незадачливого ездока разнесет потом в кровь за полчаса.

Верховая служба почетна – нет слов, но уж очень это хлопотное дело!

Словом, устал – не устал, а немедленно отдохнуть пажам и слугам, в отличие от лошадок, было никак невозможно. Если учесть, что де Ламье очень недвусмысленно намекнул, что дозор будет стоять круглые сутки, отдых отменялся далеко не только для младших по званию.

Отдохнуть же хотелось. Вытянуть ноги, растянуть усталую спину, пусть даже на соломе, избавиться от опостылевших сапог.

Когда бойцы принялись избавляться, а заодно разматывать портянки, скидывать носки, по конюшне поплыл сильный дух, который едва забивало запахом конского пота и мокрой шерсти.

– Ух-х-х! Вот это тянет! – восторженно протянул лучник Мердье, потягиваясь. – Прет, как в родной казарме! Или той зимой под Гентом! Помнишь, Анри?

– Лучше бы не помнить. Ты нас чуть не задушил! – недовольно поморщился Анри Анок.

– Хе-е-е! – Мердье соорудил на лице щербатый оскал, вроде как улыбку.

– И ничего не хе-е-е! – забалагурили остальные лучники, заводившие коней в денники.

– Точно, Мердье, тебе надо что-то делать с ногами, это ненормально.

– Да уж, воняешь, как нужник, одно слово – Мердье!

– Я Готье, болван!

– Нужник, не нужник, а смрад, будто кто сдох.

– Мердье, у тебя часом нет проказы? Гниешь же заживо!

– Ой, можно подумать, у тебя ноги не воняют!

– Ко-о-озлы! – постановил десятник Анри, с гордостью оглядев подчиненных. – Так, ты, да-да, ты! Куда повел коня? Ненормальный же через седло болтается! Ты его хочешь прямо так на ночевку определить? Скидывайте на пол, сейчас мессир решит, куда бегуна этого сраного того, ну ты понял!

Мессир, то есть Филипп, как раз наладился вслед за пажом в денник, чтобы лично оглядеть верного Гнедка. По дороге его изловил де Ламье, прихватив за плечо.

Раздался тихий шепот.

– Ты далеко пошел?

– Так к Гнедку… – начал было молодой рыцарь.

– Ну, ваша милость, ты его чистить возьмись своеручно на глазах у пажей! Сейчас не время!

– Нам есть чем заняться?

– Еще как. Надо ночного прыгуна свести к этому Игнасио, мать его, Хименесу, или как его, беса?

Филипп отвернулся от двери в денник, чтобы поглядеть на Уго, что и сделал, удивленно переломив бровь.

– Прыгун прыгает, а падун падает. Валится с ног то есть.

– Кто валится? – уточнил Уго, поглядывая по сторонам – не наладился ли кто прилечь.

– Я! Я с ног падаю! До утра не подождет твой прыгун?! – Филипп от такой черствости даже расстроился, состроив соответствующую мину.

– Упадешь позже! – отрезал немец. – Прыгун – повод. Я очень хочу пощупать испанчика тет-а-тет и раньше всех. Уж очень он скользкий, да и попутчики у нас под стать, чисто жабы. Я буду не я, возьмут они доктора в оборот. Хорошо бы поспеть первыми! Пока они на постой определяются, мы успеем без свидетелей поговорить. Намек понял?

– Уж намекнул ты куда яснее. Пойдем! – Филипп кивнул, а потом закричал на полконюшни. – Анок! Анок! Будь добр, передай мне этого нашего дурака в рубашке и двух кутилье покрепче. Сейчас мы с ним разбираться станем.

Кутилье лучников, определенные конвойными, зачесали в затылках. Парень с изувеченным лицом, весь в запекшейся крови, бился в путах, грыз кляп и злобно мычал, вращая безумными глазами.

– Задачка! Ноги развязывать нельзя – беды не оберемся.

– Нельзя, – согласился второй. – Хотя, может, взять на растяжки, как лошадь?

– Вернее будет взвалить на плечи и отнести, вот как он есть.

– Не надорвемся?

– Ништо, чай, не надорвемся. Чего в нем весу – кожа да кости.

– Шевелись! – раздался ободрительный рык Уго.

