Антиквар покидал дом.

Еще он покидал город. И страну.

Вовсе неожиданно для себя, партнеров, коллег, знакомых, но в основном – для себя. Коллег никто в известность не ставил и не собирался. Но доведись им узнать – удивились бы.

Странное это было мероприятие.

Не быстрокрылый самолет уносил антиквара, не поезд, укрывший его в комфортабельном СВ под перестук колес, а старенький «Паджеро» зеленой масти, доставшийся Кириллу в обмен на пару дуэльных пистолетов. Но это странность субъективная, кому-то могущая показаться вовсе обыденной. Подумаешь, поехал человек за границу на личном авто! Питерцы обыденно катаются через кордон в объятья прозрачных озер Суоми-красавицы.

Просто антиквар годам к тридцати пяти прочно прикипел к радостям буржуазного комфорта. Машиной он вообще очень давно не пользовался, а уж целей на дальней дистанции гарантированно достигал на чем-то, где можно получить теплый плед, ланч-бокс, а заодно ампулу с коньяком. Это субъективная часть.

Объективность сидела на соседних сиденьях и покоилась в багажнике.

За штурвалом болида находился майор ФСБ Бецкий, едва не упиравшийся в потолок макушкой. Над пассажирским подголовником виднелась седая голова художника Понтекорво. Голова то и дело подскакивала, когда колеса приглаживали очередную порцию асфальтовых морщин. Позади майора расположился его коллега – капитан Быхов, маленький и цепкий, как ягдтерьер. Ну а в затылок старому испанцу (а может, итальянцу) дышал антиквар.

Дышал еле-еле, будучи после хреновых приключений истекших дней очень не в себе. Впрочем, не только из-за них.

Чекисты и художник вытащили из хранилища ФСБ бургундский архив – книгу героического генерала Богуслава, которую он вывез в 1945 году из Германии, стронув через много лет настоящую лавину. Вытащили, надо отметить, практически на свой страх и риск – без единой железобетонной бумажки, которая положена для документооборота госбезопасности.

Чекисты не оформили заграничной командировки, и еще большой вопрос, имели ли они законное право пересекать границу. Зато, без вопросов, этого права не имел седовласый художник. Он не только заграничного паспорта не имел, но и обычного гражданского, используя в качестве такового краснокожую книжечку эпохи социализма.

Мало этого?

Извольте.

Пиджаки инквизиторов скрывали пистолеты, причем незарегистрированные. Кто же станет переходить на нелегальное со служебным стволом? В багажнике лежали дробовики, тоже незарегистрированные. А еще там были два орудия убийства – древний меч и гусарская сабля IX года Республики. А ведь еще имелся труп, оставшийся в безымянном лесу Ленинградской области.

На что рассчитывали спутники, приближаясь к границе с таким-то грузом?

А ведь выбора у них не было.

Его не было давно, с тех пор, как будущий генерал Богуслав прихватил часть бургундских бумаг у беглого сотрудника отдела R Алариха Швальма. В тот день еще нерожденный Богуславов внук оказался обречен на страшную судьбу и страшную смерть. И еще не один десяток человек, большинство из которых даже в планах не числились, получили смертный приговор. Их деды в дни весны 1945-го радовались победе, слушая грохот салютов, а к границе приближалась бомба из далекого кватроченто.

Но череда событий, чья характеристика колебалась в створе от мрачных до кошмарных, крылась во тьме времен. Чтобы неизбежность встала во весь рост перед нашими современниками, надо было сорвать вековой покров. И покров пал, рассеченный взмахами клинка.

Кирилл Ровный по роду занятий очень много времени проводил в кресле перед компьютером. Поэтому кресло у него было хорошее. Прочный каркас, добротная кожа, анатомическая спинка. Все это прилично весило во исполнение завета Бориса Бритвы: тяжесть – это надежность. Собственно, поэтому антиквар остался жив.

Легкокавалерийская сабля IX года Республики развалила анатомическую спинку вместе с ее добротной кожей едва не до половины. Что случилось бы с Кириллом, попадись он под удар, гадать не надо – ни одна больница не залепит такой дыры. Во всяком случае, четыреста первый Chairman поддался неожиданно легко.

Клинок, чавкнув, преодолел обивку подголовника, с еле слышным звоном лопнул алюминиевый каркас, фанерная основа развалилась так, будто была бумажной. Элегантный Мишаня Пивник завершил движение, вытягивая оружие на себя, как заправский гусар.

Антиквара невпопад посетила словно бы чужая мысль: «Это ж зачем так лезвие наточили?! Две трети клинков той эпохи вообще без следов точильного камня!»

