Крики, вопли и общая тревожность застали Жерара в гостях.

Он сидел в кабинете градоначальника, точнее, доктора Игнасио Хименеса, причащался вином, разговаривая разговоры. Хотелось бы сказать: мило беседовал. Причем хотелось, в первую очередь, самому молодому де Сульмону. Именно таков был план: прийти, пообщаться с культурным человеком, который вхож вы же понимаете в какие круги, – самого Великого Герцога пользовал, пусть и весьма недолго. Опять-таки – личность свежая вместо надоевших за путешествие одинаковых солдатских рож.

Словом, отдохнуть в таком обществе от одинаковых солдатских рож вовсе не зазорно, тем более за испанской знаменитостью требовался пригляд. Вот и думал Жерар совместить пригляд с отдыхом. Однако не задалось. Дружелюбие и гостеприимность дона Игнасио не вполне соответствовали внутренним прогнозам. Был ли он настоящим доном, или это скороспелый дворянчик пера – вот вопрос.

Сомнения в урожденном благородстве настигли бургундца именно поэтому – не слишком теплым выдался прием, отчего Жерар загрустил и даже слегка обиделся.

Впрочем, несмотря на унылую мину, доктор при явлении знатного человека трижды хлопнул в ладоши, велев мажордому Пепе нести вино с ледника в подвале, ибо «погоды сегодня слишком теплые». На этом учтивость и тепло людские были исчерпаны к вящему бургундскому разочарованию.

Жерар сидел напротив стола и потягивал сухое красное (с отменным, кстати, букетом) из витого богемского бокала. Доктор, не поднимая головы, скрипел пером и шелестел бумагами, то и дело сверяясь с какими-то книгами. Солнце наотмашь лупило в витражные окна, играя неведомые игры с летающими пылинками и пуская многоцветные зайчики при каждом движении кубка.

Получалось красиво.

В отличие от ловких солнечных лучей, те, кто обставляли кабинет, с красотой не угадали. Комната являлась уменьшенной копией залы на первом этаже – все та же нелепая пещера разбойников: резные бюро, шкафчики с барельефными фигурами, ковры на каждой стене, подсвечники в эмали, дорогие кресла и так далее в немыслимой концентрации. Денег у градоначальника было много. Вкуса не нашлось вовсе.

Не было его и у беседы.

Дон Игнасио отвечал односложно, а то и вовсе кивал головой, к вину почти не прикасался, предоставив, вдумайтесь, гостю наливать себе самостоятельно! Слава Богу, одноногий столик с графином Пепе поставил у правого подлокотника – не приходилось ходить к хозяйскому столу или унижать себя просьбами.

Погоды стоят на диво жаркие. Угу. А вчера ночью-то как поливало, не приведи Господи! Угу. Тяжко пришлось в разгар эпидемии, почтенный доктор? Пожатие плечами и скрип пера. Помогали горожане? Кто как. Нас, представляете, наследник погнал в путь почитай с поля боя! Представляю.

И далее в подобном ключе.

Легко догадаться, что Жерара такой прием обидел. Ведь он с самыми добрыми побуждениями собирался повеселить беседой и вообще – он не кто-нибудь, а из старинных Сульмонов с родней среди Люксембургов и даже Ангулемских Валуа, хоть и четвероюродной. В любом случае не на заборе подобные генеалогии выписывает Бог! Вовсе не на заборе – серебром и лазурью по драгоценному кордовскому пергамену с буллами из лучшего русского воска!

– Вы, простите, как будто не рады меня видеть, сеньор Хименес? – спросил наконец молодой аристократ.

Доктор вместо ответа освободил переносицу от круглых роговых очков и долго тер ее, прикрыв глаза.

– А я, простите, должен радоваться вашему обществу? Ради каких резонов, дражайший сир? – и скрипучее перо упокоилось в чернильнице.

– Я… я… – де Сульмон растерялся от такой недовысказанной претензии, не так, не так он воображал себе встречу.

– Вы, дражайший сир, в компании вооруженных людей вломились посреди ночи, а в благодарность за кров и немалые, уж поверьте мне, весьма немалые старания во благо Его Светлости, заперли в доме под вооруженной охраной! И, простите, не охрана это, а форменный конвой! – пояснил доктор, а сухости в его голосе хватило бы на небольшую пустыню.

– Клянусь святыми дарами! – Жерара аж в кресле приподняло от возмущения. – Это не моя вина! Подобное обращение и мне претит! Но я в отряде не состою, я всего лишь спутник герцогского аудитора, его, так сказать, конфидент! С мнением вашего покорного слуги в этих вопросах не слишком считаются!

Бургундец поставил звякнувший кубок на стол, а доктор сложил ладони оперед себя, будто молился. Да только сердитая гримаса на лице оставалась совсем не молитвенная.

– Что вы говорите! Ай, как неловко получилось! Извините старого дурака, который сидит и пачкает руки чернилами, чтобы по чести передать дела его милости аудитору! И это вместо заслуженного отдыха! Без намека на банальную благодарность! Итак, я извинился. Чем еще вас развлечь, юноша?

– Извинения приняты, – де Сульмон скрестил руки на груди и сел прямо, – в развлечениях не нуждаюсь – я здесь с герцогской инспекцией. Засим позвольте откланяться.

– Значит, все-таки с инспекцией! – испанец иронично улыбнулся. – А только что я слышал, что вы не более чем спутник и конфидент!

– Так и есть, – Жерар скупо кивнул, решив играть в лаконичность, как дон Игнасио давеча.

– Ну и намекнули бы вашему шефу конфиденциально, что запирать и стеречь надо не доктора Хименеса. Или вы все хором ослепли? Или поглупели? – указательный палец с чернильным пятном обвиняюще вонзился в Жераровом направлении.