И вот бойцы уже взвалили извивающееся тело, зашагав вслед рыцарям. Рыцари же держали путь прямиком к торцевым дверям, через которые конюшня сообщалась с домом бургомистра.

Расквартировался отряд выше всяких похвал с точки зрения тактической, зато с заметными потерями комфорта. Предупредительный доктор говорил, что готов похлопотать насчет постоя у добрых бюргеров, но де Ламье эту благородную идею зарубил.

– Разделяться не будем. Встанем здесь, все вместе!

«Здесь», на которое немец указал широким жестом латной руки, оказалось обиталищем покойного бургомистра вместе со всеми прилегающими постройками. Например, дом очень удачно имел прямой выход в городские конюшни – длиннейшее здание, пристроенное сзади к ратуше. Было там пусто, гулко и как-то затхло, по крайней мере пока помещение не заполнили десятки коней и бойцов.

Петроний и его ребята заняли флигелек, который примыкал к воротам. По всему выходило, что здесь должна была жить прислуга, каковой не обнаружилось. О таком безлюдье в одном из самых богатых домов города стоило подумать. Но, если учесть, что даже бургомистр не пережил чумы, что могло уберечь от безвременной кончины персоны попроще? Филипп решил пока не забивать голову, а какие мысли посещали хитрого итальянца, то всем было невдомек, помимо его самого. Наверняка жирный кабатчик по своему обыкновению думал об одном, опасался чего-то еще, а подозревал все остальное и всех остальных.

Рыцарь шагал через маленький садик во дворе, рядом скрежетало и позвякивало, знаменуя присутствие де Ламье, аккомпанементом выступали злобные стоны связанного паренька, бившегося в руках кутилье. Кутилье, понятно, матерились.

– Хоть бы доспехи снять! – посетовал Филипп, силясь почесать подмышку через кольчужное полотно и дублет. – Вымок весь, в сапогах хлюпает и вообще!

– Ты ноешь, как Жерар. Слушать противно, тьфу, – Уго, поспевший сменить армэ на суконную шапочку, гневно потряс головой и не постеснялся плюнуть под ноги.

– Сутки в броне! Сутки! Любой разноется! Полчаса что-то решат?

– Может быть, все. Надо, надо первыми тряхнуть докторишку…

– Стой, стой, осади коней! Скажи толком! – де Лален поднял руку, все еще облаченную в стальную рукавицу. – Ты кому-то не доверяешь? Кому именно? И почему?

– Я никому не доверяю. Королевский поверенный с его рыцарским словом влез к нам, как намыленный, а…

– Что «а»?! Что «а»?! Сира Жана Синклера к нам пристегнул приказ Его Светлости! Он же не сам, да и бился вместе с нами честно.

– Не сам – куда как удобно. Приказ Его Светлости, а с сира Жана и взять нечего. Подумаешь, порубать топором парочку мародеров и добраться в теплой компании до самого пограничного города, откуда ни один гонец не возвращается, – удобнее не придумаешь! Мой толстозадый коллега того краше вместе с доктором-тихарилой. Объяснениям их цена – дерьмо. Возникли в нужное время, в нужном месте – как в сказке. Я, извини, в такие случаи не верю. И будь ты хоть вот настолько умнее, – де Ламье растворил латную клешню на четверть дюйма, – с порога бы мчался пообщаться с еще одним доктором, который по чудесному стечению тоже испанец! И это единственный человек, который был здесь раньше всех, и единственный, кто может пояснить, какого лысого черта здесь вообще происходит!

– Ты и Петронию не веришь? Это, Уго, с перебором даже для тебя! В конце концов, он твой друг, и именно он спас наши тощие задницы в том селе, если ты еще не забыл! – возмутился бургундец.

– Петронию я верю здесь меньше всех! – сказал, как отрубил, де Ламье. – Потому что он не друг ни мне, ни тебе, никому вообще! Он выглядит как жирный кабан, потому как он и есть жирный кабан. Но при этом он самая опасная тварь на сотню миль окрест! Если ты еще не понял, так я поясню дополнительно, уж поверь – я нашего итальянца знаю не один десяток лет, вот так знаю, вот досюда!

И немец чиркнул гранью рукавицы по кольчужному вороту.

