– Мне здесь не нравится! – таковы были первые впечатления молодого рыцаря де Лалена о городе.

– Что тут вообще может нравиться? – ответил друг Жерар, оглядываясь.

– Цена всему этому: дерьмо! – плевок Уго де Ламье разбился о мостовую под ногами. – Темноты боитесь, молодежь?

– И дождь перестал, – голос Петрония, писклявый и противный, как всегда, радости не выражал.

– Так это же хорошо! – не согласился шотландец. – Дождик этот, уж простите мою походную прямоту, задрал во все щели.

Испанский доктор молчал, лишь глаза его внимательно озирали темные и пустые улицы.

Сен-Клер встретил отряд странно. Ливень прекратился, стоило пересечь городской померий. Как будто закрыли наверху задвижку огромной плотины, что щедро расплачивалась с летней недостачей влаги небес. Потоп, начавшийся, как и предсказывал де Сульмон, в час пополудни, заливал видимый мир половину суток и не думал прекращать. А вот поди ж ты!

Отсутствие надоевшего ливня не могло не радовать. Зато теперь над рекой поднимался густой туман, уже наполнивший улицы по колено с перспективой вскоре полностью укрыть дома по коньки крыш.

Не могло не насторожить полное безлюдье.

И оно насторожило.

Больше всех переживал издергавшийся де Лален, но тревога накрыла всех – даже Уго. За брутальностью немца крылась все та же озабоченность, а проще говоря, сикуля. Впрочем, крылась плохо, сквозя через прорехи в худой одежде показного спокойствия. Даже бойцы, выгружавшиеся с парома, не гомонили, не ругались, не обменивались дежурными колкостями.

Хуже всего было ожидание.

Пусть и недолгое, но весь коллектив на паром не уместился – с походом вглубь города приходилось погодить до второй ходки, а может, и третьей. Ведь весь немалый табун коней разом, скорее всего, не перевезти.

И ни одного человека. Совсем. Если предместья на том берегу были малолюдны, то здесь улицы как вымерли. Черные силуэты домов, ни единого огня в окнах, ни запоздалого ночного прохожего. Первое – малолюдство пригорода, легко объяснялось дождем и поздним временем. Второе – абсолютное безлюдье, ничем.

Общее настроение и самый очевидный вопрос выразил дизанье лучников Тела Анри Анок:

– Кто-нибудь может рассказать мне, какого лешего нас не встречают? – испытанный воин принялся выжимать насквозь мокрую полу плаща. – Все понимаю, посады, расслабленная стража, ночь, дождь, на улицу неохота. Но здесь?! В город только что зашли тридцать вооруженных парней, а никому и дела нет! Ладно мы – мы герцогский отряд. А будь здесь банда Вилли Хренодуя, чтоб ему в аду икалось, или какая иная банда? Мы бы уже резали бюргеров прямо в постелях, как кур!

Кто-то из лучников поддержал шефа, стоя в толпе на причале:

– Угу. Я в толк не возьму, как отсюда никто не может уехать? Карантин? Ха! Я б из-под такого карантина по три раза на дню утекал!

– Видать, тута так хорошо, что уезжать неохота, хе-хе! – усмехнулся в ответ другой голос.

– Ты, Мердье, точно остался бы. Ты и трезвый в городские ворота еле попадаешь, а трезвым тебе и до заката не выдержать.

– Я Готье! – обиделся голос.

– Прекратить базар, – самым будничным образом одернул говорунов десятник.

И они прекратили.

Филипп, сообразив, что все выгрузились, а паром отвалил на вторую ходку, принялся командовать.

– Так, а чего мы толпимся? Анри, центр причала – ваш. Стрелы на тетиву. Петроний, прошу тебя взять левый фланг. Жерар! Ты с десятком на правый фланг. Уго, сир Жан, прошу вас занять центр. Клинки из ножен! И внимательнее! Дрянная какая-то тишина!

Назревавшие пересуды разом пресеклись, а кучка людей вмиг рассыпалась по причалу, превратившись опять в боевой отряд. А точнее – четыре маленьких отряда.