– Что вы изволите такое, э-э-э… намекать?

– Оставьте, сударь! Уж какие намеки! – палец переместился в сторону окна. – С вами прибыл мой, с позволения сказать, коллега дон Гектор! И приволок с собой дюжину головорезов во главе с жирной свиньей Петронием! Бьюсь об заклад, мой товарищ скормил вам сказочку насчет срочных поисков вашего покорного слуги, который, де, исчез в этих краях, а толстяка нанял для охраны? Как вы думаете, они правда так за меня беспокоились, что прибыли Бог знает в какие дали, да еще столь представительным составом? Вы, быть может, неопытны, но я эту публику отлично изучил – ни шагу не сделают без собственной выгоды. И дон Гектор, и тем паче такой скот, как этот ваш итальяшка!

– К-какую в-выгоду? – пролепетал опешивший де Сульмон, против воли заикаясь от подобных откровений.

– Это вам должно быть виднее, досточтимый сир! Я – простой врач, да еще под замком. Ну а вы, вы – аудит Его Светлости! Вот и разберитесь, ради какой причины в пограничном городе образовался испанец, проскакавший пятьсот лье, да еще в компании шайки отъявленных наемников. Самой гнусной кодлы во всех богоспасаемых Нижних Землях! Вестимо, не просто так! Теперь – благоволите.

– Что благоволить? – окончательно растерялся Жерар, хотя в уме его бродил совсем иной, куда более уместный вопрос.

– Вы откланяться желали? Извольте! – через миг доктор опять глядел на гостя через очки, а в руке его вновь заплясало перо.

Юноша встал из кресла, но никуда не ушел, собираясь спросить, откуда дон Игнасио знает о Петронии и о том, что он водит дружбу с отъявленными наемниками, – именно сей интерес вертелся в голове. Но облечь его словами не довелось, ибо во дворе трижды с переливом пропел рожок. Призыв более чем ясный – так в бургундской армии уже лет сто играли тревогу.

Жерар даже не сбежал – ссыпался по лестнице, грохоча ножнами о балясины. Уже в зале на первом этаже до него доносились нехорошие звуки: на улице топотали, лязгали доспехами, слышался крик «Где?».

О ком (или о чем) речь, гадать не пришлось. В дверях, внезапно распахнувшихся, де Сульмона едва не таранил друг Филипп. И облик его был вовсе не дружелюбен. Глаза бешено сверкали, с перекошенного рта срывались проклятия, обращенные, исходя из содержания, к пажу:

– …твоя мамаша жирная тупая шлюха! Живо, доспехи сюда, гребаный слизняк, или морду разобью! – и, узрев Жерара: – Где, мать твою, Синклер, его мать!

Вопрос содержательный и в одинаковой степени неожиданный. Пока молодой человек силился быстро сообразить, в чем, собственно, дело, он рассмотрел, что делалось во дворе. Лучники застегивали шлемы, а кто-то уже натягивал тетиву, из конюшни несся жандарм весь в лязге лат, а за ним спешил оруженосец, небезопасно тащивший двуручный молот пикой вперед. Слуга Уго, едва не подпрыгивая, пытался водрузить армэ на голову рослого германца, который рычал нечто вроде:

– Осторожнее, подонок, ухи! Ай, ухи не отстриги, ты, мелкий мужеложец!

Одним словом, перед домом покойного бургомистра суетно готовились к бою, вот только с кем? Чтобы ответить Филиппу о наличии шотландского рыцаря, одного слова, правда, не хватило. А вот де Лален просветил товарища всего тремя:

– Французы в городе! – и повторил: – Где Синклер, говори толком!

– Я стерег дона Игнасио, а господин посол… не знаю. Когда я уходил… не помню, я вообще его с вашего возвращения не видел. А в чем спич?

– Сбежал! Все-таки сбежал! Не соврали наемники, вот чертово семя! Зачем же я купился на его клятвы! Вот простофиля! Анри! Анри, как вы умудрились прошляпить шотландца?! Где были караульные?! Нет, пустое, ничего не говори, лучше собирай своих! Мои доспехи, Жано, сукин ты сын!!!

Пока слуги навьючивали господ сталью, рыцарь, как мог, подробно раскидывал перед другом ситуацию, заставляя его охать и ахать. Впрочем, быть может, неаккуратный паж слишком ретиво застегивал доспехи, чем и были вызваны звуки явного неудовольствия? Теперь уже и спросить-то некого.

В это время де Ламье из-под откинутого забрала распоряжался диспозицией. Пленных наемников перевязать, как рождественских гусей, и – в стойло, на замок. Всем пажам раздать арбалеты и тесаки – пусть бдят в расположении. Если чертов испанский докторишка улизнет вслед чертову шотландцу – оторву чертову голову к чертовой матери и трахну в горло. Всем остальным – строиться при полном параде. И так далее.

От людской через двор к германцу подошел второй испанский доктор, или первый, – смотря как считать их появление в плавности повествования. Словом – дон Гектор, честь по чести вооруженный: при мече, в бригандине и шлеме.

– Я с вами. Изрядной помощи в бою от меня не дождетесь, но залатать рану на месте смогу. Вдруг назреет! – заявил он, похлопав по ранцу на плечевой портупее, где, вестимо, хранилась врачебная справа.

– Сам хотел попросить, – голос Уго глухо раздавался из-под нащечников армэ. – Петроний поможет?

– Я плачу ему за охрану, и я выступаю в бой, так что… кстати, а вот и Петроний, – испанец указал на вереницу головорезов, высыпавших на двор.

