– Бецкий! Твою мать! Какая операция?! Нет, ты скажи, какая, блядь, операция?! Ты вообще знаешь, что у нас творится?! – рычала умная переносная трубка начальственным голосом.

Майор выглядел виновато, но не особенно. Говорил твердо, хотя и с пониманием момента.

– Так точно, товарищ полковник!

– Что «так точно»?! Все мне говорят «так точно»! А я между тем тону в говне!

– Виноват, товарищ полковник!

– В чем ты виноват, майор?! Сегодня менты перестреляли человек пятьдесят! Да не просто так, у них двухсотые! И ничего не кончилось! По всему городу пальба, как в Сталинграде! ОМОН, СОБР на улицах в полном составе! Все на усилении! ЦСН подключилось! Мне телефон с ночи отрывают! Ты знаешь, откуда мне звонили?! Оттуда! А у вас с Быховым, мать твою, операция! Какого хрена?! Какого хрена без доклада?! Па-а-ачему не согласовали?!

– Пришлось действовать по ситуации, товарищ полковник. Отрабатываем сведенья от информатора. Они напрямую связаны с тем, что в городе творится.

– Мне прямо полегчало! Славочка, вы – мой герой! Скажите, куда тебя поцеловать?! Ты же, наверное, догадался, что в наш отдел сгрузили расследование? Инквизиторы, говорят? Вот и занимайтесь – ожившие трупы по вашей части. Чего молчишь? И почему голос такой спокойный? Ты как будто не удивлен?

– Никак нет, не удивлен. Мы с капитаном Быховым вчера ночью вступали в контакт с объектами, которые вы обозначили как «ожившие трупы». Предполагаю массовое применение химического или бактериологического оружия, усложненное по неизвестной методике.

– Какой еще методике? Что ты плетешь, Бецкий?

– Это мы и пытаемся выяснить, товарищ полковник.

– Выяснить… кстати, а где рапорт по стрельбе на Чугунной?! Вы, оба два, человека завалили, кто за это отчитываться будет?! Пушкин?

– Товарищ полковник, есть основания полагать, что фигурант с Чугунной, Дмитрий Богуслав, является нулевым пациентом. С него началось заражение. Соответственно я посчитал возможным задержать рапорт до выяснения обстоятельств в максимальном объеме. Думаю, что сейчас будет временно не до рапортов…

Глас начальствующий перебил майора, едва не расколов телефон.

– Думаешь?! – взревела трубка. – А чем ты думал, когда сваливал непонятно куда?! Без согласования, без здрасте, без единого телефонного звонка?! Мы всем отделом по ноздри в дерьме, шквал бумажек такой, что можно утопнуть, а он думает! Думать тебе нечем, у тебя на месте головы жопа! Вот что я должен был думать после такой ночи, когда у меня сразу два сотрудника исчезли?! Я тебе скажу что! Я уже готовился на вас похоронки писать! Ориентировка по всем моргам! – внезапно полковник успокоился и заговорил ровно. – Так, по существу, раз ты уже насвоевольничал. Что за основания, что там с бактериологическим оружием, что за информатор?

– Това-а-арищ полковник, я не могу раскрывать личность агента, тем более по телефону! – заныл Бецкий. – Три, край четыре дня, и мы предоставим полный отчет, гарантирую, под мою ответственность.

– Козел ты, Слава, – сказала трубка, разродившись потом тяжкими гудками.

Капитан Быхов, слушавший беседу, навострив правое ухо, выдохнул.

– Фу-х, вроде Палыч не совсем сильно расстроился.

– Вроде не совсем, бывало хуже, – майор согласно кивнул всем телом и принялся потрошить из телефона сим-карту и аккумулятор.

Возле чекистов нарисовался Ровный. Он с интересом посмотрел на манипуляции Бецкого и спросил:

– Это вот зачем? – и ткнул пальцем в распатроненную трубку. – Для понимания.

Быхов с досадой крякнул.

– Гхе-гхе, товарищ Ровный, что за вопросы! Нас в два счета отследят по сигналу. И когда выяснится, что мы в братской Польше без единого документа, мы даже выговором не отделаемся. Погоны вместе с головой, того! Мне погоны как-то еще не жмут.

Бецкий спрятал запчасти в карман брюк и с надеждой воззрился на антиквара.

– Где сигареты?

– Вот, – Ровный протянул целый блок голубенькой раскраски с задумчивым желтым дромадером на боках.

– Ох, класс! – Быхов отнял у коллеги упаковку, сел на капот и принялся срывать с нее пленку. – Тринадцать часов в дороге, я бы скоро на людей кидаться начал, честное слово.

– Вы слишком много курите! – очередная банальная истина в антикварном исполнении.

– Ничего-о-о! Здоровье по нашим делам нам, очень может быть, не понадобится. Умирать я предпочитаю как следует накуренным.

– Делись, – потребовал Бецкий, сделав хватательное движение рукой в направлении уже почти вскрытой коробки. – Кстати, а где дедушка? Что-то он застрял в сортире.

– Доживи до таких лет, я на тебя посмотрю, ага! – Быхов добыл огонь из зажигалки и с наслаждением затянулся, облокотившись на капот «Паджеро».

– Вот он, идет! – сообщил Ровный.

Дело было, как уже говорилось, в братской Польше.