А потом он движение ночного гостя продолжил, запустив в него тридцатикилограммовое кресло. Совсем не изящно, вовсе не как заправский гусар, ведь никто не слышал, чтобы наполеоновских кавалеристов учили швыряться мебелью. Впрочем, прием вышел действительный.

Изуродованная спинка долбанула Мишу в грудь. Если принять во внимание центнер живого веса, который от всей души вложил в бросок антиквар, эффект должен был получиться что надо. И он получился.

Пивник, совсем не могучего сложения мужчина, засеменил назад, едва не упав. Ровный подметил, что выражение, буквально застывшее на бледном лице коллеги, не изменилось, как не поменялись и пустые глаза. Кресло грохнулось на паркет. Миша замер в противоположной стороне комнаты, не выпуская сабли. Кирилл же зашелся почти истеричным криком:

– …Ты охерел, Мишаня?! Что это вообще за ебань?! Совсем мудак, мать твою?!

– Х-х-х… – ответил гость, выпустив сквозь зубы громкое змеиное шипение.

Он шагнул вперед, пнул в сторону погибшее кресло и снова поднял саблю. Это было слишком. Чересчур для исстрадавшегося за день Ровного. Его пугали, за ним гонялись по наркоманской квартире, едва не сожрали заживо, вынудили на час запереться в туалете, снимали показания, допрашивали, снова пугали. Он почти не ел и совсем не спал. Взор его застлала ярость, а рука нашла на столе горло коньячной бутылки, которую антиквар припас, чтобы угоститься перед свиданием с Морфеем.

– Пиздец тебе, пидорасина! – и вслед креслу полетел штоф «Мартеля».

Гулкий удар.

Донце краем пришлось меж глаз Пивника, вбив в кожу дужку очков. Без малого семьсот грамм купажа XO, заключенные в толстостенное стекло, оказались отличным снарядом. Гость замер на миг, а потом без звука упал на спину, облившись кровью. Сабля прозвенела о паркет. Звякнула рядом бутыль, по непонятной причине не разбившаяся ни о лоб, ни об половицы.

«Уронили Мишку на пол, а коньяк-то не пролился», – подумал Ровный, хотя думать должен был о диаметрально иных вещах.

Например, не убился ли Пивник? Точнее, не убил ли он гражданина Пивника Михаила Викторовича 1986 года рождения. И если убил, как отмазываться от «мусарни», которая обязательно задаст много вопросов, учитывая три трупа, уже образовавшиеся в его присутствии. А если не убил, то размышлять следовало о скорой и опять же, что «лепить» полиции, когда его возьмут за нежные места.

Но эти здравые мысли не посетили голову антиквара. Как говорилось выше, был он сегодня изрядно неадекватен. В объятиях фрустрации. Натурально фраппирован. Практически в шоке. На грани истерики.

И неудивительно.

Этому «неудивительно» Кирилл Ровный был обязан жизнью. Ибо, сохрани он способность к трезвому рассуждению, не исключено, что все последовавшее лишило бы его для начала рассудка, а потом и биологического существования. Пока же наш знакомец не мог думать вообще – лишь какие-то обрывки мысли метались в его мозгу, рикошетя о стенки черепа. В результате руководили им инстинкты, воспитанные в нас миллионами лет эволюции, а значит, очень цепкие.

Итак, Кирилл тяжко отдувался у собственного стола. Монитор горел успокаивающей повседневностью, Яндекс сообщал погоду, курс валют и другие малозначительные новости. Вентилятор, включенный по случаю жары еще час назад, исправно гонял воздух из-за журнального столика у окна. О левую стенку черепа ударился кусок мысли: «Не включить ли Фрэнка Синатру?» От правой отскочило нечто вроде «а-не-выпить-ли-сперва».

А простертое у кровати тело вдруг шевельнулось, заставив Ровного подскочить. Так это напомнило утреннее приключение в квартире наркомана Димы и его нежданную живучесть, что прыжок на месте вышел сам по себе. Пивникова рука заскребла ногтями о половицы. Кисть по-паучьи, перебирая пальцами, доползла, дотянулась до сабельного эфеса и ухватилась за рукоять. Ноги младшего коллеги в антикварной коммерции при этом сучили по полу, сгибались, разгибались все сильнее, будто норовя подлезть под недвижимое до поры туловище.

Мишаня встал.

Словно невидимый кукловод, устав от упражнений в партере, вздернул марионетку за ниточки.

Лицо Пивника было залито кровью, а модные очки все еще сидели на носу, перекосив стекла наискось, совершенно мимо законного места напротив глаз. Глаза, мертвые, как два прицела, впились в Ровного.