Жирный кабатчик, узрев на себе взгляды, воздел приветственно руку, сжимавшую стальной кулачный щит. Его бойцы при свете солнца выглядели еще гнуснее, чем ночью. Они поразительно смахивали на ребят приснопоминаемого Вилли Хренодуя, разве что заметно чище. Или на тех ублюдков, которых частично порубили, частично скрутили «Под гербом Баварии». А так и подумать: разница между разбойниками и наемниками уж очень зыбкая. Сегодня им платят и они вроде как солдаты, а завтра – завтра, глядишь, платят сами себе за счет почтенных бюргеров и несчастных крестьян. Кого изловят.

Часы на ратушной башне били три пополудни, а из ворот бургомистрова двора вторично показался сверкающий сталью строй. Горожане, кого Бог принес на площадь, словно не обратили внимания на опасных мужчин с тесаками и топорами, продолжая заниматься своими делами. Ну выперлись вояки, ну в доспехах, ну и что? Поздним утром отряд уже гулял по улице в примерно таком составе и аналогичном наряде и тогда ажитации не вызвал. Так с чего нервничать из-за них под вечер? Ребята Его Светлости держали себя образцово и повода для боязни до сих пор не давали.

Филиппу подумалось, что добрые бюргеры Сен-Клера вообще пугливостью не отличаются. Даже с перебором. Чего только стоит гранитное спокойствие завсегдатаев трактира во время драки! Ведь до железа дошло, а потом – и до крови. И хоть бы кто подскочил! Положим, пара крепких парней, ведающих себе цену, всюду сыщется. Но чтобы все поголовно! Ведь собрание вело себя, будто ветераны трех войн и пяти осад. Словно каждый столько раз резался на стене или в подземных минах, что кабацкая поножовщина с душегубством способна вызвать лишь скучливый зевок. Эка невидаль, собрались мужики насовать друг дружке по два фута точеного железа – чай не нам, так чего волноваться-то?

А утренний променад?

Даже в Брюгге или Дижоне, куда как привычных к латному блеску, горожане от вооруженных воинов, нет, не шарахались, но уж точно спешили посторониться. Со всем уважением. Мало ли что?

Но не в Сен-Клере.

Неужто эпидемия так всех впечатлила?! Хотя, полноте, была ли вообще та эпидемия! С учетом новооткрытых обстоятельств ее реальность вызывала серьезнейшие сомнения. В общем, рыцарь решил не забивать голову посторонним и несвоевременным. Сперва разобраться с французами, потом – пообщаться по душам: с пленными, с докторишкою (вот хитрая морда!) и с медоточивым вралем Синклером, который столь ловко провел и де Лалена, и Уго, и многоопытного Петрония.

Поэтому Филипп просто строил отряд в центре площади, раздавая указания.

– Нам к Старой Пристани. Это прямиком на север, – острие большого меча в рыцарской руке указало направление. – Туда ведет Графская улица, она широкая и удобная, но мы по ней не пойдем – слишком приметно. Двинемся в тот проулок справа от ратуши и на втором перекрестке возьмем севернее. Помнится, улица Шорников тоже не совсем узкая – нас всех вместит без труда, и отменно кривая – есть где спрятаться за поворотом. Мы с лучниками, как ночью, выступим вперед – на разведку. Жандармы с Уго – отстаньте шагов на сорок-пятьдесят, чтобы не светить доспехами…

– Воля ваша, сир! – Анри Анок встрял посреди шефских инструкций, выступив на шаг из строя. – Воля ваша, но уж больно в вашей компании несподручно! Вы, простите великодушно, сами с головы до пят в латах – больно шумно с вами получится. Уж давайте мы сами, даст Бог, не заплутаем посветлу-то!

– Толково, – рыцарь склонил голову после мгновенного раздумья, а после, отыскав в шеренге итальянца, собрался продолжить: – Петроний, а ты приглядишь за тылом, как вчера…

Все подчиненные нынче взяли моду перебивать шефа, вот и толстяк не отстал. Опять отсалютовав щитом, Петроний выплыл из шеренги.

– Мы с мальчиками пройдемся по соседней улочке. Чего нам всей толпой пихаться? Только ноги отдавим, – Филипп с раздражением отметил, какой же у итальянца противный голос, вроде сколько лет знакомы, а вот теперь – теперь начал со страшной силой бесить.

– Добро! Тогда… с Богом! Оружие наизготовку. И марш вперед. Лучники первые. Потом – Петроний, и, слышишь, сразу отваливайте правее. Дальше – мы. Все ясно? Пошли!

Дизань Анри Анока в колонну по два бодро потрусил к указанному проулку. Солнце матово отражалось в шлемах, покачивались в такт шагу тисовые луки со стрелами на тетивах. Когда ливреи с косыми бургундскими крестами начали скрываться за поворотом, двинулась разбойная рать Петрония. Замелькали кольчуги, стеганые жаки в латках, бригандины на грубой коже или вовсе – льне, разномастные шлемы, включая пару древних бацинетов, самый новый из которых был вдвое старше Уго. Слава создателю, оружия, хоть и не менее пестрого, оказалось много и выглядело оно опасным. Некоторые не брезговали даже кистенями, ну да что с них взять – тати они тати и есть.

Следом пришла пора главных сил. Жандармы в полных доспехах, за ними – оруженосцы и сержанты, позади – кутилье лучников, которым не нашлось места в разведке.