Стартовать из Питера удалось не ранее двух ночи. Пока антиквар собирался в путь, ведь застали его практически в домашних тапочках, пока заматывали тело Пивника в пупырчатую пленку и с большими предосторожностями грузили в багажник, пока затирали кровь… времени прошло порядком. Пустая дорога пронесла экипаж мимо Пскова, до латвийской границы. Таможня дала добро, но о таможне отдельная песня.

По трассе Е62 обогнули Даугавпилс и вторглись в Литву у Зарасая. Оттуда «Паджеро» домчался до Каунаса, объехал его, взяв курс прямиком на Польшу. И вот в местечке Шиплишки, не доезжая Сувалок, чекисты взбунтовались. Оба не спали больше суток, никотиновое довольствие полностью вышло еще у Анталепте, хотелось есть. Словом, пилотаж в таком состоянии был попросту опасен.

Предложение Ровного порулить собственным транспортным средством заблокировал художник, сказав, что ему надо читать – вот пусть и читает. Потому как с машиной прекрасно справляются инквизиторы, а со старофранцузским текстом – только он, Ровный.

Пришлось тормозить у первой попавшейся заправки приличного вида с мотелем в непосредственной близости. И теперь, под желто-синей вывеской ARIS, верный джип поглощал бензин, художник – наоборот, расставался с накопленным в туалете, чекисты отчитывались перед начальством, а Ровный был услан на разведку и за сигаретами.

Разведка, понятное дело, потому как Ровный был максимально осведомлен в иностранных языках. Не помогли даже ссылки на то, что польского он не знает вовсе. Майор логично рассудил, что много лет частивший по закордонным странам Кирилл в любом случае осведомлен лучше всего собрания. Художник скромно отмалчивался.

Результаты рекогносцировки были удовлетворительными.

Рядом с АЗС по левую руку располагалась корчма Wilczy Glod, укрытая в домике с белыми штукатуреными стенами, деревянными колоннами под старину и красной черепичной крышей. Напротив, по правую руку, расположился отельчик, суливший Pokoe Komfort.

Итак, авто, напитавшись калориями, исходило жаром дальней дороги на обочине, а товарищи обратили стопы к месту общественного питания. После, по плану, следовал здоровый четырехчасовой сон. Или, как обещал капитан Быхов, они всем коллективом расстанутся со здоровьем у ближайшего столба, без всяких там оборотней и убийц.

– Что еще за Вильчы… черт, Вильцжий глод? – поинтересовался капитан, разглядывая окна в веселеньких цветочных каймах.

– Волчий голод, надо полагать, – перевел антиквар.

– Ну вот, а говорил, что по-польски не разумеешь.

– Я и не разумею. Надеюсь, про Pokoe Komfort уточнять не надо?

– Волчий голод – это как раз про меня! – Бецкий аж носом повел, впитывая близящиеся запахи провианта. – Вы как, путешественники, не прочь от души пожрать? Тем более господин антиквар угощает.

Скуповатый Кирилл хмыкнул. Обстановка как-то не располагала к проявлениям фирменного жлобства, что, к антикварову удивлению, не доставило ни малейшего душевного дискомфорта. В любое другое время Ровный обязательно расстарался бы шутника примерно отбрить. Тем более не шутника. Записным гобсеком он не был, но чье-то желание прокатиться на халяву за его счет, да еще высказанное столь нахально, рождало немедленную реакцию. А не пойти ли вам, милейший, в те места, куда Макар телят не гонял, и так далее.

Теперь же никаких вообще эмоций. Ну угощает, ну целое трио, да, майор явственно скалится, и что?

Антиквар грустно подумал об утраченном куске самого себя, с которым ему так комфортно было на протяжении многих лет. Впрочем, следом пришла ожидаемая мысль о наркомане Диме, который едва не загрыз его на Чугунной, о Мишане, чье тело дергалось на клинке в его руках, наконец, о выпотрошенном семействе старого приятеля Петухова. Странно было бы сохраниться при таких вводных в консервированном виде.

А все же грустно стало Ровному. И очень жаль себя.

Себя в кресле с рюмочкой «Мартеля», себя с монокуляром в глазу за оценкой очередного прерафаэлита, скажем, Бретналя. Себя на аукционе «Герман хисторика» или себя на кухне профессора Прокофьева в ходе получения ценной консультации. Да просто себя, увлеченно скупердяйничающего наперегонки с куда более жадным Лешенькой Бронштейном в любимом ресторане «Русская рюмочная № 1», что на Конногвардейском. Ведь ничего этого больше не будет.

Не выйдет теперь, как и прежде, закусывать в Бронштейновой компании. Всегда в уголке мозга будет висеть тот сраный факт, что Алексей был в его квартире за три минуты до того, как Мишаня окончательно слетел с катушек. Кресло погублено саблей, а всякое новое будет напоминанием, почему его пришлось покупать. И так далее по всему абонементу, начиная с проклятого французского текста, который пламенем горел в сознании с того самого момента, когда Петухов его подсунул. Заканчивая им же – манускриптом.

Сержанта и Пивника тоже жалко. И жен их, которые пропали ни за что, прицепом. Но себя все-таки сильнее. Потому что своя рубашка ближе к телу.