Тот шагнул назад и посмотрел на стол, ибо смотреть было больше некуда. Метательные снаряды закончились, даже монитор был прикручен к системному блоку – не оторвешь. Кроме того, антиквар, а точнее спокойный автомат выживания, воцарившийся внутри, не питал иллюзий: никакие бытовые предметы из имеющихся Мишу Пивника в его новом качестве не остановят.

Ночной гость в залитой кровью рубашке, со всклокоченными волосами, которые запекшаяся юшка превратила в торчащую во все стороны жуткую корону, пошел к Ровному, а сабля сверкнула в свете диодов.

Отступать антиквару было некуда. С левого бока – стол, за спиной – стена, прикрытая занавеской. Под несерьезным тюлем что-то проступало. Что-то в углу, между столешницей и стеной. Ладонь легла на это нечто, и слепые пальцы сообщили зрячему хозяину: это валлонская шпага, идиот! Та самая, которую оставил Бронштейн четверть часа тому!

Занавеска отлетела в сторону, прошелестела сталь, а потолочный светильник заиграл лучами света на двух клинках – старом и древнем.

В уютном холостяцком гнезде намечалась крайне архаичная средневековая поножовщина.

Будь Ровный вполне в себе, сейчас бы изводил последние мгновения на придумку бесполезного плана, соображая, что вообще делают со шпагой, а точнее переделанным мечом. Теперь же, не будучи в здравом рассудке, антиквар, всю сознательную жизнь проваландавшийся среди холодного оружия, так и не научившись им пользоваться, сжал в правой руке клинок, а в левой, как дубинку, отвратительные новодельные ножны из толстенных деревяшек.

Он шагнул вперед, чтобы не упираться в стену.

Пивник двинулся навстречу, зашипел и с чудовищной скоростью рубанул Ровного сверху, превратив саблю в сияющий свистящий полукруг. Кирилл отмахнулся, как умел, а умел он никак. Меч, словно мухобойка, стукнулся плоскостью в плоскость вражеского оружия и сбил его смертоносный полет. Сабля безымянного наполеоновского гусара повиновалась инерции и посекла вместо черепа паркет.

Антиквар отмахнул еще раз – в обратную сторону, и его клинок пробороздил на Мишином лице багровую борозду – от левой щеки до правой скулы. Ночной гость, казалось, никак на новую «дыру» не отреагировал. Напротив, продолжив движение, попытался, будто хоккеист какой, бортануть бывшего приятеля плечом.

Ровный, имея преимущество в добрых двадцать килограммов, поприветствовал Пивника с левой, заставив пробежать мимо и удариться в подоконник. Сам антиквар скакнул вбок и выбежал в центр комнаты.

Мишаня развернулся и дважды рубанул саблей пред собой, никуда, впрочем, не попав. А потом он с места метнулся на антиквара, как живая торпеда. А сабля пошла вслед за его прыжком, рассекая контур мишени снизу вверх – страшным косым ударом, который неминуемо вывалил бы Кирилловы кишки.

Вывалил бы.

Кривой клинок встретился с ножнами. Лезвие смяло стальную оковку, но на этом его убийственный разгон иссяк. Миша же, не в силах остановить себя в полете, встретился с острием меча. Древняя сталь, возможно, помнившая излет раннего Средневековья, с хлюпаньем пронзила солнечное сплетенье и провалилась дальше – под ребра, по самую гарду.

Меч, весь в парящей крови и ошметках внутренностей, выбрался наружу между лопаток изящного господина Пивника. По пути он испортил нервный узел в «солнышке», пропорол диафрагму и пробил сердце.

Мишаня повел себя так, как пылесос после выключения реле. Вздрогнул, закатил зрачки и скользнул вниз, буквально свалившись с пронзившей его железяки. Антиквар наконец позволил себе вдохнуть полной грудью. Схватка не продлилась и десяти секунд, но ему помстилось, что не дышал он уже с полчаса.

Итак, на полу лежал окончательный труп. У кровати валялись кресло и бутылка коньяка. По паркету растекалась лужа крови размером с Ладожское озеро. Монитор по прежнему транслировал из Всемирной сети погоду и курсы валют, а трудяга вентилятор за журнальным столиком жужжал, ворочая исполнительной головой, разгоняя жирный, воняющий смертью воздух. Кто-то наверху, удачно посетив туалет, известил об этом соседей шумом смываемой воды, промчавшейся, как экспресс, по фановым трубам.