Когда-то здесь и правда стояла башня. Теперь на ее нижнем венце, который только и сохранился, лежала деревянная вы-мостка. Со стороны реки ее ограничивали мощные перила, чтобы, значит, никто не сверзился в воду. По бокам от сходен высились два блочных крана, чьи стрелы теперь вознамерился сожрать туман. Со стороны города лежала небольшая площадь, забранная каменной брусчаткою, а на нее выходили три улицы. Два маленьких переулка и одна – центральная, где, пожалуй, четверка всадников легко уместилась бы в ряд и запросто могли разъехаться две телеги.

На причальную площадь выходили торцы добротных домов под островерхими крышами. Нижние этажи сплошь опоясаны крытыми верандами, где в дневное время, должно быть, велась бойкая торговля, принимали и отгружали товар прижимистые купцы. Судя по высоте и ладному устроению, дома на причальной площади были именно купеческие. Кто же еще позволит себе такие постройки?

И по-прежнему – ни огонька.

Хоть бы ставня хлопнула!

Неужто людям торговым, а следовательно – осторожным, нет дела до того, кто вторгся в ночь глухую с дождем и туманом? Все это было весьма непонятно. Филипп знал доброе бургундское купечество. Народ как на подбор, бойкий. На чужое не претендуют, но за свой грош не только удавятся, но и удавят. И очень даже легко. Сколько раз с недоброй памяти 1302 года гильдии, считая монету, решали, что король или герцог наступают на их кошель?

И тогда вспыхивали восстания.

Часть той самой монеты шла наемникам, на взятки и подкуп общества. Из сундуков появлялись добрые латы, которых иной рыцарь не постыдится. Из-под лавок доставали арбалеты, фальшионы, пики и годендаги, припрятанные до поры. А уж коли пришла пора – бывало, и королевское войско умывалось кровью. Бывало и наоборот. Но бойкости это бургундским купцам не убавляло никогда. Конечно, торгаши славного Эно не отличались буйством фламандских коллег, но все же – это почти те же самые торгаши. То есть к собственному имуществу предельно ревнивые.

Теперь же такое равнодушие к трем десяткам бойцов при оружии на собственном причале!

Кстати, тридцать скоро должны были превратиться в сорок – очертания парома под скрип лебедки уже проступали сквозь туман, а над водой плыло недовольное конское ржание. И, как допрежь, никакого интереса со стороны бюргеров. А ведь сорок обученных, вооруженных до зубов людей могли, напав неожиданно, утопить город в крови.

Плот стукнулся о сходни.

Кто-то непонятливый зычно гаркнул:

– Выгружай коней!

Но возглас канул без эха в липкий туман, как камень в болото – без всплеска. Лишь сердитый Уго посоветовал двинуть крикуна по уху и добавил:

– Заткнись, умалишенный! Кто будет гомонить – отверну голову, вы меня знаете, ослы свинские!

Уго все знали, а потому – заткнулись. Даже конский состав вроде как внял – громкость и частота ржания, всхрапывания и фырканья враз убавилась. Хотя, скорее всего, чуйкие животные прониклись моментом. Уж больно гнетущая сложилась обстановка на этом участке герцогского аудита.

Простоять с мечами наголо пришлось долго – паром управился в четыре ходки. Бойцы, которых туман скрыл вместе со шлемами, маялись неизвестностью. Три или четыре раза Филипп и де Ламье вынуждены были подбадривать парней живительными непристойностями.

На жераровом фланге было подозрительно тихо, что внушало беспокойство. Молодой де Сульмон обладал массой превосходных достоинств, среди которых не водилось ни выдержки, ни дисциплины. Не уснул ли он там во главе отряда?

Молчали и парни Петрония.

И это было хорошо, ибо в их выучке бургундец был уверен – уж очень бывалыми выглядели они, иногда и вовсе – сущими татями. Людишки спаянные, умелые, да и не людишки вовсе. Скорее – подельники.

Наконец, отставшие два пажа привезли последних вьючных лошадей, своего рода маленький обоз. Пришло время выступать.

Вот только куда?

На этот счет у молодого де Лалена имелось несколько соображений, которые он последовательно отринул, оставив лишь одно.

– На конь! – тихо скомандовал Филипп. – Петроний, замыкаешь колонну, договорились? Анри, мы с твоими лучниками идем пешими впереди – будем смотреть, что и как.