Вскоре площадь избавилась от беспокойного милитарного присутствия. Равнодушное солнце без помех принялось поджаривать брусчатку и черепичные крыши, а горожане, как ни в чем не бывало, продолжили собственные дела – у кого чем нашлось заняться. Отряд канул в каменных недрах, словно фекалии в нужнике – с коротким бульком и без следа. Не облаяли его собаки, не порскнула, сердито трепеща крыльями, стая голубей, не проводил осуждающим взглядом важный кот, прервав на миг отдых в тени.

Потому что не видать было собак с птицами, и даже важного кота – подлинного хозяина улиц. Не было и крыс, как верно подметил поутру дон Гектор.

Отряд крался, если можно так обозначить манеру движения двух дюжин людей, звякающих латными башмаками о брусчатку, а тассетами о набедренники, все это под аккомпанемент кольчужного перезвона, и нет-нет да раздастся скрип шарнира наколенников, давно не видевших смазки, или ножны скрежетнут о стену. Вроде каждый отдельный звук негромок, может полностью потеряться в дневном городском гомоне. Но вместе они играют таким оркестром, что для понимающего уха – целая история.

Кто идет, сколько примерно, в каком облачении, а значит – с какой целью.

Самое неприятное заключалось в том, что понимающее ухо вполне могло подкарауливать на пути движения, а город, против ожиданий, был почти идеально тих. Так не бывает и не должно быть в три пополудни, только не в насквозь деловом торговом поселении с кучей купцов и ремесленников.

Но, как заметил про себя Филипп, странности надо раскидывать по мере поступления. Ему казалось, что мысль справедливая.

Зря казалось.

Бывает, что остановиться и подумать, а уж потом приниматься за дело – куда пользительнее, чем сразу закатывать рукава и плевать на ладони. Через такую нерасторопность часто выходит сплошная экономия сил, здоровья, а иногда – самой жизни. Об этом, бывало, говаривал Уго де Ламье – старый, мудрый человек. Но в общем суетливом контексте мудрость покинула и его. И такое бывает даже с самыми рассудительными персонами.

Неприятность приключилась задолго до района Старой Пристани.

Спины лучников исчезли за изгибом улицы Шорников, которую легко можно было переименовать в Кошмар Штурмующих – дай только забаррикадироваться. Дай Бог, три туаза ширины, кривая, будто след пьяной гадюки, с то и дело выступающими из стен домов ступеньками и крылечками. А сверху узкие окна, балконы и эркеры. Посади в такой пару арбалетчиков или, не приведи Господь, расчет ручной кулеврины – и они наделают дел. О, будьте благонадежны! Тут даже пушка не окажется тем перцем, что отбивает вкус к обороне, – не выкатить ее на прямую наводку из-за прихотливых изгибов стен.

Да и не было в герцогском отряде никаких пушек, даже самых завалящих.

Филипп словно слышал треньканье тетив и смачное та-дах, с которым работают гаковницы дюймового калибра. И против воли рисовались перед мысленным его взором последствия. Поэтому рыцарь нервничал. Да и все честное собрание, знакомое с военным делом, дергалось на каждый звук.

Первым осмысленным звуком, на который стоило обратить внимание, оказался не посвист арбалетного болта и не пороховой грохот, а, против ожиданий, совершенно бытовой хлопок двери.

В полушаге от де Лалена, который, как положено, шел в голове колоны, с треском распахнулась створка, лязгнув кованиной о косяк и кольцом в петле. Будто пнули изнутри сапожищем или кто-то с размаху врезался. Так и вышло – со ступенек из проема слетела женщина, взмахнув зелеными рукавами. Слетела и растянулась на брусчатке лицом вниз без движения.

Филипп, не раздумывая скакнул через нее вперед, а два сержанта метнулись в дверь, наставив оружие. В доме никого не было. По крайней мере на первый взгляд, да и на второй, более внимательный – тоже. Получалось, что солидная дама самостоятельно таранила дверь, да так здорово, что дух вон. Ведь не шевелится.

Жандармы перегородили улицу, ощетинившись секирами и мечами. Вдруг уважаемой леди помогли столь ловко выпорхнуть наружу, например при неудачной попытке привести к молчанию. Приводили к молчанию, а выпроводили лицом на камни. Но пара сержантов скоро, не успели бы с расстановкой пропеть Credo, покинули небольшой двухэтажный, но очень ладный домик с тремя окнами на фасад.

– Пусто, – сказал первый в ответ на немой вопрос Уго и в подтверждение покачал головой в барбюте.

– Тогда… – начал было германец.

– Обожди! Надо же и ее… – Филипп совсем нерыцарственно потыкал носком сабатона в затянутое зеленым сукном плечо. – Что с вами, мадам? Вам нужна помощь? Мадам? Быть может, позвать доктора?

– Ясен хер, позвать! – буркнул второй сержант, спускавшийся со ступенек. – Харей дверь открыла, вся створка в кровище! А после – обличьем камни пересчитать, уж наверное.

– Следите за языком!

– Нашли время, мать…

– Кто звал доктора?

Так одновременно сказали или, вернее, попытались сказать бургундец, де Ламье и дон Гектор. Попытались, потому что женщина зашевелилась, грубиян Уго даже не успел вставить обычного богохульства.

Допреж шелковую кисею поверх головы трогал только ветер, играя легкими складками. Теперь же задвигалась шея, поворотив голову. И раздался голос, вовсе не вязавшийся с образом замужней женщины средних лет в добротном, то есть, весьма недешевом платье. Низкий, будто бы пропитой сип рисовал вовсе не благонравную леди, а старого забулдыгу из канавы.

– Филипп, сучонок ты драный, зачем пришел? Тебе еще когда говорили: беги домой к папаше, пока можно, но ты не послушал! Теперь поздно!