Кирилл на негнущихся ногах, все еще сжимая спасший его меч, протопал к выжившему «Мартелю». Откинул ножны, брякнувшиеся на пол, сграбастал коньяк, зубами выдрал пробку и расправился залпом, наверное, с двумя сотнями граммов благородной янтарной жидкости.

Не полегчало.

Ровный прицелился отхлебнуть еще, как вдруг квартирную почти-тишину разрушил дверной звонок. Он неостановимо чирикал, пока антиквар все так же, совершенно бессмысленно, не проследовал в прихожую и не открыл дверь, даже не удосужившись поинтересоваться, кого Бог принес в ночную пору.

А стоило бы.

Ибо, как показала практика, не всех гостей сегодня следовало пускать за порог.

С лестничной площадки раздался удивленный присвист и голос майора Бецкого.

– Охренеть. Гражданин Ровный, вы не ранены?

Дорога через ночной город выпала инквизиторам и художнику не то чтобы скучная.

Господин (или гражданин – поди разбери) Понтекорво молчал, нервически сжимая трость. Сидел, старый леший, на заднем кресле и молчал. А ведь из-за него майор и капитан оставили и важнейшие отчеты, и даже призрачную надежду на полноценное питание и сон.

Уж какой теперь сон!

Бецкий правил каретой и курил в открытое окно. Быхов тоже курил, разместившись на пассажирском сиденье спереди. Оба сотрудника очень серьезной конторы, спроси их, не выскребли бы из серого вещества ни одного внятного ответа: что погнало их в ночь, да еще с таким… предисловием.

А предисловие вышло знатное.

Как поется в песне, правда, по совершенно иному поводу: «И не поверится самим». Они и не верили. Но все равно мчались через набирающую силы белую ночь. Признаться себе, что гнала их воля противного деда, на время заместив их собственные волевые аппараты, было невозможно. И не потому, что стыдно, а потому, что оба подобных вопросов себе не задавали. По крайней мере, до поры.

Подобные вопросы были бы отнюдь не лишними, ведь когда настанет пора и настанет ли вообще – эта перспектива на глазах уходила в сферу гадательного.

Но в сторону! – как говорили в старинных пьесах.

Речь о предисловии.

Как только майор Бецкий высказал общее согласие с оперативным планом художника, обозначенное сакраментальным «надо брать дробовики», сеньор Понтекорво развил бурную деятельность. Ну… правильнее сказать, заставил инквизиторов пошевеливаться. И пошевеливались они в направлении, откровенно выражаясь, околокриминальном. Обычно это направление лежит напротив законности и порядка. И только в дурацких боевиках про одинокого рейнджера сотрудники известных органов ведут себя подобным образом в любой непонятной ситуации.

Но ситуация оказалась вовсе непонятная.

И ее усугубил художник.

Как-то так вышло, что майор Бецкий в сопровождении потомка испанских коммунистов (или итальянских, черт его знает) очутился перед архивом. Архив был по ночному времени закрыт, и лишь дежурный скучал в свете зеленого светильника за конторкой.

Для затравки дежурный удивился. Когда Бецкий открыл рот, чтобы настаивать, художник вышел вперед и просто вежливо попросил. После чего служака снял пломбы с дверей, отпер их и запустил товарищей в святая святых.

– Спасибо, юноша, – сказал дед напоследок, внимательно глядя дежурному в глаза. – От головной боли очень помогает нурофен, но не злоупотребляйте.

И, будто ничего необычного не случилось, нырнул в отворенную дверь. За ее преградой скрывались ряды и полки, уставленные пыльными папками, не менее пыльными коробками и вновь – папками. Бецкий привычно прошелся по каталожному ящику и через пять минут покинул хранилище, унося под мышкой вторую часть бургундских бумаг.

Пока художник и майор занимались незаконным изъятием документов из спецхрана, капитан Быхов покинул Большой дом и доехал до дома собственного. По счастливому случаю, квартировал он неподалеку, на углу «двух вольнодумцев» – Рылеева и Радищева. Четыре минуты аккуратной езды на авто. Быхов же ехал куда как неаккуратно, а потому успел быстрее.

В старой скрипучей квартире с нерабочим камином, помимо антикварного сливного бачка с цепочкой, нашелся железный шкаф. В железном шкафу нашлись: два пистолета «Глок-22» с запасными обоймами и коробками патронов, пистолет ПМ и два дробовика «Бенелли М-4» и опять куча патронов. А еще кобуры, подвесные системы, ремни.

– Следы удачного изъятия… – пробормотал Быхов, запихивая стреляющее богатство в обширную сумку.