«Вот ты, Ровный, а! Нашел о чем горевать! Какой коньяк, какое кресло! В живых бы остаться! А с этим у нас серьезные проблемы», – пронеслось в голове антиквара, а вслух он сказал невпопад:

– Просто поразительно, сколько может случиться меньше чем за неделю.

И все с ним согласились, хоть и странный это был ответ на предложение пожрать всем хором за его счет. Похоже, одинаковые мысли вертелись сейчас в головах его спутников. По крайней мере, в головах инквизиторских. О чем думал художник Понтекорво, угадать было никак нельзя.

Согласившись, компания вступила под кров «Волчьего голода». Интерьер был настолько попсовый, что даже казался милым. Оленьи рога над первым камином и колесцовый пистолет над вторым. Фашины хвороста вдоль стен и вязанки чеснока под потолком. Керосиновые лампы и ржавые весы на полках. Все было как-то…

– Дешево, но с понтом, – поставил общий диагноз Быхов. – Пистолет, видал, какой?

– Подделка, причем дрянная, – уточнил диагноз антиквар.

Бецкий оказался более реалистичен.

– Фигня! Главное, пахнет вкусно, так что голодными не останемся!

И с этим тоже все согласились.

Переговоры о заказе доверили вести Ровному, вновь апеллируя к его опытности и знанию закордонных наречий. Официантка, что была одета фольклорно, вмиг распознала в собрании россиян, хотя Кирилл изъяснялся по-английски предельно чисто и не без претензии на оксфордский выговор, а остальные сидели, набравши в рот воды. Распознав, девушка страшно изумилась тому, что целый квартет русских мужиков упорно не желает заказывать водки. И даже от пива отказывается.

Что-то тут было не так – в этом девушка проявила завидную догадливость. В чем именно заключался непорядок, к своему счастью, она так и не узнала.

– Нарежусь, братцы, – пообещал капитан. – Когда все закончится, вернусь домой и нарежусь. Всех приглашаю, ты как, товарищ Понтекорво, поддержишь компанию?

– Не думаю, что смогу, – ответил художник, пристраивая свою непростую тросточку к столешнице.

– Чего так? Здоровье не позволяет или по идейным соображениям?

– На здоровье не жалуюсь, ротмистр. Просто для меня эта дорога, по всему выходит, без обратного билета.

Быхов пару секунд размышлял над идиомой «без обратного билета», а потом догадался и возмущенно сверкнул очами.

– Да ну тебя, придумаешь тоже! Что за упаднические эти самые?

Бецкий, без всякого смысла листавший меню с заманчивыми фотками еды, протянул:

– Насчет дороги. Не будет ли любезен многоуважаемый джинн ввести нас в курс дела. Детально. Пока заказ не принесли, пока мы спать не завалились и так далее.

С минуту пришлось истратить на пояснения, кто такой многоуважаемый джинн и отчего майор обращается к Понтекорво столь странно. Дедушка, хоть и жил на свете очень давно, а советских мультиков не знал вовсе. Когда все прояснилось, вредный старик пошел в отказ.

– Нет, джинн не будет. Пока рано. Во-первых, мы все устали, что скажется на восприятии, да и на изложении. Все-таки я старый человек, и бодрость моя далеко не та. Во-вторых, и это главное, господин антиквар еще не закончил с книгой. В ней, я полагаю, есть кое-какие ответы. Вам же не так много осталось, господин антиквар?

– Хватит мне господинкать через фразу, честное слово! – Ровный даже слегка вспылил, до того его успела утомить древнемодная манера выражаться, которой щеголял художник.

– Как же вы предпочитаете, чтобы я к вам обращался? – седые брови недоуменно сложились домиком.

– Да хоть «эй, ты» – оно все попроще! – Кирилл откашлялся и, слегка устыдившись мгновенной вспышки, произнес. – Гх-м, простите, вспылил. А с книгой я почти разобрался. В машине читать неудобно, телефон, где у меня словарик, в одной руке, листочки эти – в другой, трясет, ну вы понимаете. Но, в общем, еще часа три-четыре. Не художественный перевод, конечно, но в чем дело – усвою.

– Чудно, господ… Кирилл, как вас по батюшке?

– Кирилла вполне хватит.

– Чудно, – повторил Понтекорво. – Отвечая на ваш вопрос, господин майор, как только наш спутник осилит текст, я сразу расскажу все, что знаю. Насколько это возможно, конечно. В необходимых деталях.

– В необходимых? Кто будет определять уровень необходимости?

– Простите, но – я. Кое-что совершенно излишне и никак не поможет делу.

– Например? – вскинулся Быхов, на лице которого, что уже подернулось свежей щетиной, было нарисовано неудовольствие.

– Например, досадные расспросы о том, сколько мне лет на самом деле, откуда я родом и как умудрялся жить четверть века с устаревшим паспортом, – это явно лишнее. Только время изведем безо всякой пользы. А его у нас не сказать чтобы много.

– Принято! – Бецкий расстался, наконец, с меню и поглядел на коллегу со значением. – Принято, принято, товарищ капитан. На данном этапе расследования считаю вторжение в личную жизнь неуместным.