– Ты куда собрался, твоя милость? – спросил Жерар, успевший сесть в седло и теперь крутивший залихватский вольт вокруг друга среди всеобщей суеты.

Его скакун, чуя скорый отдых, задорно прядал головой, высоко подкидывал ноги, выбивавшие из настила капли и глухой стук.

– В авангард я собрался. Кто еще дорогу покажет? Вы же здесь никогда не были.

– Дорогу куда?

– К ратуше, где мы еще бургомистра искать будем? Ступай в строй.

– Добро! Эх, вытащим чернильную душу из теплой кроватки!

Жерар погнал коня в колонну, что выстраивалась на площади. Впереди жандармы, позади – вьючные лошади при коневодах. В тылу – Петроний с его живорезами и испанский доктор, смотревшийся чисто жердь на спине мерина. К голове колонны спешил дизань лучников на своих двоих. К ним помчался и Филипп под лязг доспехов.

– Двери-то заперты, слышь! – прошептал Анок, ступая по мертвой улице, лук в руке, стрела на тетиве. – Видал я брошенные дома, так через один створки хлопают.

Филипп, шагавший рядом с мечом у плеча, согласно качнул саладом, но потом недоверчиво хмыкнул.

– С чего им хлопать, ветра-то нет, воздух, как столярный клей.

– Все едино, вашмилость, вечером ветер был и еще какой. Все, что не на запорах, пооткрывало бы. Не двери, так ставни. В домах точнехонько люди, чтоб мне пусто было!

– Они все жадные здесь, ушли, а двери – на замок!

– Угу, и улицу перед уходом подмели. Больно здесь чисто.

– Однако где народ, где стража, наконец?! Может, не ушли, а умерли все хором?

– Угу, двери заперли, улицу почистили и адью! И трупы с дорог потаскали. Опять не срастается, вашмилость.

Из-под латного бувигера раздалось цыканье самого скептического свойства. На этот раз Филиппов шлем покачался несогласно.

Дизань лучников шел через туман. Из сырых клубов навстречу выступали дома в штукатурке, словно саваном укутанные. Проклятая хмарь слепила не хуже густого дыма – на пять шагов вперед – хоть глаз коли. Да еще луна, светившая неохотно сквозь разрывы в тучах, заставляла мутную пелену мерцать синевато, призрачно, морочить взгляд.

И она морочила, будьте благонадежны.

Глядишь, колыхнется мгла, будто идет кто за ней; а то и вовсе сложит в извивах своих фигуру, тем более явственную в глазах измученных дорогой и неизвестностью людей. Плотная водянистая дымка скрадывала и звуки – лишь где-то в отдалении позади глухо цокали в брусчатку кованые копыта. Но даже топот целой кавалькады слышался, как за полмили. Казалось, лучники плывут в синевато-белом озере, брошенные и забытые, и нет ему конца.

Де Лален с неудовольствием подумал, что уже второй раз попадает их отряд в туман, но стряхнул неверную мысль. Не хватало еще самого себя перепугаться!

– Сколько можно, а? Крадемся через эту пакость, доведись стрелять, так не видно ни зги! – буркнул лучник за спиной Филиппа, а голос показался похожим на говоруна Мердье.

– Ш-ш-ш! – шикнул Анок. – Ты в кого стрелять собрался? Вашмилость, а мы верно идем, а то и правда…

– Не заблудимся. Тут плутать негде – широких улиц в городе две, и обе ведут на центральную площадь. Нам как раз туда.

– Долго ещ… – начал было дизанье, но…

Сырую могильную тишь пробил гулкий громкий звук: ба-а-ам-м-м!

Словно бронзовым громом ударило.

И до того это было внезапно, что опытные воины, как один, дернулись, кто-то вскрикнул, а Мердье охнул. Стрела сорвалась с его лука и, закрутив туман в спираль, улетела вдоль улицы.

Ба-а-ам-м-м! – гукнуло вновь.

И только после третьего до Филиппа дошло – это часы на ратушной башне подали голос, отбивая молотом в колокол. Три часа пополуночи. Сообразили и остальные, а сообразив – выдохнули. Понятный людской звук в мертвом мире заякорил страх и невнятное беспокойство. Отпустило.