Удачное изъятие состоялось два года назад, когда капитан, тогда еще старший лейтенант, разрабатывал по долгу службы одну очень тоталитарную секту, баловавшуюся нехорошим. На хазе во время облавы нашли много всякого. Наркотики и прочую дрянь сдали под опись, а вот незарегистрированное оружие частично прилипло к рукам, не добравшись до хранилища вещественных доказательств.

– Авось пригодится! – постановил тогда Быхов, страсть как любивший красивое оружие и халяву.

– Ой, брось, зачем оно пригодится? Третью мировую развязать? – Бецкий проявил скепсис и оказался неправ – пригодилось.

Через полчаса все трое, простившись со служебным «Лексусом», стартовали с парковки на машине Бецкого – скромном сером «Форде Фокус».

Таково было знатное предисловие о том, как два взрослых серьезных человека, понукаемые человеком старым, совершили должностной проступок, да к тому же вооружились до зубов незарегистрированной артиллерией. Почему?

Да просто оттого, что художник их вежливо и мягко попросил. Как ты, внимательный читатель, уже мог сообразить, имелся у него такой странный дар – убеждать. Впрочем, в отличие от привратника в судебном морге или стражника при дверях архива, просил он в самом деле очень мягко, исподволь, ни разу не порекомендовав средство от головной боли.

Теперь к нескучной дороге.

– Молчит, – констатировал Быхов, скосившись на вредного старика позади.

– Молчит! – подтвердил Бецкий, выпустив на вольность воздуха шмат никотиновой отравы.

Облачко подхватил легкий ветер, дувший с Большой Невки, и унес к Сампсониевскому собору. Подле синих стен с барочными колоннами, которые возвел в честь Полтавской виктории Джузеппе Трезини, дым окончательно развеялся и канул без следа. Чего невозможно сказать о тревоге, что снедала друзей-чекистов.

– Ты чего воды в рот набрал, товарищ Понтекорво? – спросил Быхов.

– Это ж мы из-за тебя подорвались в ночь глухую! – поддакнул Бецкий, раздавливая окурок в пепельнице.

– Точно! Вот мы едем вроде как спасать нашего антиквара. Но хотелось бы подробностей! Обещал изложить по дороге, так излагай! – воскликнул Быхов.

– От кого именно, как, что там с бумагами этими сраными? Мы ж тащим с собой натурально дело из спецхрана, которое уволокли без предписания! В багажнике целая сумка криминальных стволов! А он молчит! – уточнил суть претензий Бецкий.

– Обождите немного, господа, – дед снял шляпу, помял ее в руках и снова водрузил на седые локоны. – Боюсь, вы сами скоро много поймете, если еще не поняли.

– Нет, мы пока мало что понимаем! Такие мы непонятливые! – заявил Быхов.

– Вы напрасно злитесь, молодой человек. Злитесь вы не на меня, а на то, что вам обоим очень не по себе, к чему вы, крепкие и уверенные люди, не привыкли, – ответил старик. – И не по себе вам совершенно не напрасно. Я бы советовал, если мне будет дозволено, я бы советовал вам переместить припасенное снаряжение на себя. Поближе к рукам. Не напрасно же вы его припасли?

– Угу! Отлично! Заебись идея! – Быхов аж по бедрам себя хлопнул с досады. – Мы прямо сейчас посреди улицы остановимся и станем напяливать на себя левые пистолеты! Мне, может, дробовик на шею повесить для верности? Ну, вот так, на глазах у изумленной публики! Мы же не в Сомали, епт!

Старик не обратил внимания на прорвавшуюся через нормы приличия матерщину в свой адрес. По его мнению, сейчас это было совершенно неважно. Автомобиль, урча мотором, несся по Большому Сампсониевскому проспекту. Остались позади и городок Нобеля, и церковь Анны Кашинской, дома эпохи последнего царствования сменялись державным сталинским ампиром, а на улице было на диво безлюдно. И, буде разрешено так выразиться, «маломашинно». Все-таки почти центр города, оживленный проспект в не такую уж позднюю ночь… Хорошая погода обычно способствовала скоплению людей.

Погода была прекрасна, а людей – совсем чуть. И те двигались едва не перебежками.

– Обожди, Слава, – одернул Быхова майор. – Дед-то, конечно, заговаривается, да как-то мне реально не по себе. Ты когда последний раз видел в такое время на проспекте такое безлюдье?

– Это потому, юноша, что не по себе далеко не только вам одним, – пояснил художник. – Умные люди тоже кое-что ощущают, а умные люди ощущениям подобной силы обычно доверяют. Кто не доверяет… смотрите сами.

Чекисты обернулись направо, вслед указующему персту Понтекорво.