– Он вообще-то личную жизнь в качестве примера привел. Одного из, – Быхов покосился на художника, вовсе не смутившись не вполне вежливым упоминанием собеседника в третьем лице. – А сколько их еще, тех примеров? Ведь расследование – оно состоит из деталек, как ты не хуже некоторых знаешь. И детальки бывают важные в самых неожиданных разрешениях. Решать же, что нужно, будет он – человек без опыта и квалификации. А ты, товарищ майор, собираешься пойти на поводу у явного непрофессионала. Прощения, конечно, просим, отец, ты человек авторитетный, но в расследовании больно опыт нужен специфический. У тебя он есть, отец?

– Не могу похвастать, – Понтекорво аккуратно сложил руки на столе. – Но, извольте верить, сейчас мой опыт ценнее вашего. Как это теперь говорят? Я в этом бизнесе очень давно. Куда дольше, чем вы, ротмистр, на белом свете живете.

Быхов, судя по всему, нуждался в уточнениях, и старший коллега уточнил.

– Мы, Слава, если ты вдруг не понял, не совсем на расследовании. Черт знает, как вообще назвать это безобразие, но точно не штатным расследованием. У меня такое впервые. У тебя – тоже. Товарищ Понтекорво, судя по всему, действует вполне уверенно, что подтверждает его заверения о компетентности. Считаю полезным довериться. Целее будем. Убедил?

Быхов неохотно склонил голову.

– Считай, убедил. В первом приближении. Ты – старший по званию и все такое, но…

Что «но», узнать не довелось, потому что фольклорная официантка притаранила здоровенный поднос со снедью, а при посторонних текущие вопросы обсуждать не хотелось. Пусть даже посторонние по-русски ни уха ни рыла.

– Да-а-а, лепота! Спасибо гражданину антиквару за угощение! – восхищенно воскликнул Бецкий, глядя на сгружаемые судки, тарелки и кастрюльки.

– Спасибо, гражданин антиквар! – сказал капитан. – Для полного счастья было бы очень полезно заполучить хотя бы одноразовые наборы мыльно-рыльных. Зубная щетка там, бритва и так далее. Особенно бритва. Я к завтрему весь зарасту, а это мерзко. Угостите, товарищ антиквар, еще и бритвами?

Ровный обещал угостить, после чего коллектив с хрустом вгрызся в еду.

Аэропорт Пулково пульсировал обычным ритмом воздушной гавани мегаполиса. Добавим: единственной, а оттого всегда загруженной, иногда до тромбоза. Вереницы такси и частных авто проталкивались под эстакадами на въезде и выезде. Возле пропускных шлагбаумов слышался умеренный мат – один аппарат заклинило, и теперь те, кто въехал в коридор между отбойниками, оказались подперты длиннющей очередью машин.

Люди роились.

Пассажиры и встречающие с провожающими. Сотрудники аэропорта и стюардессы. Продавцы и официанты ресторанов и десятков торговых точек. Таможенники и полиция.

Внутри живая масса растекалась целеустремленными ручьями и реками. Контроль на входе, к «Шоколаднице» и «Мама пицца», к стойкам регистрации и посадочным гейтам. На упаковку багажа, на получение багажа. К посадочному контролю. В туалеты и из них. Через дьюти фри и прочь оттуда с запаянным в пакеты алкоголем.

Солнце без пощады поджаривало весь этот вавилон на бетонной сковородке, кидаясь фотонами. Фотоны падали так густо, что хоть сачком лови. В небе ревели самолеты. Шел первый час после полудня.

У магнитной рамки при дверях состоялся один из тысяч коротеньких диалогов, как под копирку. Красивая девушка с каштановыми волосами и профессионально пустым взглядом поприветствовала очередного гостя:

– Пожалуйста, телефоны, ключи, все металлическое – в лоток.

Гость молчал.

– Пожалуйста, телефоны, ключи, все металлическое – в лоток, – повторила красавица.

Гость все так же молча еле шевельнул плечами, мол, нечего класть. Девушка на мгновение извлекла из недр внимательный взгляд, припрятанный в безразличие, как нож в ножны, чтобы не затупился о тысячи и тысячи секундных встреч. Но ведь не каждый день видишь человека без мобильного или хотя бы ключей! Так что взгляд извлекли и применили.

– Проходите, пожалуйста.

Гость прошел. Ничего не звенело. Да и вообще, первый, даже внимательный взгляд не нашел бы в нем ничего уж совсем необычного. Весьма не молод. Никаких следов растительности на худом и костистом, словно рубанком вытесали, лице. Судя по совершенно босому затылку, не было волос и под шляпой. Просто говоря, незнакомец был лыс, как бильярдный шар. Бросался в глаза рост. Из-за худобы человек будто прибавлял еще сантиметров десять. Но, если вдуматься, метр девяносто – метр девяносто пять, сиречь не гигант, а просто высокий.

Старомоден. Никакой фантазии насчет цвета: черный пиджак, черные брюки, черные ботинки, черная шляпа и белая рубашка. Все очень аккуратное, но такое же немолодое, как и сам владелец. Из рукавов торчали неправдоподобно крупные кисти, не руки, а настоящие клешни.

Вот, пожалуй, и все.

Каштановая стражница потушила взгляд, забыв очередного посетителя навсегда. Да и до него ли было!

Оператор сканера на багажной ленте вдруг громко забарабанил по клавиатуре, а через пару секунд во весь голос простонал слово «блин», так раскатив начальное «б», что любому было понятно – не блин он хотел упомянуть. И добавил:

– Настя, аллес! Закрывай лавочку!

– В каком смысле «аллес»?