– Хватит песен, пришли! Доставай, мессир, из-за пазухи хитрого придворного вельможу! Чую, сейчас пригодится твое умение складно чесать. Выводи его на разговор, а я, если что, с фланга поддержу, – немец остановился перед дверью в бургомистров дом и взялся за кольцо. – Эй, парни! Вы там на постой решили определиться? Тащи сюда ублюдка, да поживее!

Ночную глушь вновь расколол перестук железа, отворяйте, мол, дорогие хозяева, аж тени деревьев прянули в стороны. Ну или так казалось. Отпер им уже знакомый Пепе, который принялся хлопать глазами и неуклюже раскланиваться, а вслед ему снизошел испанец.

Жилище градоначальника было устроено богато и безвкусно, как будто он и все его предшественники стаскивали сюда все ценное, до чего достали руки. Зала на первом этаже хвасталась коврами по стенам, резными сундуками, не менее резными креслами; еще там были шкафы и шкафчики, канделябры настольные и подсвечники напольные, акваманилы на стойках, оружие в нишах, словом, как в сказке – истинная пещера разбойников, где те хранят добычу. Филиппу невольно подумалось, что татя с большой дороги от важного чиновника отличает не столь многое, как могло бы показаться на первый взгляд.

Подсвечники с канделябрами, едва глянув на дорогие эмали, следовало записать в лиможские. Ковры в собрании охватывали географию от Гранады до Гента, сабли, мечи и топоры в стенных нишах – от берегов Рейна, наверное, до самого Багдада – больно затейными изгибами блестели некоторые клинки. Блестели оттого, что на потолке «пещеры» висело сразу два паникадила и оба, невзирая на ночной час, расточительно жгли масло в четырех дюжинах ламп.

«Ждал гостей, спать не ложился», – решил молодой бургундец.

Хозяин в простецком коричневом платье посреди бургомистрова великолепия выглядел случайным бродягой, не пойми как очутившимся в приличном доме. Или не хозяин, а гость… Верную категорию доктора Хименеса рыцарю еще предстояло выяснить.

Испанец легко сбежал с лестницы, что вела на второй этаж, и поклонился.

– Приветствую славных воинов! Отчего вам не спится в такое время? Не нужна ли моя скромная помощь? – на этот раз он излагал гладко без всякого пришептывания, которым встретил отряд накануне.

«Ишь как поет, а у самого все люстры запалены!» – что-то такое выразилось на лице Уго.

Филипп глянул на друга, а потом обратился к доктору.

– Заснуть не выходит при всем желании. И помощь ваша, вестимо, нужна. Да только не нам, а вот этому гражданину. Ведет он себя уж очень громко и, я бы сказал, пугающе, отчего нам и нет никакой возможности отдохнуть с дороги, – де Ла-лен поманил помощников. – Эй, ребята! Предъявите нового знакомого! Вот, доктор, что такое с пациентом?

Кутилье затопотали по полу, оставляя на паркете волглые следы. В их руках бился и хрипел ночной бегун, перевязанный, как гусь на Рождество.

– Вот, извольте. Напал на нас у площади, двинул кое-кому, а потом еще одному. Постоянно рычит, лезет кусаться и как будто вовсе не устает. Верно я говорю, ребята?

– Все так, вашество! – отрапортовал кутилье.

– Истинная правда, никакой устали не знает, не смотрите, что мелкий, вашество! – поддержал его второй. – Избили-то мы его в ответ будьте любезны – да не помогает!

– Ой!!! – сказал Пепе, уронив с грохотом какой-то поднос.

Испанец принялся распоряжаться, как будто не в гостях, а минимум десяток лет владеет этим домом.

– Отнесите его под люстру и уложите на стол. Пепе! Отведи почтенных воинов в людскую и запали камин. Нам подогретого вина. Шевелись!

– Никак невозможно, господин доктор! Коли мы его отпустим – сразу бросится! – возразил первый кутилье.

– Уж я его как-нибудь удержу, – пообещал немец и в самом деле так придавил парнишку к здоровенной дубовой столешнице, что из кого иного и дух бы вон.

Тощему – хоть бы хны. Пока Пепе уводил бойцов, прыгун исправно бился в путах, выкатывал глаза, а пожалуй что и зенки, непрерывно издавая мычание самого кровожадного свойства. В самом деле, пора бы утомиться от таких долгих и бесплотных усилий, но – ничуть не бывало.