Два парня вполне крепкой конституции неслись по проспекту. Неслись так, будто от этого зависела судьба Олимпийского зачета. Или нечто куда более ценное. За ними бежал мужик средних лет в расхристанной одежде с дико вытаращенными глазами. Бежал странным дерганым аллюром, но все равно быстро и весьма целеустремленно.

– Пьяный? – то ли спросил, то ли постановил Быхов.

– Это не пьяный! – отрезал старик. – Он не пьянее Дмитрия Богуслава вчерашним утром! Извольте, наконец, достать голову из задницы и поверить хотя бы своим глазам! Или вам, уважаемые специалисты по всяческой чертовщине, часто приходится проводить задержания подобным образом?!

Художник раскричался. Ему изменила и всегдашняя выдержка, и всегдашняя манера выражаться вежливо и даже старорежимно.

– Тогда, я не знаю… помочь?.. – предложил Быхов.

– Эти убегут. Этих не догонит, – ответил Бецкий.

– Всех сегодня не спасти. К сожалению, нам придется установить очередность оказания помощи, – Понтекорво вздохнул. – Этой ночью многие, очень многие расстанутся с жизнью. Но это ничто в сравнении с адом, который поглотит город уже завтра, если мы не уберемся к черту с книгой и антикваром.

– То есть ты реально хочешь сказать, что это только что мимо нас пробежал еще один… еще один, как этот утренний утырок? – Быхов столь сильно обернулся в кресле, что еще немного, и могло показаться, что он собирается его перелезть.

– Да.

– Тогда точно надо вооружаться, – сказал майор. – Сейчас остановимся возле «Лесопилки», зайдем в парк со стороны Сердобольского пруда, все-таки чтоб с пистолетами не светиться на улице, и обуемся как следует.

– Не думаю, что сегодня человек с пистолетом вызовет ажитацию среди почтенных горожан, – ответил художник и хмыкнул. – Сегодня можно все.

– Это тебе можно, а мы, нам можно не все, – Бецкий хлопнул по баранке. – Это сейчас был угол Институтского, сейчас под жэдэ-мост, и мы почти на месте!

– А не стремно? Там же рядом полицейский околоток… – капитан заметно нервничал.

– Стремно! – скривился Бецкий. – Но ащще по другому поводу!

Форд нырнул под сень железнодорожного моста, мимо пронеслись величественные опоры в облицовке нарочито грубого камня. Майор придавил газ и лихо проскочил сквозь последние зеленые секунды на светофорном посту у Сердобольской улицы.

По правую руку замерла парковая ограда, за которой шептали что-то шеренги кустов. А по левую взирала на пустые улицы классическая сталинская башня с колоннами и львиными масками. Где-то за ней виднелся красный фасад доходного дома Коха – свидетель совсем иной эпохи, укрывший когда-то вернувшегося из Финляндии Ленина.

И было пусто.

Пусто, мертво, лишь светофор подмигивал немой дороге, надо сказать, вхолостую. Ведь если близ Литейного моста машины попадались редко, куда реже, чем положено в такой час в таком месте, то теперь их не стало вовсе. Не стало и людей. По всей перспективе Большого Сампсониевского и Сердобольской, насколько осиливал взгляд, невозможно было уловить ни единого признака разумной жизни.

Шептались кусты, впахивал светофор, повинуясь невидимому роботу, да деревья нет-нет да и покачивали ветвями вслед пролетавшему ветерку.

– Слава, слышь, Слава! – обратился Бецкий к товарищу. – Скажи, какого лешего мы не надели сбрую сразу же, как ты сумку припер?

– Прямо на парковке, с видом на родную контору? Ты рехнулся? Помнишь, что стволы паленые и их лучше не светить? – несмотря на рассудительный тон, капитана Быхова заметно потряхивало, вид будто вымершего города гнетущим ощущением беды пробился и через его скепсис.

– А чего мы сумку в багажник затолкали? Нельзя было в машине переодеться?

– У меня только плечевые подвесные, а в наши пээмовские кобуры «Глок» не запихать! Уж извини – чем богат! Ну а распаковывать заветный баул на улице, тоже извини, я не собираюсь! Там такое палево, что не только погоны долой – тюрьма недалеко!

– Ладно, по херу теперь. Приехали уже, давай как договаривались. Сейчас метнемся в калиточку, за кусты и накинем на себя, что положено. Разговоров больше, пора двигаться!

Во исполнение немудреной программы Бецкий дернул рычажок блокировки багажника и полез наружу. Быхов тоже распахнул дверь, вынес ногу через порожек, на секунду замер, бросив художнику:

– Покарауль здесь пять минут, отец, мы быстро, – и был таков, не удосужившись подождать ответа.