– В том самом. Гамовер. Финиш. Зэц олл. Аревуар. У нас вся система раком… зависла, короче! Ни пса не пашет!

Настя, тряхнув гривой, принялась извиняться перед ожидающими пассажирами, отгородилась от мира лентой с табличкой «входа нет/no entry» и побежала с цокотом каблуков помогать посильно.

Оператор, пусть и пребывал в растрепанных чувствах, остатки джентльменства не растратил.

– Настя, ты чего?

– А-а?

– С тобой все в порядке? У тебя кровь носом!

– И правда… – пролепетала красотка, обмакнув пальцы в алую влагу под ноздрями.

– Ну-ка, присядь!

– Да, что-то голова кружится, я лучше посижу.

Вскоре у закрытой проходной показались парамедики, которые повлекли симпатичную привратницу в направлении медпункта.

Гость же аэропорта, по всему судя, все-таки был пассажиром, а не кем-либо еще. Он целеустремленно добрался до табло, мерцавшее расписанием прилетов-улетов. Добравшись, мужчина изучил его от сих до сих. Изучив, замер, возвышаясь над мечущейся толпой, как волнолом, не сходя с места. Если кто-то мог подумать, что человек в затруднении, то догадка его попала бы в цель.

Через полновесную минуту человек повернул голову, величественно и неспешно, как линкоры, бывало, ворочали многотонные башни. Взгляд его упал на элегантную немолодую даму, которая тоже интересовалась самолетной хронологией.

– Женщина, – пророкотал гость глубоким басом.

Стильная мадам не сразу отреагировала на такое лаконичное обращение, но все же отреагировала.

– Что, простите? – шляпка взлетела вверх в унисон с вопросительно поднятыми бровями. – Я могу вам помочь?

Надо сказать, что шляпке пришлось преодолеть весьма представительную дугу, прежде чем взгляд нашел взгляд. Дама вместе с каблуками едва достигала черного пиджачного плеча.

– Мне нужно в Бельгию, быстро.

– О-о-о! Конечно, нет ничего проще! Видите, вон там. Brussels Airlines, – женщина продемонстрировала отличный британский выговор, – вылет в 20:40, регистрация еще не скоро, у вас масса времени!

Голова в черной шляпе нацелилась на электронные часы, а потом – опять на собеседницу.

– Нет. Надо быстрее.

– Какой вы нетерпеливый! – женщина кокетливо выстрелила дуплетом с обоих глаз, каковой дуплет срикошетил с почти слышным звоном.

Незнакомец походил на линкор не только грацией, но и броней, если можно так сказать про общую невнимательность к проявлениям женского.

– Г-хм! – дама была несколько обескуражена столь мгновенным фиаско. – Рейс «Аэрофлота» на 11:25 вы уже упустили. Следующий в 17:40, но, уж поверьте путешественнице со стажем, с пересадкой в Москве вы будете в Шарлеруа куда позже. Да и комфорт, знаете ли, в брюссельских авиалиниях куда выше. Так что рекомендую подождать прямого рейса.

Гость вновь сверился с часами.

– Нет. Надо быстрее, – повторил он.

– Быстрее будет арендовать частный самолет! – отрезала дама. – Вам не кажется, что это дороговато?

– Деньги не имеют значения, – ответил человек, добавив непонятно, – где?

– Что где?

– Частный самолет. Где?

– Ну, знаете! Имейте совесть, я же не справочная!

– Где? – через мгновение гость сжалился и пояснил, – справочная?

– Там! – палец в шелковой перчатке замер в направлении будки информационного бюро.

Женщина даже не подумала бросить в спину противному пассажиру что-нибудь едкое. Как минимум за то, что даже не поблагодарил. Потому что не противным он ей показался, а очень страшным. Страшнее даже, чем пятьдесят пятый день рожденья, маячивший на горизонте. Она вдруг поняла, что дни рожденья, сколько их еще отмерено, в сущности, хорошие даты. Зависит от того, с чем сравнивать.

Или с кем.

Справочная будка оперативно сориентировала черного гостя к терминалу Пулково-3, где его встретила роскошно скромная стойка частной компании «ВИП-джет». Лак, полированный гранит, циферблаты с надписями «Москва», «Лондон», «Париж», «Нью-Йорк», две очень предупредительные девушки премиум-комплектации. Комплектация была упакована в хрустящие белые блузки, синие галстучки и черные юбки чуть выше колена.

И очень жаль, что чуть, ибо там было чем полюбопытствовать. Впрочем, ниже – тоже было чем. Хорошие, словом, сотрудницы.

Странный господин в черной паре не любопытствовал. Сотрудницы, впрочем, тоже обрадовались не слишком. Уж больно посетитель попался неплатежеспособного вида. Потертого, что ли? Люди в настолько дремучих нарядах личные самолеты арендуют исключительно редко. Когда он едва вошел в вестибюль и гарантированно не мог слышать полушепота за стойкой, блондинка так и сказала брюнетке:

– Го-о-осподи, кого к нам несет, из какого нафталина его вытряхнули?!

– Пф, стремный дед!

Впрочем, гостя обе встретили в две ослепительно фарфоровые улыбки, будто встречали не клиента, а давно потерянного и горячо любимого родственника. Дальнейший диалог настроил блондинку на позитивный лад, а брюнетку, куда более сообразительную, как принято говорить в авантюрных произведениях, по жизни, насторожил.