– Так-так! Кто это у нас? Эка вы его, славные рыцари, отделали, мое почтение… – Хименес, не выказав ни страха, ни удивления, ухватил парня за щеки, чтобы повертеть лицо так и этак. – Ну-с, все ясно.

– Ясно? – де Ламье изумился до того, что позабыл прежнее намерение передоверить разговор Филиппу. – Как с этим вот может быть хоть что-то ясно?!

– Вы же не имеете врачебной практики? – испанец отпустил грызущего деревянный кляп юношу и воззрился на Уго. – Вы, как я могу судить, имеете противоположную специальность – поставлять клиентов моим коллегам. Впрочем, ума большого в данном случае не требуется.

– Да поясните толком! – взмолился Филипп.

– Все просто. Это молодой Сорель де Латур-Шерези. У него скончалась вся семья, а потом и он очень тяжело перенес болезнь. Выжил, но, знаете ли, слегка подвинулся рассудком, м-да. Теперь у него приступы, особенно по ночам. Такое бывает.

– Ого, так он из благородных! – воскликнул де Ламье, а его молодой друг только теперь обратил внимание на то, что рубаха, пусть и изгвазданная, сработана из батиста, а по вороту и манжетам из-под грязи проступала мельчайшая плиссировка с вышивкой, явственно указывая если не на благородство, то на достаток уж точно.

– Почтенная дворянская семья, с четырнадцатого столетия проживает в городе. Но, – доктор тяжко вздохнул, – болезнь не разбирает, пред ней все равны: и король и золотарь. Жалко юношу. Последний в роду и, по всему видать, – самый последний. Кто за него теперь пойдет? Хотя, может, его еще и отпустит, а он как-никак наследник. Есть шансы на продолжение славного рода, м-да. Я, правда, не поручусь за целостность половой функции после такого тяжкого течения болезни. Как писал Авл Корнелий Цельс, жар хвори подавляет жар страсти… Постойте, или это не Цельс, а Гален?

– Доктор, вы сказали, так бывает? – перебил его Филипп, сообразивший, что ученый муж в состоянии бормотать про Цельса, Галена и Авицену с Гиппократом до утра. – В городе есть еще вот такие, подвинувшиеся?

– Да будет вам! Сделайте уже что-нибудь, я устал его держать! – бронированный кулак де Ламье ахнулся в дубовые доски, так что стол затрещал.

Доктор споро извлек откуда-то чистую тряпицу и пузырек зеленого стекла, засеменив к рукомойнику, продолжил вещать.

– Не извольте беспокоиться, почтенный рыцарь, он просто очень напуган, помочь этому не трудно, – Хименес намочил ткань, капнул на нее из бутылочки и, подойдя к столу, принялся аккуратно протирать лицо юноши. – Успокоительная смесь Виланова, вода и спокойный голос – вот все, что нужно.

На диво, этого в самом деле оказалось достаточно. Худое тело, только что извивавшееся в путах, аж пенька стонала, стало биться все тише, безумные глаза закатились, веки дрогнули, сомкнувшись, а вместо рыка и воя пришло ровное глубокое дыхание. Молодой де Латур-Шерези, или как там его отрекомендовал испанец, уснул.

– Вот, собственно и все, м-да. Перелом носа, трещина в скуле, глубокие гематомы, гематома височной доли, так-так, крепитация в ребре, о, и в этом тоже. Вывих левой кисти, мышца, судя по всему, надорвана… Да-а-а, славные воины, мальчишку вы избили, не стесняясь! Как это здесь говорят? От-ду-ба-си-ли!

– Схлопотал он, строго говоря, от лучников, причем били его так, что должны были убить – я все видел. А тут пара ребер, нос, вывих какой-то – парень еще легко отделался! Из чего он вообще сделан! – доложил Филипп, отметив про себя, что испанец даже не подумал расспросить о подробностях побоища и с чего вообще лейб-лучники набросились на юношу так свирепо, и не постеснялся вернуть разговор к важному. – Я обязан повторить вопрос: в городе много таких?

– Таких? – доктор удивленно поднял брови. – Кстати, не откажите, отведайте горячего вина, я вижу, вам не повредит, да и мне.