Хотя бы кивка.

Понтекорво, впрочем, и не пытался среагировать, сидел, будто какаду на ветке, такой же нахохленный.

Инквизиторы обошли машину и, взяв увесистую сумку за ручки, бодрой рысью бросились к разрыву в оградке. Парк, где раздавались выстрелы дуэльных пистолетов аж в 1825 году, был стар и огромен. Он больше походил на кусок леса, чудом уцелевший в городском центре, чем на ухоженную парковую зону. Словно матерого волка, грозу чащи, помыли, расчесали и оставили жить в квартире.

– Слава, ты хоть одну обойму к «Глокам» снарядил? Или нам сейчас набиваться? – спросил Бецкий на бегу.

– Я по две снарядил, больше времени не было, – запален-но дыша, ответил Быхов и немедленно выматерился. – Ай, мля, аккуратнее с сумкой ты, чучундра, она ж тяжелая!

– А сколько всего обойм? – майор начисто проигнорировал свою неловкость и возмущение коллеги, которого болтающийся баул пребольно саданул в голень.

– Двенадцать! Богато жили сектанты!

– А патроны тульские?

– Что ты! Родные, американские смит-вессоны 40-го калибра!

Бецкий успел решить, что это очень хорошая новость, ибо тульский патрон с каждым годом все меньше радовал, как и большая часть продукта некогда могучей советской оружейной промышленности. Больше он ничего не успел, так как товарищи миновали калитку, выбежав за кусты, где оказались на берегу Сердобольского пруда. Вода, где совершали навигацию сонные утки и кувшинки, омывала маленький островок, оккупированный роскошной старой ветлой.

Берега, густо поросшие деревьями, в этот поздний час должны были гарантировать пятиминутку уединения, достаточного, чтобы скинуть пиджаки, снарядиться в плечевые сбруи и рассовать по кобурам пистолеты, а обоймы – по подсумкам.

Должны были, но не гарантировали.

Как на грех, сумрачный брег в эту безлюдную белую ночь был вовсе не так безлюден, как проспект и прилегающие к нему улицы. Если быть точным, метрах в десяти у воды стоял человек, обратив лицо к внезапно появившимся в парке друзьям. Хуже того, человек этот был облачен в форму патрульно-постовой службы полиции и явно происходил из соседнего околотка, что квартировал в доме номер 93.

Бецкий и Быхов остановились, как на стену налетели.

– Пипец, не везет! – то ли прошептал, то ли подумал Бецкий. – Тебя здесь, служивый, не хватало!

Быхов сильно сощурился, пытаясь разглядеть городового получше. В сущности, пока ничего плохого не произошло. Подумаешь, два гражданина заскочили ночью в парк с большой сумкой – и что? Понятно, что к рядовому обывателю у полицейского могли возникнуть вопросы. Но к паре обывателей с офицерскими корочками ФСБ никаких вопросов возникнуть не могло.

Исходя из этого логичного умозаключения, капитан решил действовать нагло и решительно, устранив проблему вовсе. Он высмотрел нашивки и, достав из нагрудного кармана удостоверение, негромко, но внушительно крикнул:

– Эй! Сержант! Да-да, ты! Видишь это? – в руке раскрылась одна из самых убедительных красных книжечек. – Будь другом, пропади! Или ты нам сейчас всю операцию изговнякаешь!

Постовой и не думал пропадать.

Более того, он уверенно зашагал к инквизиторам. Сие было вполне объяснимо, ведь капитан только что спросил «видишь это?». Прочесть удостоверение ночью, пусть и белой, с десятка метров сумеет не каждый Соколиный глаз. По здравому рассуждению выходило, что околоточный хочет вчитаться в орленый текст, сверить фотографию с личностью. А потом, наверное, вострепетать и пропасть, как и было велено.

– Надо же, какой въедливый, – констатировал Бецкий, выпустив сумку, которая с лязгом упокоилась на грунте.

– Оно похвально… – подхватил Быхов, тоже выпустив ручку.

– Но очень не вовремя! – продолжил Бецкий, включившись в обычную манеру говорить дуплетом. – Сержант, не трать свое и наше время! Мы сотрудники конторы, сам понимаешь какой. Вот мое удостоверение. Проводим операцию, и ты нам мешаешь! Сделай одолжение, ну ты понял!