Потертый дедушка (сколько ему могло быть годков, в самом деле) истребовал бизнес-джет до Брюсселя. Сегодня. Немедленно. Чем скорее, тем лучше. Да, один пассажир. Пассажир – это я. Деньги не имеют значения.

Когда речь зашла о возможности дисконта, старик замолк настолько густо, что сотрудницы решили не усложнять. В самом деле деньги есть деньги, а процент премиальных на дороге не валяется.

Блондинка вспомнила покойного Стива Джобса, чей растянутый свитер и линялые джинсы ни разу ему не помешали. Брюнетка, как было сказано, насторожилась. Не процентами пахло от клиента и даже не нафталином – неприятностями. Какими – на это брюнеткиной сообразительности не хватало, но не премией точно. Террорист? Вряд ли. Террористы обычно или бородатые, или затянуты в хиджаб и пояс шахида и уж точно куда моложе. К тому же она никогда не слышала о террористах, взрывающих бизнес-джеты. СМИ в голос уверяли, что эта публика любит уходить из жизни в составе больших ансамблей. А кого ты промыслишь, скажем, в «Бомбардире»? Двух пилотов и стюардессу? Даже не смешно.

Но дедушка был совершенно точно стремный.

Крашеной дуре Наташке невдомек, знай щебечет.

– Разрешите ознакомить вас с нашими услугами. Вы какие модели самолетов предпочитаете?

– Быстрые.

– Тогда я бы советовала «Gulfstream G550». В своем классе это самая скоростная машина. И просто невероятный салон! Вот посмотрите в нашем буклете! Мультимедийные возможности как в хорошем отеле, диваны, кресла, салон зонирован на четыре отделения… Но я должна предупредить, что «Джи 550» рассчитан на шестнадцать мест, для одного пассажира может оказаться слишком дорого…

Дура Наташка наградила клиента влажным взглядом, подсмотренным у котика из мультика «Шрек». Ей казалось, что на мужчин он действует в ее исполнении неотразимо.

Зря старалась.

– Не имеет значения, – в третий раз повторил гость, а фраза вылетела, как монета из-под чекана – идентичная всем предыдущим: ни интонаций, ни эмоций.

– Скажите, как вы узнали о нашей компании? В интернете, реклама в аэропорту или…

– В справочном.

– Вот как! Хочу напомнить, что забронировать рейс вы могли бы дома на сайте компании. Но раз вы почли нас личным визитом, моя коллега Оксана с удовольствием поможет вам заполнить анкету!

Проводив внезапно завидного клиента заполнять документы, Наталья решила, что здорово ошиблась с выводами. И не старик вовсе. Скорее, в возрасте. Но так ведь – не сопляк, куда как лучше! И мужественный какой! Плечи широченные, лицо правильное, сильное. Худоват только и как замороженный. Но кто знает, какая у него жизнь была. Хм, опять-таки, при деньгах.

«Уж я бы его отогрела! И лицо не просто правильное, а красивое. Опять-таки, при деньгах, хм-м-м».

– Ваше имя и дата рождения? – в мысли и мечты блондинистого содержания вторгся неожиданно докучливый голос напарницы.

– Имя, – ответил гость.

– Да-да, ваши полные имя, фамилия и отчество. Впрочем, простите, я могу сама выписать данные с загранпаспорта, вы не позволите, уважаемый господин?.. – Оксана сделала приглашающий жест, мол, как-то ведь надо вас называть.

Господин ответил все так же штампованно.

– Имя.

Оксана подняла взгляд от компьютера.

– Мне же надо к вам обращаться, по имени куда удобнее! – она улыбнулась так, что солнечные зайчики разбежались от ее зубов по всему холлу.

– Имя.

«Блин, так я и знала! Не террорист, а просто чеканутый».

– Да. Как вас зовут? – еще одна профессиональная улыбка, ибо чернобровая Оксана решила, что никакие тараканы в дедовой голове не заставят ее потерять ни грамма делового стиля и вообще – стиля.

Ох, как она ошибалась!

Худое, без тени эмоций и даже почти без мимики лицо, которое блондинка Наталья сочла красивым, вдруг исказилось. Тяжелая, рубленая челюсть пошла вниз, раззявив рот в немом вопле. Голова задрожала, а следом задрожали пальцы, плечи, колени. Амплитуда мгновенно наросла, так что шляпа сбилась на затылок, а зубы принялись клацать.

«Бо-о-оже, только не это, только не в мою смену! – пронеслось под волосами вороновой масти. – Эпилепсия, сейчас долбанется!»

Блондинка вообще утратила способность думать, лишь испуганно ойкнула, сжав руки на крахмальной груди.

– Имя! – простонал гость. – И-и-имя, и-и-имя, и-и-имя!

Он повторял и повторял это слово, а терзаемые судорогой челюсти произвольно крали фонемы, обращая стон в невнятицу.

– И-я, И-и-м-м-м, Я-я-и, И-и-и-а, И-и-и, М-м-м-я-я…

Но самое страшное случилось через пару секунд. Нет, он не упал, не заколотился в корчах, не пустил пену, высунув язык. Вдруг из трясущихся губ вырвался совершенно чужой голос. Вместо глухого баса «имя» простонал ребенок лет семи. Потом женщина высоким контральто, мужской баритон, его сменило старческое сипение. И опять пришла женщина, и вновь – ребенок, иной, не тот, что кричал первым. Прорвался бас, чей-то треснутый тенор, а миг или час спустя содрогающийся человек в черном стонал, кричал, подвывал, пел целым хором голосов, которые никогда не уместились бы в глотке даже самого искусного чревовещателя.