Далее понеслась настолько густая площадная брань, что и самые отпетые вояки покраснели бы. Но не покраснели – не было времени. Просто потому, что даму как подкинуло с брусчатки, аж платье взметнулось зелеными крыльями. Перекошенное лицо и не понять – ударом о камни или яростью, бледное в кровавых разводах, и злобные, нечеловеческие глаза, которые уставились на закованных в латы людей.

Могучий жандарм, первым поймавший взгляд, аж попятился со словами «но-но, ты!», словно забыв о доспехах и острой стали. Не мог такой взгляд принадлежать человеческому существу, даже совершенно обезумевшему. В неподвижных зрачках, что были обрамлены веерами красных прожилок, прятался некто другой, а скорее, другое нечто, жаждавшее одного – смерти. Такой мощный сгусток зла, живший в этих глазах, был не по плечу даже бывалому воину, почитай, аккурат вернувшемуся с поля битвы.

– Где ты, добрый доктор?! – зарычало существо и с неуловимой глазу быстротой метнулось вперед, выставив скрюченные пальцы.

Жандарм, как, впрочем, и весь отряд, сплоховал, не успев сделать буквально ничего. Как и лучники Его Милости, недавно прозевавшие атаку ночного прыгуна. Но тогда с Филиппом не случилось дона Гектора. Тот словно ждал неприятностей и среагировал со скоростью нападающей гадюки.

Шаг в сторону из-за спины рыцаря. Узкий, длинный клинок с шелестом покинул ножны. Вооруженная рука вытянулась вперед, а за ней последовал еще шаг, и тело создания в зеленом платье затрепыхалось на мече, точно попавшем в центр груди. Никто не поспел не то что ахнуть – двух раз моргнуть.

Впрочем, нечто, недавно бывшее почтенной горожанкой, возможно, чьей-то женой и матерью, утратив атакующий порыв на клинке, не растеряло желания убивать. И, судя по всему, возможности. Она, оно издало пронзительное шипение и двинулось вперед, скользя по толедской стали все глубже, все ближе к испанцу, совершенно не обратив внимания на пробитое сердце. Сеньор Аурелио пригнулся, жестко толкнул даму левой ладонью и, пропустив над шлемом ее руку, ударившую так, что воздух загудел, с немыслимой точностью вогнал острие меча в точку между переносицей и глазом.

Поворот клинка и удар по шее, начисто перерубивший позвонки. Голова опрокинулась на бок, лишенная поддержки мышц и хребта, а существо рухнуло на дорогу, более не подавая признаков жизни. И вновь никто не успел не то что ахнуть – двух раз моргнуть.

– Что это сейчас было??? Пресвятая Богородица! – потрясенно молвил жандарм, тяжко ворочая головой в барбюте.

– Да, что это за срань, свинская богоматерь, сейчас была?! – выкрикнул из-за спины дона Гектора грубиян Уго.

– Да это же как вчера, чтоб меня черти взяли! С этим попрыгунчиком! – только и смог пролепетать Филипп, ошалевший от быстроты развернувшихся событий. – Только ее же надо к доктору, как того ночью, она же…

– Я сам доктор, – испанец слегка поклонился, скрипнув бригандиной. – Нам надо двигаться дальше, мы очень нашумели.

И отряд двинулся, оставив на дороге истекающее кровью тело – как будто так и надо. А надо было спросить: откуда совершенно посторонняя дама знает имя герцогского аудитора и то, что его предупреждали в самом начале пути насчет того, что путь этот продолжать вовсе не стоит? Ведь, кажется, того странного старика (или не старика?) в краю тучных бургундских пшениц вообще никто не запомнил, кроме Филиппа де Лалена. Да и он во всей последовавшей круговерти начал о нем забывать, но, видимо – зря. И вопросами совершенно очевидного свойства не задался тоже зря.

Осудить его за поспешность никто не смог и не смог бы – уж очень быстро завертелись события, в водоворот которых вел отряд рыцарь.

Доктор разделался с обезумевшей женщиной, как на скотобойне забивают свинью – в три движения. То есть, против собственного заверения, не успел сильно нашуметь. Однако, надо полагать, хватило и той малости. В голове Филиппа вместо разумных вопросов, упомянутых выше, пронеслось удивление: где это врач и магистр искусств так ловко выучился игре клинка, каких таких искусств он магистр с подобными умениями по части отделывания мечным делом? Впрочем, поди разбери тех испанцев! Но разбирать не пришлось, ибо навстречу латникам из-за очередного изгиба улицы выбежал гвардеец Мердье.

– Ваша милость! Господин рыцарь! Ах, там… – лучник заполошно дышал, тыкая невооруженной рукой за спину. – Там какая-то заваруха, мэтр говорит, лучше бы всем вместе, а то больно крепко шумят, как бы чего не того!

Отряд остановился без команды, будто на стену налетел. И все обратили внимание, что в левой ладони помимо лука боец сжимал две стрелы.

– Доложи толком! – злобно прошипел Филипп.

– Да нешто вы сами не слышите?!

И правда, в толковом докладе не было нужды.

Впереди раздавались звуки, которые, раз услышав, не перепутать. Звенела сталь, кто-то матерно кричал, а кто-то просто кричал.

– К бою! – и де Лален отсек себя от мира надежной преградой забрала. – Бегом, марш!

Вселенная привычно сузилась до смотровой щели и чуть более широкого створа между срезом шлема и бувигером. Отряд понесся рысью в грозном лязге железа.

Вскоре налетели на спины лучников.

– Анок!

– Здесь, сир! – дизанье лаконично указал за поворот. – Кого-то крепко лупят. Решили без вас не соваться.

– Петроний нарвался?

– Никак невозможно, больно мало клинков звенит.