Вошел Пепе с тремя парящими кубками изрядного объема на подносе, и мужчины расселись в другом конце залы подле камина, где тлели дрова. Огромный Уго занял надежного вида кресло, способное выдержать его вес в латах, а доктор и Филипп заняли раскладные стулья с бархатными подушками.

– Милейший! Разбуди Фурнье, разрежьте веревки и отнесите господина де Латура в комнату наверху – вы позволите, господин аудитор? Надо обработать раны, и, я уверен, у него сотрясение мозга – надо понаблюдать. У него с головой и так нехорошо, а тут еще такой меткий пинок в височную область, м-да. Не началась бы лихорадка… Так о чем вы, простите? Каких «таких»?

– Вы сказали: «так бывает», – пояснил де Лален, отпив вина, кстати, оказавшегося весьма недурным, в меру горячим с нужным количеством приправ. – И мне не показалось, что это фигура речи. Ведь не весь же город вымер? Может быть, кто-то еще перенес болезнь тяжело, как младший Латур? Вы поймите, я обязан спросить – а то вдруг на моих людей еще кто-то накинется, а они при оружии, так что сами понимаете – недолго до смертоубийства.

Филипп мелком глянул на старшего товарища, а Уго кивнул, мол, верной дорогой – продолжай.

– Как доктор медицины, не могу исключать такой возможности. Видите ли, дорогой сир, болезнь, поразившая славный город Сен-Клер, при всей схожести с чумой ею в прямом смысле не является. Симптомы не вполне, м-да… Но последствия даже у выживших тяжелые, не простые. В зависимости от природного темперамента все переносят ее очень по-разному. У некоторых я наблюдал некоторым образом схожие явления. Внезапная немотивированная агрессия, которую человек духовного звания мог счесть одержимостью. Но в целом, в целом… в целом здесь теперь спокойно. Карантинные меры, предпринятые вашим покорным слугой, принесли плоды. Вспышек болезни более не замечено, но, сами понимаете, я бы не стал открывать город еще некоторое время – мало ли что. Болезнь весьма опасная, нельзя разнести ее по всей стране, никак нельзя, надеюсь, вы меня в этом поддержите.

– В каком смысле поддержим? – Филипп все еще не понимал, а оттого – продолжал спокойно угощаться вином.

– Вам нельзя покидать город.

– В каком смысле нельзя?

– У этого слова только один смысл: невозможно, запрещено, невместно, немыслимо, исключено.

– А кто же мне, герцогскому поверенному, простите, запретит?

– Вы сами, господин аудитор, и запретите, полагаю. Вы, как поверенный Его Светлости на данный момент, – важнейший чин в городе. Бургомистр, епископ и судья мертвы – я не успел им помочь. Эшвены не в счет – вы их старше по должности. И теперь именно вы обязаны удержать карантин, как герцогский официал. Ведь я смог закрыть город по личной инициативе – не более. Кто я таков? Простой доктор, иноземец, который воззвал к рассудку добрых горожан и помог, кому смог. Но, надолго ли хватит моих заслуг и, как говорили греки: харизмы? Человек его милости герцога, да еще при столь сильном отряде – иное дело, вам ли объяснять! Вы здесь закон, вам и вручаю сей Urbis et orbi со всем облегчением, а то тяжеловата оказалась ответственность, м-да.

В конце длинной речи Хименес принялся дуть на вино, а щеки зарумянились – не понять, от выпитого или от волнения. Филипп сидел, чуя, как под его ногами разверзается сырая бездна. До него постепенно доходило, что он доездился, а пустяковое задание «приехать – нагнать страху – отвалить» на глазах обращается чем-то ну вовсе безобразным. Старый мерзавец Уго отмалчивался, вместо того чтобы прикрыть с фланга, как было обещано накануне.

Сидеть и далее с видом, словно ищешь нечто очень важное на дне бокала, было решительно невозможно. Пришлось тщательно закашляться, чтобы выгадать пару лишних мгновений на размышления. Впрочем – зря. Полезных мыслей не возникло. Никаких не возникло.