Рыцарь и десятник разом обернулись назад, чтобы поглядеть на лучника за спиной. Готье-Мердье держал разряженный лук и виновато ухмылялся.

– Точно пошло. Аккурат между нами, – сказал Анри.

В тылу слышалось ржание перепуганных лошадей – им, видать, тоже не понравился нежданный звон. Кто-то надсаживался, крича нечто вроде: «Кончай козлить, шлюхин сын, драть тя под хвост!»

Филиппу стало стыдно за детские страхи. Знакомая брань и близость отряда окончательно смыли тревогу с души. В самом деле, ну туман, ну ночь непроглядная – эка невидаль.

– Вот мы бабы, Анри! Испугались, как малолетние!

– Не говори, вашмилость, едва в портки не накидал! Нам не воевать, нам впору за мамкин подол прятаться!

– А мы между тем почти на месте. Вон, по правую руку, – Филипп протянул меч, – здоровый такой щит на стене с молотком и щипцами под лилией. Это штаб гильдии ювелиров, еще сотня-полторы шагов – и будет площадь. А ну, шагай смелее!

Лучники заметно приободрились и, как было велено, пошли куда бодрей, чем минуту назад.

– Чего мы, в самом деле, – ворчал Анок, – подумаешь, улицы пустые! Так три ночи, все спят, а кто не спит – забились, поди, под лавки!

Де Лален, примера ради, прибавил ходу, а за ним припустил и весь маленький авангард. Давешняя робость теперь выглядела донельзя досадной. Кто обидит четыре десятка воинов? Просто высунуться боязно – не разберешь ведь, кто грохочет в темноте. Не сорок человек помстятся, да еще спросонья – четыреста сорок!

Мимо плыл длиннейший фасад ювелирова дома, да не дома – домины! Богато жили золотых дел мастера в городе Сен-Клер. Окна забраны в свинцовый переплет с цветными стеклами. Каждый проем в обрамлении резных акантов. А стены не прячутся под штукатуркой, потому как облачены в гладко тесаный гранит – плитка к плитке.

Если Филипп помнил верно, за домом был проулок, потом – лучший кабак в городе, где нравилось сиживать его батюшке в годы штатгальтерские. Случался там и маленький де Лален, и до сих пор нет-нет, а вспоминал упоительно вкусные конфекты – финики в сахаре, которыми потчевал его хозяин. За кабаком – стена в стену, жилище нобиля, как там его звать, что выходило фасадом на Ратушную площадь.

А конфекты, все одно, были хороши.

Детские воспоминания прервал возглас.

– Чу, это чего за… Слышишь, будто топочет кто?

– Жак, позади конские грызла на сорок военных харь, что ты расслышать-то хотел! Конечно, топочет!

Лучники шли по трое в три шеренги, впереди – десятник и рыцарь. Жак, правофланговый, в первой, теперь снял стрелу с тетивы и принялся размахивать ею, как указкой.

– Да не там! – тычок за спину, где и правда было шумно. – А там!

Стрела сунулась в переулок за углом богатого дома, с каковым переулком как раз поравнялся дизань. Стоило лучнику обратить лицо к товарищам, чтобы убедиться, точно ли его поняли, как из тумана в узкой улочке метнулась тень.

Рык.

Тень прыгнула на спину Жака, вмиг повалив на брусчатку. Руки взлетали, как лопасти мельницы, а кулаки с хрустом впечатывались без разбора – в шлем, в бригандину, в наплечники. Пришелец не то выл, не то стонал, обрушивая на лучника град ударов.

Все опешили и не двигались с места.

Не сплоховал лишь Мердье, с шага лягнувший воющую тень сапогом. Черную фигуру нежданно легко перевернуло. Взлетели и опали полы одежды, колыхнулись широкие рукава, и гость из темноты прилег. И никакая это была не тень. И вовсе не черная. Молодой человек, скорее юноша, одетый в длинную ночную рубашку. Юноша оказался тщедушным. Рубашка – извазюканной. Ткань так пропиталась грязью, что по темной поре да от нечаянного расплоха показалась черной.

Как он умудрился свалить коренастого и широкоплечего лучника Службы Тела Его Светлости, а главное – зачем, в тот миг никто и не думал спрашивать.