– Господа! – Филипп глянул через плечо на крохотную армию. – Плечом к плечу пятеро в шеренге. Анри, строй своих за жандармами, без приказа не стрелять! Оружие к бою! Скорым шагом! Вперед!

Неумно было бы подставлять стрелков с их легким доспехом под непонятную угрозу. Ведь дадут пару залпов, а там и сами в ответ получат – потери в и без того маленьком отряде не нужны. Поэтому, прикрыв гвардию герцога броней, рыцарь пошел на сближение… с чем-то.

И правда, шум доносился изрядный, но теперь только глухой или вовсе глупый не поймет: на улочке не бой – скорее драка.

Вжик, звеньк, хрясь! Да врежь ты ему! Сзади заходи! Сам врежь, твою мать! А-а-а, больно! Хрясь, звеньк, бум! Убью гада! Давай всем скопом! Бам, бам, дон! Вот тварь, арбалет его не берет! В ляжки меть! Хрясь, бум! Что-то такое или похожее на то доносила неверная городская акустика. Опытный десятник был совершенно прав – баталия не поражала размахом. Но ведь кто-то сейчас бился среди безразличных стен и, судя по воплям, кто-то больше биться не будет.

Если принадлежность первой партии не вызывала сомнений – чертовы французские наймиты, выбравшиеся из своего пристанища в старом купеческом доме, то кем была вторая сторона?

«С горожанами какими-то сцепились, или как?» – подумал де Лален и ошибся.

Ошибся не первый раз в череде ошибок этого странного похода.

Следующая дюжина шагов разрешила все сомнения, посеяв одновременно целую грядку сомнений новых. На перекрестке, где улица Шорников встречалась с безымянным и отменно грязным переулком, роилась толпа людей в разномастных доспехах, потрясавшая не менее разномастным оружием. Мелькали тесаки, топоры, копья, вздымались и опускались гизармы. Одного взгляда хватило, чтобы понять – рубка шла, но не слишком бодро. Большинство суетилось впустую, размахивая железом для устрашения, потому как для всех желающих не хватало места, да и было тех желающих не сказать чтобы много.

Под ногами уже текла кровь, и кто-то валялся на брусчатке без движения, а под стареньким перекошенным балкончиком скрючился раненный в незащищенное бедро человек.

Виновников переполоха оказалось всего ничего. Точнее – ровно один.

У фахверковой стены с облезшей побелкой сверкала сталью одинокая фигура в отменной миланезе, отмахиваясь двуручной секирой. И хоть отмахивался неведомый рыцарь расчетливо и даже скупо, наседали враги с разборчивостью – никому не хотелось познакомиться с его топором или острой пиковиной. Впрочем, дела у храбреца шли все тухлее – не выстоять ему против двух десятков. Людишки-то пусть и не ровня рыцарю, зато их много и опытны в душегубстве, что сразу видно по манере обращения с оружием. Уже струилась по начищенной броне юшка, и не только бригандам принадлежала она, хватало и честной дворянской.

И еще раз, впрочем, почему неведомый? Доспех Филиппу был очень даже знаком, как и обычай обращения с полаксом – ударить так, чтобы второго раза не потребовалось. Спиной к стене сражался сэр Джон Синклер, поверенный Его Королевского Величества Людовика XI Валуа. Опознал его не один бургундец. Все добрые люди сообразили, кто пред ними, замерев у выхода на перекресток.

– Какого хера ты здесь делаешь, шотландский ублюдок?! – прорычал из-под шлема де Ламье, возвышавшийся над левым плечом Филиппа.

Тот ответил стоном непонимания, но тут же встряхнулся, ухватив меч двумя руками, и закричал:

– Бей их, ребята! В топоры, в копья их!

Пошла потеха! Нет ничего слаще, чем зайти в спину ничего не подозревающему противнику, который слишком занят, чтобы оборачиваться по сторонам. Наемники оказались крепкие и не дураки. Едва услышав команды в собственном тылу, мигом развернулись, как по команде, встречая людей де Лалена гизармами и тесаками.

Но их изначальный порыв так просто не удержать.

Про какую-то тактику бургундский рыцарь не задумывался. Охват флангов, косой натиск имени старины Эпаминонда, выделение оперативного резерва, притворное отступление – ничего похожего. А так-то рассудить: зачем? Латников много, они лучше вооружены, снаряжены и обучены. В тылу их подпирает дизань гвардейских стрелков, а рядом спешит на помощь банда Петрония. Какие шансы у кучки бригандов? Все верно, никаких. Посему ломи грудь в грудь, руби, бей, коли!

Облитая железом колонна спешенных кавалеристов с грохотом врубилась в шеренги кольчуг, ржавых кирас и стеганых жаков. И вот теперь никакой сторонний слушатель не спутал бы лязг и треск настоящего боя.

Филипп спешил на помощь шотландцу. Разобраться с его статусом (шпион короля, наймит короля, просто самодеятельный обманщик) можно и после – для начала надо сделать так, чтобы он остался жив, – бриганды убивали его без всяких шуток. Набегая левым плечом вперед, он отвел наручем укол алебарды и с шагом обрушил меч на кисть, сжимавшую древко. Пробить латную перчатку не вышло, но досталось алебардисту крепко. Бургундец продолжил движение, пнув его сабатоном в пах. Потом по его саладу вдарили гизармой из второй шеренги, так что в глазах потемнело. Сам он перекрестил клинком чье-то кольчужное плечо, отмахнулся от фальшиона, которым настойчиво тыкали ему под забрало, и от души вогнал острие в стеганый бок здоровенного мужика, которого сразу добил германец, буквально развалив до груди огромным мечом.