И слитный этот стон был исполнен такой чудовищно невообразимой боли и страдания, будто за преградой желтоватых зубов крылись не голосовые связки и легкие, а жерло ада.

Внезапно хор умолк, а его место занял знакомый глухой бас, который сложил нечто новое, чего девушки за стойкой никак не могли разобрать.

Сцена длилась несколько секунд, может, с полминуты или минуту, и наконец Оксана отлипла от колонны, куда прижималась спиной, и схватила рацию. Клиент или нет, а он явно нуждался в помощи медиков.

И все прекратилось.

Рука в черном рукаве вдруг перелетела через стойку, сжав запястье брюнетки с такой силой, что рация вывалилась из враз помертвевших пальцев. Человек заговорил как обычно, словно бочка зарокотала:

– Недоразумение. Прошу простить. Я в порядке. Оформляйте. Вот паспорт и деньги, – из-под полей шляпы сверкнули пронзительные глаза.

Сверкнули они такими молниями, что оба менеджера принялись суетиться, пытаясь рутинными манипуляциями стереть то, что видели и слышали.

За час человек прошел таможенный и предполетный контроль, оказавшись в умелых руках сопровождающего агента – деловитого юноши, с которым он почти не общался и совсем не пугал. Через полтора – «Гольфстрим» с черным пассажиром оторвался от взлетки и, заложив круг почета, уложил крылья на маршрут до Шарлеруа. Позади остались перетрусившие девчонки и контролеры, чесавшие затылок над неожиданно сдохшим сканером.

Кабак «Волчий голод», где обедали спутники, был полупуст. Или полуполон – как поглядеть. Быть может, даже четверть-полон – никто специально не считал. В самом деле, зачем?

Журек был в меру густой, приятно обволакивая исстрадавшиеся желудки. Колдуны с рыбой и говядиной – на выбор, оказались такие нажористые, что хоть с тарелкой проглоти. С ними отличненько заскакивала подхалянская брынза, ломти которой исходили слезой на блюде посреди стола. Все это лакировалось ледяными квасами трех сортов, а в недалеком будущем друзей ждал чай на чабреце и пончики с розовым вареньем.

Одним словом, еда настолько сытная и качественная, что не до рассматривания случайных попутчиков в деле переработки провизии. Конечно, вместо кваса, а лучше – вместе с ним рисовался графинчик крамбамбули, старки или зубровки. Да сошла бы и простая бутыль водки в жестяном ведерке с колотым льдом. Но ситуация не располагала.

И все равно многоопытный и поднаторевший в гастрономическом туризме антиквар расстарался и ублажил товарищей выше всяких похвал.

Художник ел молча, Бецкий вкушал, не уставая благодарить Ровного, а Быхов был безудержен в расспросах касательно местной кухни. Особенно по части спиртного.

– Что такое эта их крамбамбуля, а, Кирилл?

– М-м-м, настойка такая. Бренди на можжевельнике и меду. Она, правда, не их, а скорее немецкая.

– А старка?

– Старка, считай, виски. Ну, для простоты. Ржаной дистиллят, разбавляют до состояния водки и старят в винных бочках с цветом липы, например.

– Ох, красота-а-а! А что, кроме липы?

– Слушай, Быхов, имей совесть, что ты прицепился к человеку про это бухло? Все равно пить нельзя, так дай хоть поесть спокойно, – пробурчал Бецкий, вылавливая из тарелки маринованный груздь.

– Так ото ж! Пить нельзя, а повыспросить нам никто не мешает, ведь так, Кирилл?

– Так.

– Вот видишь! Так что там насчет старки?

– Все что угодно. Насколько фантазии хватит. Грушевые листья, яблоневый цвет, только в путь.

– Ишь!

Беседа текла плавно. Порции иссякали. Наваливалось пресыщение, а вместе с ним – сытая одурь, шибающая в сон людей оголодавших, истомленных дорогой. Дело неумолимо шло к финальному чаю и краткому путешествию до коек «Покоя и комфорта» через дорогу. И все как-то самой собой сделалось хорошо, как бывает только в долгой дороге, когда выпадает случай от души покушать, пообщаться ни о чем, твердо зная, что впереди ждет чай и сон. В сущности, для счастья человеку надо очень немного. Пусть и недолгое то счастье, как и вообще все хорошее под светом звезды по имени Солнце.

В случае антиквара и его эскорта счастье не дожило даже до пончиков.

Просто оттого, что в зале кабака приключилось нестроение и нездоровая суета. До изрядно затуманенных без всякой водки мозгов не вдруг дошло, что в дальнем конце мужчина, или, скорее, парень, что закусывал в компании девушки и еще двух парней, грохнулся на пол.

Понятно, что те засуетились, каковая суета, как круги на воде, пробежала по всему кабаку.

– Надо бы первую помощь! – постановил майор и полез из-за стола.

– Угу, и как-то разминуться с местными ментами, когда приедут. А то у нас документы сам знаешь какие, – сказал Быхов и тоже встал.