Просто потому, что Жак с проклятиями вскочил, рванув меч из ножен. Как-то сделалось не до абстракций, ибо стрелок совершенно конкретно пообещал мальчишку выпотрошить.

– Ублюдок сраный!!! – добавил он. – На кишках удавлю!

Герцогский гвардеец тяжело дышал, из разбитого о мостовую носа текла кровь, а тускло мерцавший клинок вместе с недобрыми глазами грозили расправой. Плечом к плечу с ним утвердился Мердье и грозно зашипел:

– Эй, блядина, лучше не вставай, лежи, куда положили!

В самом деле, грязный юноша, только что грянувшийся спиной и, надо полагать, затылком о камень, перевернулся на живот и подобрал под себя руки.

– Замри, кусок гов…

Он не успел договорить.

Мальчишка вскочил, а скорее, подлетел. Как булыжник из требушета, как ядро из пушки. Прямо с земли он кинулся на Мердье, разминувшись с уколом меча на четверть дюйма. Вместо того чтобы повиснуть на клинке, будто бабочка на булавке, тело в перемазанной рубашке плечом врубилось в грудь лучника и сшибло того с ног. Жак, не успевший размахнуться для повторного удара, заработал такую затрещину, что шлем зазвенел немногим хуже часового колокола, а его хозяин вторично полетел на булыжник.

На этом успехи юноши кончились.

Сразу трое матерых мужиков кинулись на него, раздавая пинки и зуботычины. И вот удивительно, тщедушный мальчишка получал удары, от которых иная лошадь сляжет, даже не думая падать замертво. Он подвывал и скулил, да только явно не от боли, а от необъяснимой ярости, и продолжал драться. Да так драться, что от его оплеух покачивало даже отборных лучников, которые все как один отличались крепким сложением и были затянуты в доспехи.

Впрочем, потасовка вышла короткой.

Добравшийся до парня Мердье поймал того за волосы обеими руками и, сытно замахнувшись всем телом, взял «на бошку». Сиречь от всей души грянулся стальным лбом барбюта в лоб мальчишки. А потом, не отпуская волос, приложил его о колено.

Нападавший опять прилег на мостовой.

– Гляди! Да какого хрена?! Он чего, жив?! – заполошно крикнул один из лучников.

Юноша был явно жив и даже в сознании. Ворочался на дороге он не так бодро, как первый раз, но с явным намерением встать.

– Из чего он сделан?! – прохрипел Мердье, с силой прижав тощую руку сапогом к брусчатке. – Эй, держите его!

Послышались стук подков и крайне недовольный голос де Ламье.

– Что за бордель вы развели посреди улицы?! Почему не двигаемся! Кто-нибудь объяснит?! – немец выехал из тумана и теперь возвышался над полем боя, как железная башня.

Башня мокрая и донельзя раздосадованная.

Лучники наперебой объяснили, как могли, предъявив добычу. За подчиненных емко высказался Анри Анок:

– Прибежал из темноты, как черт бросился на Жака. Без здравствуйте! Еле угомонили, не смотри, что тощий. И что с ним делать? Ни слова не говорит, только воет и кусается! Пришлось бить, не на нож же его, в самом деле! И отпустить невозможно – он опять кинется, смотри сам!

– М-да-а-а! – протянул Уго. – Одного мелкого прыща всем десятком не заломать! Я и говорю: бордель! Он чего хоть добивался? Ну, кроме звиздюлей?

– Я ж… Я ж обо что толкую! – дизанье расстроенно всплеснул руками. – Тощего гада понять сложнее, чем лошадь! Слышишь его?

Тощий гад не подвел.

Он исправно бился под сапогами, что прижимали его к мостовой, мотал башкой, скаля щербатые зубы и без остановки рычал, стонал и харкал.

– Анри все точно доложил, Уго. Мы ему ничего не делали, мы его даже обозвать плохими словами не могли, потому как не видели в тумане этом забодавшем! Он где-то там, в проулке, взял разбег и прыгнул. Не хочется так говорить, но – этот первый начал. Первый раз такого буйного вижу! – Филипп в подтверждение слов указал мечом на виновника торжества.