В смотровую щель ударила струя горячей крови, и бургундец ослеп на левый глаз, пропустив удар в грудь, ответил наугад, подставил гарду под гизарму, вновь нацелившуюся на шлем перехватил собственный меч за клинок, гвоздя навершием, как булавой, а перекрестьем как клевцом, не упуская шанса использовать острие накоротке. За правым плечом взлетала двуручная секира его жандарма, а на левом фланге рубился Уго, неуязвимый за сияющими взмахами меча, через которые, казалось, не могло проникнуть ни лезвие, ни древко. Что делалось с де Сульмоном и был ли он вообще жив, Филипп не видел, а скоро и видеть стало нечего. Над боем повис гнусавый, проникающий через подшлемник звук рожка, а вслед за ним не менее противный тонкоголосый вопль:

– Бросай оружие, засранцы! Оружие под ноги, сукины дети! Или всех положим!

С противоположного конца улицы появился Петроний со своими ухорезами. Как всегда с запозданием, но как всегда – вовремя.

Болела растревоженная грудина. Да еще, кажется, его приголубили чем-то тяжелым, слава Богородице, попав не в поврежденные ребра. Бригандина и добрый гамбезон в пять слоев льна выдержали – спасли. А все одно – больно. Жар короткой схватки отогнал жар подступающей болезни и вообще – не до хворей рыцарю при таких делах. Но де Лален знал, что схлынет отважная волна и придет неминуемая расплата, а платить по векселям заемной бодрости всегда непросто.

Сержант из жандармского копья заработал два дюйма стали под наплечник, но храбрился, криво ухмыляясь, мол, в мясо навылет – это вообще не рана. Кутилье лучников, сдуру кинувшийся в свалку, умудрился поймать копье лицом, и теперь его улыбка несколько расширилась. Больше потерь в отряде не было, если не принимать во внимание ушибы и синяки.

Бригандов покрошили на совесть.

С одним разобрались лейб-лучники и теперь стояли над утыканным телом, совещаясь, как бы половчее вырезать из тела дорогостоящие стрелы, но так, чтобы не слишком перепачкаться. Пятерых зарубили и закололи латники. Еще десяток был так или иначе ранен – кто неопасно, а кто и наоборот. Еще двоих успел достать Синклер во время самоубийственной эскапады – одного насовсем, а другому проколов бедро.

Зачем, почему он вообще заварил эту кашу, отчего сбежал, было ли это бегством, а если не бегством, то, собственно, чем, как вышло, что он дрался в одиночку против двадцати наемников, теперь было не спросить, потому что шотландец был совсем плох.

Пробитый наруч, треснувший реребрас – не выдержала даже миланская сталь, били его долго и крепко – это недостойные внимания мелочи. Арбалетный болт над коленом – тоже. А вот то, что из порванной под мышкой кольчуги толчками струилась кровь, и то, что при каждом вдохе в груди его раздавалось нехорошее бульканье, мелочью назвать никто не осмелился бы.

– Повреждено легкое, – сказал дон Гектор и тоном, не терпящим возражений, добавил: – Мессира поверенного надо сейчас доставить в дом, где я проведу операцию, или его не спасти. Быть может, уже поздно, но надо попытаться. И сразу по приходу вызовите доктора Хименеса. Один, боюсь, не справлюсь.

Из трофейных алебард и гизарм споро соорудили носилки, на которые уложили раненого, вверив заботам четверки дюжих кутилье. Лучники перевязали пленников их собственными поясами, без жалости погоняя в сторону бургомистрова обиталища.

Туда и обратно перекатывались разговорчики, короткие и злые, как мизерикорд.

– Полегче, сволочи, у меня нога поколотая!

– Подумаешь, поколотый! Ничего, дотащите друг друга уж как-нибудь!

– Вы зачем накинулись, мы вам чего сделали, это же этот! Ну…

– Заткнись! Заткнись, говорю, падла! – древко бьет по хребту со смачным звуком.

– Ай, чего бьешься! А поговорить сначала?!

– Шагайте, мрази, поговорим с вами по душам, кто вы и что вы! Как надо поговорим!

Падкий до бесхозного добра лучник Мердье ныл, что не обобрали трупы как следует.

– Вы чего такие быстрые? Куда бежим? А трофеи подобрать? Вона сколько всего валяется! Да и по кошелям пошарить неплохо бы!

– К чертовой матери! Что ты собирать-то хочешь?! Этот хлам? Кошели, смех, люди при деньгах никогда не попрутся в здешнюю задницу! Жадный, как хорек! – ругался Анри Анок, впрочем, без особой злобы.

– Что с бою взято, то свято!

Но гвардейский шеф оказался неумолим и задерживаться на улице запретил.

Зато шайке Петрония указывать никто не мог, кроме самого Петрония, а тот вдумчивый сбор трофеев немедленно благословил. Так герцогский отряд, выросший внезапно на целую вереницу пленных, отправился в расположение. Вроде как с победой. Хотя всех, кто имел мозгов больше, чем у моллюска, не оставляло смутное сомнение – а победа ли это? И вообще, что это было?

Солнце, давно перевалившее за полдень, падало на закат. Он еще не начал багроветь и раскрашиваться в кровавые тона, но все шло к тому, о чем предупреждали часы на ратуше, недавно пробившие четыре раза.

Зато на грешной земле, а именно – во дворике покойного бургомистра, – с кровью вышел полный порядок. Подсыхающие красные пятна вымостили дорожку к дому, в подвал которого заперли пленных. Пованивало. Не сильно, но свежий летний воздух, насколько он вообще мог быть свеж в центре городской скученности, чувствительно растворял в себе достаточно ржавых запахов и ароматов дерьма, чтобы человек, вовсе непричастный, гадливо сморщил нос.