– С ментами я договорюсь, – обнадежил Понтекорво, положив руки на трость.

Ровный сказать ничего не успел, так как юноша принялся биться на полу в страшном приступе судорог. И он принялся кричать. Кричать страшно, как если бы его резали ножами по живому.

– Ох, епт! – воскликнув так, Бецкий побежал спасать.

Побежал и антиквар, лихорадочно вспоминая, на что походит эпилептический припадок и что в таком случае положено делать. Только странная это была эпилепсия.

Парень содрогался всем телом, вращал вытаращенными глазами, выкрикивая одно и то же слово: «имье, имье, имье»! Причем крик делался все более отчаянным и неразборчивым. Из слова пропала согласная – несчастный надсадно хрипел, выводя что-то вроде «и-е, и-е», то суча руками по полу, то принимаясь разбирать ногтями лицо. И непонятно было, как именно ему помочь.

Наконец он стал затихать, а жуткие звуки сложились в новое, все более разборчивое «и-е, ил-е, ил-фе, ильфе, ильфе, и-и-ильфе-е-е».

Прохрипев последний раз, юноша замер, выгнулся и без сил обмяк на половицах. Потом он заморгал, потер лицо, размазывая кровь, сочившуюся из многочисленных царапин, ошарашенно замотал головой и, сев, спросил:

– Цо се штало? Для чего йестем на подлодзе?

Столпившиеся вокруг люди – едоки вместе с перепуганным персоналом – принялись поднимать его, усаживать на стул, вытирать лицо салфетками, куда-то звонить, наверное, в местную скорую или что там вместо нее у европейцев? Девушка прижималась к худому мальчишескому плечу в синей футболке, приговаривая:

– Як се балам! Як се балам! Дзеньки Богу! Дзеньки Богу!

Припадок длился, быть может, минуту, а может, две. Парень не успел навредить себе по-настоящему, не успели ему навредить и дилетанты, которые, без сомнений, собирались его спасать. Обошлось.

Вот только что именно?

Такой вопрос прозвучал и среди путников.

– Какого лешего? – спросил Бецкий, усаживаясь за стол, где он немедленно хватил квасу. – Мы какие-то бедоносцы, даже поесть спокойно никак без вот этой и еще какой-нибудь фигни.

– Угу, – Быхов сперва расправился с остатками кваса в кружке, а уж потом сел. – Что это было и что лопотал горемыка?

– Лопотал он два слова, – перевел Ровный. – Сперва он повторял «имя, имя, имя». Это даже мне понятно. Потом было «хильфе, хильфе, хильфе».

– Какого черта это значит? – Бецкий вопросительно уставился на антиквара.

Вместо него заговорил художник.

– «Хильфе» по-немецки означает «помогите».

– Какой-то бред, – капитан налил еще с полкружки пенного напитка. – А это вообще к чему? И отчего по-немецки? Он же лях!

– Майор прав, мы несем беду. На нас лежит тень, и Тень идет по следу. Надо спешить.

– Какого хрена вы, две дуры, мне насканировали?! – надрывался старший менеджер «ВИП-джета». – Это загранпаспорт? Я вас спрашиваю: это, вот эта вот херня – это загранпаспорт?!

Он тряс перед хорошенькими носами Наташи и Оксаны планшетом. Экран демонстрировал файлик базы данных, где вместо паспорта красовался разворот фирменного буклета: самолет, пальма, морской пляж и еще какая-то духоподъемная лабуда. Совершенно точно не загранпаспорт.

– Он точно нам отдал паспорт. Точно-точно! – тараторила Оксана под аккомпанемент блондинкиных всхлипов.

– Точно! Точно вы у меня без премиальных останетесь, вот это точно! Ну блин, какие же вы тупые, а!!!

– Может… может, связаться с пилотами, и чтобы, значит, они, ы-ы-ы? – прохныкала Наташа.

– Чтобы что-о-о-о?! Чтобы сейчас прямо в полете пилот отправил стюардессу сканировать паспорт еще раз?! Типа расписаться в том, что в «ВИП-джете» работают конченые мудаки?! Ну, то есть, я – конченый мудак! Скажи, Наташа, я похож на конченого мудака?!

– Н-н-нет!

– Ответ неверный! Я похож! Потому что работаю с такими убогими дурами, что на конкурсе дур заняли бы второе место, потому что дуры! Мля! Хорошо, хоть деньги в кассе настоящие! Ну какого ж хрена вы такие тупые, а, бабы?

Тупые бабы дрожали.

Но старший менеджер зря думал, что они боялись его или перспективы остаться без премиальных. В конце смены Оксана плакала, приговаривая:

– Господи, Ната, как я перетрусила! Как он ужасно дрожал, и эти голоса! Ой, блин, я ж теперь спать не смогу! «Хильфе» – вот что он кричал в конце. «Помогите» на немецком, я только сейчас поняла! И рассказать кому – никто не поверит!

Наташа, даром что не самого передового ума, соглашалась.

– И-и-и не надо! Никто не поверит! А знаешь, что самое?

– Что самое?

– Он когда принялся на все голоса стонать, ты не видела его глаз. А я видела. Они каждый раз были разные. Как в калейдоскопе. Синие, карие, черные, серые, зеленые – сотни глаз. Может, тысячи. И они все смотрели на меня!