– Я-а-а, гх-м, г-хм, так сказать, м-да, – Филипп проклял противное прицепившееся от испанца междометие, продолжив более связно. – Я, как аудитор Его Светлости, гарантирую только одно: закон и порядок поддерживать всеми доступными мне силами. И проверять тот самый порядок в точном соответствии с полученной инструкцией. Инструкция – вот она.

Де Лален добыл из поясной сумы герцогский мандат и потряс им в воздухе.

– Вот! Об установлении карантина здесь ни слова. Не уполномочен. Но…

– Четыре сотни душ, господин рыцарь, почти каждый десятый, – перебил его испанец. – Менее чем за месяц, по два десятка в день. При том, что здесь был я – врач высочайшего мастерства, я многим помог. Не слишком авантажно будет занести такую заразу прямиком ко двору, а ведь меня не хватит на все герцогство, я не разорвусь, а значит, потери будут куда страшнее.

– Четыре сотни! Ах ты!.. Но, позвольте, отчего же один? А ваш коллега, дон Гектор? Он тоже врач!

– Дон Гектор! – испанец спрятал усмешку в усы. – Дон Гектор более ваш коллега, чем наш. В Ордене он не врачеватель, а скорее ловец человеков, который ищет и возвращает заблудших овец. «Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее?» Впрочем, и двоих нас на целое герцогство не хватит тоже. Так что я, право, просил бы вас закрыть город на законных основаниях, пока я не отсеку сухие ветви от этой смоковницы.

– Это будьте благонадежны, господин доктор! – сказал вдруг Уго, подавшись вперед. – Это не извольте сомневаться! Пока мы не проверим в этом Богом проклятом месте каждый нужник – никто отсюда не уедет! Так что можете пока заниматься этими вашими ветвями, что бы это, черт возьми, ни значило!

Немец с хлюпаньем угостился от кубка, а доктор едва не упал со стула – от неожиданности. Слишком много стали лязгнуло из кресла и из луженой военной глотки.

– Меня беспокоит не столько зараза, сколько, как это вы сказали? Одержимые? Ну, вот такие, – де Лален кивнул головой в сторону спящего на столе юноши. – Сколько людей, вы говорили, выжило?

– Я ничего не говорил.

– И тем не менее?

– Заболело чуть больше тысячи.

– Ох! Тысячи?! Это значит, это значит, матерь божья! Шесть сотен человек могут в любой момент рехнуться?! Может, даже все разом?! Мы с одним-то не знали, что делать!

Доктор запретительно вскинул обе руки, так что широкие рукава упелянда разлетелись на стороны крыльями неведомой коричневой птицы.

– О, это крайне маловероятно! Все вместе болеют чумой – с ума сходят поодиночке!

– А меня беспокоит вот что, господин иноземный врачеватель, – де Ламье голосом уперся в слово «иноземный», как кинжалом в спину. – Кто приезжал в город до нас? До карантина и во время? Посланцы наследника Его Светлости, посланцы Его Светлости, крестьяне, монахи, а может, еще кто-то иноземный? Расскажите, не стесняйтесь!

– Иноземный?

– Подданный французского короля, а точнее, подданные.

– Это торговый город, кого здесь только не бывает, так что могли, определенно. А я не поручусь, что в точности отличу подданного герцога от королевского – не в том моя миссия и специальность.

– Бросьте! Торговый город, ха! – немец ощерился во все зубы, что должно было символизировать ироничную улыбку. – Если вы не заметили – война на дворе! Какой идиот попрется из Франции в Бургундию, пока король и наследник сцепились?! Уж, наверное, не купец! Скорее, отряд арбалетчиков!

– Насколько я успел заметить, единственный подданный короля в военном звании изволил прибыть с вашим, господа рыцари, отрядом, – возразил Хименес.

– Ага! То есть военного француза вы вполне отличаете! – Уго удовлетворенно склонил голову. – И правда – не велик труд. Доспехи, оружие, золотые лилии на лазури. По утру мы прочешем городок, всех поставим на уши. Если мы вытащим из-под лавок дюжину королевских вояк, а?! Не слишком авантажно получится?

– Послушайте…

– Нет, это ты послушай, испанская клистирная трубка! – де Ламье вдруг перешел на привычную лексику, взяв свой обычный тон. – Я сомневаюсь насчет этого твоего знаменитого карантина-шмарантина. Доведись мне узнать, что ты покрываешь какие-то грязные делишки, разговор у нас выйдет совсем иного толка! Толковать будем по-другому! Уж ты мне поверь!