Однако среди собравшихся посторонних не случилось.

Пажи и часть лучников чистили снаряжение, проводя попутно мелкий ремонт, обмениваясь впечатлениями.

– Видел, как я тому дурачку с арбалетом стрелу вогнал? Прямо под ключицу!

– Иди ты, я раньше.

– Сам «иди ты», скажешь тоже!

– Идите вы оба, его впятером шпиговали, да по дрянному гамбезону, даже дрянной бригандины не напялил. Нашли чем гордиться.

– Уж и впятером!

– Впятером.

– Толку с вашей меткости! Шотландца он прям в бедро поспел отоварить. Кабы не болт в ноге, глядишь, и отбился бы. А теперь чего? Выживет, нет? А жалко, добрый был рубака.

– Вот тупица! Ты лучше спроси, за каким бесом он один полез, добрым людям не сказамшись?

– Зато итальянец заместо нас пограбил, а мы сиди теперь, как дурни, без добычи.

И правда, часовые пропускали в ворота Петрониеву шайку. Наемники волокли охапки оружия, шлемы, кирасы и какие-то мешки, с виду нелегкие. Вся компания человек за человеком скрылась в домике привратника, где и квартировали со вчерашней ночи.

Насчет «какого беса», сиречь зачем Синклер сбежал бить французских наймитов один, не объяснив ничего, не предупредив товарищей по путешествию, волновало не только умного лейб-лучника. Этот же вопрос обсуждали вполголоса Филипп, юный де Сульмон и незаменимый Уго, проверяя караулы.

Вердикт оказался неутешительно прост. Коли поверенный Его величества останется на этом свете, с ним можно будет поговорить, а с того света, как известно, выдачи нет, мертвые сраму не имут и так далее. Конечно, вечер обещался быть тяжким – сразу после обхода друзей ожидал долгий и тяжкий разговор, а точнее – допрос. Одна беда, как ты ни разводи пленников по одному, не слишком честная компания пробыла вместе достаточно долго, чтобы придумать одинаковое вранье.

Оставалась пытка.

Бриганды – не та публика, чтобы проявлять стойкость в сложившихся условиях. Только вот палача под рукой не случилось. Даже опытный германец имел крайне смутное представление о приемах и подходах этого сложного ремесла. Это же не угроза основательных побоев после драки в кабаке! Побои или чего похуже придется наносить вполне материально – того и гляди подопечный отдаст Богу душу или утратит разговорчивость!

– Петроний умеет. Во времена оны итальянец развязывал языки очень крепким парням, точно говорю, – задумчиво прогудел де Ламье. – Времена нынче поменялись, но лишние двадцать фунтов жира его навряд сделали добрее.

– Петроний… – Филипп был не менее озадачен. – Последнее, что я хочу, – это полагаться на толстяка. Уж очень он себе на уме, больно неожиданно он с нами увязался, а вроде и предъявить нечего.

– А доктор? – спросил Жерар.

– Что доктор?

– Доктор, а точнее – доктора, пусть попробуют спасти шотландца. Это все здорово облегчит! – Филипп помял больную грудь сквозь доспех. – Доктору и магистру искусств я доверяю теперь не больше, чем Петронию. Видали, как он угомонил ту рехнувшуюся тетку на улице Шорников? Беседовать с поверенным и тем более пытать пленных, даже если он в этом деле мастер, я ему не позволю.

– Откуда ты знаешь, что он не беседует с ним прямо сейчас? – спросил Уго.

– Он же без сознания.

– Откуда ты знаешь, что он прямо сейчас без сознания?

– Кстати, кто-нибудь понимает, что несла та сумасшедшая про Филиппа и откуда она вообще знала, кто он? Его имя? Объяснишь? – вклинился в диалог Жерар.

– Сумасшедшая! – исчерпывающе пояснил де Лален, которому очень не хотелось терзать голову неразрешимыми вопросами. Тем более что голова вновь взялась ощутимо болеть. – Что-то несла, кто ее разберет. Может, слышала, как мы разговаривали на улицах утром. Не слишком-то мы таились! Может, вообще помнит меня пятнадцать лет назад, увидела, а теперь и признала, кто же знает этих психов!

– Неубедительно!

– Неубедительно, – согласился Филипп. – Я и себя сейчас убедить не в состоянии. Мне бы сейчас не убеждать, а помолиться за удачу дона Гектора. Что-то долгонько они…

– Смотри, выходит! – Уго показал на открывшуюся дверь дома.

На ступеньках в самом деле появился испанец, вытиравший руки окровавленной тряпицей. Де Лален, словно забыв о больной голове и вновь пострадавшей груди, едва не подпрыгивая, побежал через двор. Доктор глянул на рыцаря. Покачал головой. Вздохнул. И еще раз покачал головой.

– Я… Мы с доктором Хименесом сделали все возможное. Но… – он пожал плечами.

– Умер?! – выдохнул Филипп.

– Пока не умер, но вот-вот, м-да. Пройдите к сэру Джону, он в сознании, последний пароксизм витальных сил, да-с. Желает с вами попрощаться. Думаю, надо уважить.

Рыцарь невежливо отодвинул испанца железной дланью и ринулся в залу, где проходила операция. Подле стола, очищенного от посторонних предметов, грудой валялись доспехи. На столе, поверх окровавленной скатерти, облитый светом ламп лежал Синклер.

«Господи, кто бы мог подумать, что в шотландце окажется столько крови! И как он еще жив!»

Но сэр Джон был жив. Он поднял голову и, увидев Филиппа, произнес:

– Простите, брат рыцарь. Я вас обманул.