– Ладно, сдайте его на руки кутилье, да свяжите покрепче, не резать же, и правда. Представим бургомистру заодно с вопросом насчет ночной стражи – куда ее черти дели, – ответил де Ламье, поворачивая коня к основной кавалькаде.

Вскоре гость был перевязан, как рождественский гусь. Веревки и ремни держали крепко, что, впрочем, не мешало юноше шипеть, лязгать зубами и ворочать головой, норовя боднуть, кого достанет, или прежестоко искусать.

Но уж это дудочки. Личный состав дизаня был ученый и с гостем держался настороже. Под конец, поскольку ежесекундный стук зубов и омерзительные звуки утомили, мальчишка получил деревянный кляп с закруткой на затылке. А его самого кинули на спину лошади, очень недовольной таким беспокойным грузом. Теперь парень мог лишь таращить переполненные яростью глаза, которые только и можно было различить на разбитом в мясо лице.

После чего прежним порядком, слегка взбодренные дракой и весьма ею же озадаченные, бойцы герцогского отряда выступили на площадь перед ратушей.

Центральная часть города во всю глотку, не стесняясь, сообщала любому, что Сен-Клер не бедствовал. Была она велика, что само по себе роскошь в месте, где каждая пядь земли на счету. И была она выложена тесаным камнем, гладким, как лед. Такое на стены не всякий может позволить, не то что на вымостку!

Даже туман и темнота не могли скрыть достоинств строений по периметру. По правую руку торец занимала церковь. Не собор, конечно, но весьма солидная храмина при трех башенках, в одной из которых пряталась колокольня, а между двумя другими – балкон над входом, откуда священство должно было возглашать проповеди в дни важных праздников. С боков пристройки. То ли храмовые пределы, то ли баптистерии, или еще что – в царящей хмари было не разобрать.

У церкви за невысокой стеной с воротцами читались очертания палисадника, за которым стоял дом. Дом, по всему выходило, принадлежал настоятелю – кому же еще?

Торец напротив целиком занимал гостиный двор, судя по череде арок, занимавших весь первый этаж. При свете дня, как помнилось Филиппу, торжище выглядело так, будто его целиком вывезли из Венеции. Да и не диво – строил его какой-то заезжий мастер чуть ли не из самой Невесты Адриатики. Давно, лет с полста тому.

По длинной стороне площади плотно, стена в стену, лучшие люди города натыкали своих домов, которые так и подмывало назвать дворцами. С перебором, конечно, название! Но понятие просто добротного жилища они перекрывали с большим запасом. Вид четырех-пятиэтажных особняков пробудил в памяти де Лалена слова «жирные пополаны». Так в Италии называют городских богатеев – поди, венецианский вид гостиного двора такие ассоциации навеял.

Рыцарь против воли стал оглядываться, выискивая единственного знакомого ему жирного во всех смыслах пополана – Петрония, но не выискал. Туман и темнота, знаете ли.

Зато ни туман, ни темнота не могли вполне скрыть капитальные очертания ратуши, куда отряд и стремился.

Изрядное строение под островерхой сводчатой крышей. Крыша вырастала из зубчатой галереи, что пущена была по-над верхним этажом, здорово смахивая на крепостную стену. К углу ратуши была пристроена башня. Мощный квадратный цоколь с четырьмя караульными вышками на высоте крыши венчало восьмигранное продолжение, которое возносило шпиль на высоту двадцать, что ли, пяти туазов. Настоящий замковый донжон.

Позади городского совета располагались просторные конюшни, что было очень кстати, если принять во внимание размер аудиторского отряда. Ну а с правого фланга к ратуше прилепился нескромный дом, также обнесенный собственной стеной. Здесь квартировал бургомистр, где его, по недолгому размышлению, и решили искать по случаю ночной поры.

Де Ламье споро построил отряд полукругом – мало ли что. А сам вызвался идти с Филиппом по бургомистрову душу – для представительности.

– Для представительности?! Увидев тебя в латах, бургомистр, наверное, напустит под себя – хороша представительность!

– Ничего-о-о, глядишь, посговорчивее, это самое! Ты понял!

– Я-то понял. Только, Христа ради, говорить буду я. Ты молча смотри со значением и в нужных местах надувай щеки.

– Ты, молодой, совсем меня за дубину держишь?