Рыцарь вскочил, грохнув ножнами о кресло, а его пальцы со скрежетом сдавили оловянный кубок.

– Благодарствуйте за угощение, но я ж тебя вот так…

– Молчать! Молчать, я сказал! – Филипп для убедительности хватил кулаком в подлокотник. – Займите место, сир! Извольте держать себя в руках! Это недопустимо!

Немец тяжко опустился назад, еще раз громыхнув мечом.

– Прошу простить моего помощника, – молодой бургундец церемонно поклонился, приложив руку к груди. – Очень тяжелая дорога, знаете ли, мы все вымотались до последнего предела. Еще раз приношу искренние извинения вместе с благодарностью за посильную заботу о подданных его милости.

– О, оставьте! Я все понимаю, тем более дорога вам выпала непростая. Снаряжение выглядит уж очень говоряще – ведь вам довелось побывать в бою?

Доктор, казалось, был счастлив беседовать с вежливым рыцарем, когда его почтенное врачебное звание не ругают «клистирной трубкой» и не угрожают расправой. Из двери у лестницы выглядывали испуганные слуги, позади которых виднелись дюжие фигуры кутилье, прибежавших на шум.

– В самом деле, благодарим за угощение. Вино было очень кстати. И за подробный отчет о ситуации – наша вам благодарность. Спаси Бог! Засим не смеем более стеснять вас.

Филипп поднялся, а испанец уже кланялся, рассыпаясь в уверениях всемерного почтения.

– Остаюсь вашим слугой и слугой Его Светлости! Всегда рад! А юного де Латура я все-таки понаблюдаю. С вашего позволения!

Каковое позволение Филипп не замедлил дать, а потом увел своих спутников прочь, провожаемый голосом доктора, распекавшего нерасторопного Пепе. «Сколько можно тебя ждать, только за смертью посылать» и – так далее.

– Вот и бери тебя на сложные переговоры! – зашипел де Лален дядьке и воспитателю, так чтобы не слышали кутилье. – Ты что устроил, ведь так все ладно складывалось!

– Как раз я все устроил! Надо было его под конец пугнуть – видел, как глазки забегали, – прошептал Уго. – Как ловко все раскладывает – карантин у него, а кто приезжал, так не могу знать, не моя миссия! Как он в бургомистровом доме поселился, например? Как какой-то неведомый испанец взял и закрыл город, так что ни одна мышь не выскочит? Надеюсь, ты не взял весь его чес на веру? Я скорее готов представить, как здесь хозяйничал дизань-другой королевских солдат, чем то, как местные купчины послушались невесть откуда свалившегося докторишку! Вот если они заодно – вот тогда все куда как складно выходит. Ведь как вовремя умерли и судья, и епископ! Не с кого спрашивать, а что доктор – доктор не виноватый! Он здесь всех вылечил, а город в одиночку умудрился закрыть! У него, как ее беса мать… харизма! Вместе с заслугами! Цена этому трепу – дерьмо! Тьфу!

Уго в который раз за ночь плюнул или даже харкнул.

– Коли и правда болезнь, так тут и купечество перепугается. Любой перепугается и будет слушать доктора, который может помочь, слушать крепко – крепче любого епископа. От попов в такую пору помощь слабая. Разве что отпеть, так что… доля правды во всем этом может быть.

– То-то и дело, что может! А может, и не может!

Голоса удалялись. Потом их скрыла тяжелая дверь ратушной конюшни, а по двору к воротам промаршировала первая смена часовых. Но даже они не заметили, как к господскому дому, в окнах коего по-прежнему теплился свет, вроде бы ни от кого не прячась, но совсем незаметно, прошествовала темная фигура, высокая и стройная, как копье.

Что происходило за гостеприимной дверью временной докторской обители – о том неведомо. Но темная фигура вскоре покинула его. Сторонний внимательный наблюдатель мог бы тогда увидеть, как из-под стены, из самой черной ночной тени вышел совсем другой человек – толстый, почти круглый. Но никого настолько зоркого в тот час в садике покойного градоначальника не случилось. Вскоре над крышами поплыл первый крик петуха и наступило утро.