– Дубина – не дубина, а я тебя знаю. Ты уставший, злой и голодный. И кругом беспорядок, отчего ты еще сильнее злишься. Того и гляди, как сказанешь что-нибудь из своего военно-полевого репертуара, после чего чинуша точно обгадится!

– Я злюсь? Нет, не злюсь, злюсь я иначе. Я в ярости. Я не сказануть, я бы сейчас кому-нибудь того! В подрыльник! Этак, знаешь, от души!

– Вот! Именно поэтому я буду говорить. Или выйдет по твоей милости недопонимание. Нам оно сейчас вовсе ни к чему. А ты смотри со значением. Взгляд у тебя теперь как раз подходящий.

– Как вам будет благоугодно, шеф, – пробасил Уго и обиделся.

Переговариваясь так, под глухой звон шпор и бряцанье доспехов, друзья прошагали остаток площади и своего немаленького, и такого насыщенного путешествия. Финальная точка пути – ворота. И подле них стало ясно, что дорога закончилась, но все остальное – нет. Более того, возможно, только начинается.

И это была правда, о чем герцогские люди узнают с опасным запозданием.

Пока же их ждали закрытые дубовые створки в затейливой оковке. Сталь змеилась по всей их плоскости ажурным сплетением виноградной лозы и на первый взгляд выглядела несерьезным декором. На второй – ее толщина оказалась в пятую часть дюйма, и заклепки с лошадиный глаз. Нечего и думать вынести такие ворота без штурмовой петарды или хотя бы добротного тарана.

Ни петарды, ни тарана, ни даже завалящей кулеврины (тоже сгодилась бы) под рукой не случилось. Посему Филипп просто постучал воротным кольцом, громогласно воззвав:

– Открывайте! Именем Его Светлости герцога Бургундского!

Ответом была тишина.

Мертвая тишина по вновь заведенной традиции города Сен-Клер.

– Мать вашу! – прошипел де Лален, постучавшись вновь.

И так раз пять кряду. Наконец рыцарь утомился. Утомившись, он обратил очи к наставнику, помощнику, бывшему дядьке, короче говоря – к Уго. Тот посмотрел в ответ со значением.

– Ну?

Еще один взгляд.

– Чего молчишь?

– Шеф сказал молчать и смотреть со значением. Вот я и смотрю.

– Вот осел тевтонский! – Филипп прибавил к ругательству тихое богохульство, а потом, вовсе не тихо, велел: – Трубача мне! Живо! В задницу тишину. В задницу ночь. В задницу бюргеров с их ночным покоем, все в задницу!

Прибежал паж с горном, который рыцарь немедля отнял и сам примерился к мундштуку.

– Я им сейчас серенаду исполню! – пообещал бургундец и исполнил.

Мощь молодых и сильных легких умножилась в серебряном роге, раскатив трубный глас такой силы и звонкости, что слышно было, без сомнений, и на том берегу реки. Даже туман, казалось, испуганно прянул в стороны под напором свежего утреннего звука. Рыцарь вновь набрал воздуха, который в три перелива исторгся в низкий небосвод. И еще раз.

Немец в это время грохотал кольцом. Лошади, заслышав знакомый сигнал к атаке, принялись заполошно ржать и колотить копытами. Шум поднялся изрядный, и его услышали.

После шестой, кажется, а то и седьмой рулады в воротах что-то скрипнуло и растворилось малое окошко. В окошке торчал испуганный глаз.

– Га-а-а? – спросил глаз.

– В жопе нога! – срифмовал грубый немец, позабыв обещание молчать. – Открывай, гад!

– А-а-а вы кто?

– Конь из цирка шапито! Открывай, говорю, или ворота выставим!

Подошел Филипп, уже добывший из походной ташки грамоту с грозными печатями. Печати были немедленно явлены.

– Это видел?

– Не-а.

– Чего-о-о?

– Темно ж, вашмилость! – голос у хозяина глаза был перепуганный и хриплый спросонья.

– Я поверенный герцога Бургундии Филиппа де Валуа! С его личной грамотой! И его именем приказываю немедля открыть ворота!

– А как мне, это самое…

– Читай! – рыцарь сунул грамоту к самому окошку, что, правда, не помогло.

– Помилуйте, вашество! Читать не обучен!

– Ну… – бургундец рассвирепел, растерял аргументы, кроме одного.

Один аргумент, знакомый всему воинскому сословию с детства, готов был подкрепить верительную грамоту всем своим весом. Легко догадаться, что рыцарь хотел скомандовать штурм. Сколько можно, в самом деле!

Но штурм в этот раз не состоялся, потому что позади испуганного и хриплого голоса возник иной, уверенный и какой-то более… хозяйский, если читатель простит столь размытое определение.

– Отопри, видишь, люди почтенные, люди уставшие, люди с дороги. Нехорошо так с гостями, Пепе. Гость в дом – Бог в дом.

Глаз пропал из окошка, а ворота после мгновенной возни заскрипели куда значительнее, раскрывшись во всю ширь.

– Просите, и дастся вам! – облегченно воскликнул Филипп.

– Ищите и обрящете! Толцыте, и отверзется вам. Всяк бо, прося, приемлет, ища, обретает, толкающему отверзается! – ответили ему, и в растворяющиеся створки выступил человек.

Среднего роста, аккуратная бородка кинжальной формы, бравые усы в цвет соли с перцем. Одет он был настолько неожиданно, что Филиппу сперва почудилось, что они разбудили отца-настоятеля храма, ошибившись в тумане воротами. Длинное, в землю, платье коричневого цвета в темноте смотрелось рясой. Не вдруг до молодого рыцаря дошло, что никакая это не ряса, а упелянд, приличный для человека в зрелом возрасте. Просто какого-то уж очень скромного фасона. Вряд ли такой станет носить бургомистр столь процветающего города. Даже его приказчик не станет.

– Приветствую вас в Сен-Клере, господа! Добро пожаловать! – последовал вежливый поклон.

Человек заметно шепелявил. Любое «с» или «з» в его устах норовило превратиться в «ш» и «ж», а все шипящие звучали мягко и протяжно. И это не выглядело дефектом речи, скорее – акцентом.

– Филипп де Лален к вашим услугам, – бургундец расстегнул подбородный ремень и снял шлем, чтобы приветственный кивок был ясно виден, как и его лицо. – Но, простите, не знаю, как сказать… Вы же не бургомистр?

– Нет, я не бургомистр, – человек поклонился еще раз.

– Но, тогда… э-э-э, нам нужно видеть бургомистра.

– На этом свете с ним теперь никак не встретиться. Мне очень жаль. Почтенный Эсташ де Гийон умер от лихорадки, что поразила эти места.

– А вы?..

– О, какая нелепость, прошу извинить мое невежество! Я доктор Хименес, – третий поклон за ночь, фамилия же превратилась в «Хименеш».

«Та самая знаменитость, что пользовала недавно самого герцога! Тот самый доктор, который убыл в Сен-Клер и не вернулся!»

Примерно так подумал Филипп, но ни к каким выводам прийти не успел, так как между внушительной фигурой де Ламье и его собственной, куда менее представительной, вдруг пробрался испанец, то ли клиент, то ли спутник Петрония. Просочившись, он вышел на шаг перед шефом аудиторского отряда и поверенного Его Светлости.

«Тоже доктор, тоже испанский!» – пронеслось в голове рыцаря.

Два медикуса из далеких краев стояли друг перед другом молча несколько весомых мгновений. Филиппа поразило, насколько они похожи. Один высокий в доспехах с почти совсем седой бородой. Второй куда ниже, в нелепо скромном платье, слабо припорошенный снегом лет. Тем не менее они выглядели… да почти братьями.

– Дон Гектор, – утвердительно сказал Хименес.

– Мы тебя совсем потеряли, Игнасио. И брось кривляться под галисийца, ты отлично говоришь по-французски!

– Рад тебя видеть, Гектор. Ну что же, так вышло, что я временно квартирую в этом доме. Вас, я вижу, целое войско. Но не беда, сейчас Пепе кликнет мажордома и разместим всех. Пожалуйте, господа, в славный город Сен-Клер-на-Уазе!

И как по волшебству, из речи доктора испарилась вся шепелявость, что звучала не как дефект, но как акцент.

Теперь путешествие и в самом деле завершилось.

Приключения же только начинались.

Приключения?

Вернее сказать, неприятности.