Сержант не понял. Или понял, но вообще не внял. Он выбрался с отлогого берега, где густая трава и кочки не давали нормально переставлять ноги, вышел на дорожку, где стал переставлять ноги куда быстрее. В две секунды полицейский замаршировал по дорожке и уже поравнялся с кустами, что скрывали калитку на проспект, как вдруг сбился с шага и замер. Более того, повесил голову, будто хотел рассмотреть собственные ботинки.

Что-то трижды чавкнуло.

Чекисты не сразу связали странный звук с почти невидимым в сумерках узким клинком, который возник из груди стража порядка. Он покачнулся и упал. И только тогда до друзей дошло, что голову он склонил не по своей воле – шея вместе с хребтом была рассечена до половины.

Позади стоял художник, сжимавший в руках шпагу или длинный узкий меч, словом, самого устрашающего вида заточку сантиметров в девяносто. Старик наступил на спину постовому и вонзил оружие в ухо. С хрустом, не оставлявшим никаких мнений. С таким же хрустом он извлек шпагу, описав в воздухе резкий свистящий скрипичный ключ, словно салютовал инквизиторам.

– Нам пиздец, – постановил Быхов, ибо не смог придумать ничего умнее. – Ты чего сделал, болезный? Ты в курсе, что полагается за убийство мента при исполнении?

– У нас нет времени. Теперь уже совсем. К оружию, господа! – невпопад ответил старик, а глаза его сверкнули в свете луны, которая бледно скалилась с ночных небес.

Человек в черном покинул Вантовый мост.

Вряд ли кто-то смог бы объяснить почему.

Он и сам не мог.

Мерцающее нечто, составлявшее большую часть его сознания, на миг изменилось, пошло рябью, возмутилось, будто сложив стрелу, указавшую на северо-запад. Примерно туда, где прошлым утром человек начал вояж по городу. Он не строил планов. Для того, чтобы строить планы, нужна личность, а ее он был почти начисто лишен. Но в сияющей неопределенности возникла боль, как будто швейцарский мизерикорд вонзился в мозг.

Боль давно не беспокоила высокого человека. Он жил с ней так много лет, что боль стала его частью.

Но то, что в сияющей неопределенности возникла ошибка, он ясно понял. Ошибку требовалось исправлять, причем быстро. Человек умел ждать, но, когда надо, он мог быть быстрее молнии.

Секунды не прошло после тревожной перемены, как он развернулся, сделал два стремительных шага, вскочил на отбойник, разделявший пешеходную и проезжую часть моста, а потом прыгнул прямо перед несущейся «Альфа-Ромео». Стремительный болид завизжал покрышками и каким-то чудом пронес прищуренную акулью морду мимо не то сумасшедшего самоубийцы, не то просто самоубийцы. Кроссовер пошел юзом, оставляя жирный резиновый след на асфальте, и замер, не долетев до ограждения сантиметров пять.

Следом, гудя во всю мощь, проехала фура, вынужденная вильнуть необъятной тушей. За ней разразился возмущенным бибиканьем «Форд», а на мелькнувшем лице его хозяина было написано отчетливое: «Ну не мудак ли ты?!»

Водитель «Альфа Ромео» был совершенно солидарен с таким определением.

Хлопнула дверца, выпустив наружу задорные звуки N.V.A., призывавшие «трахать полицию», и крайне разозленного молодого человека. Тот был одет в тысячедолларовую версию униформы негритянского гетто и переполнен жаждой мести. Его вовсе не насторожила скорость, с которой несостоявшийся самоубийца преодолел немалый тормозной путь «Стелвио». Более того, она парня даже обрадовала, ибо он намеревался как можно быстрее отправить прыгуна в больницу. Ну, понятно, чтоб, значит, заодно психику подрихтовал.

Для начала он грозно заорал:

– Ну не мудак ли ты?! – полностью повторив давешнюю невербальную оценку из фордовского кокпита. – Тебе чо, улыбатор поломать, чмо ебаное?!

Он вполне справедливо ощущал свою правоту и поддержку друзей, которые сидели в салоне, готовясь прыгнуть на придурка, если вдруг что.

Человек в черном сбавил шаг и размеренно приблизился к парню в широченных джинсах, поло с капюшоном и толстенной золотой цепи, на которой болтался сияющий логотип доллара.

– Ты, н-на, покойник, н-на! – растопыренные пальцы при каждом «н-на» пресильно толкнули незнакомца в плечи. – Ты мне чуть тачку не угробил, чепушило опущенное! Я щас тебя буду…

Неизвестно, что разгневанный автолюбитель собирался посулить, ибо кисть высокого человека метнулась между поднятых рук любителя гангста-рэпа, ухватив за цепь прямо под горлом. Резкий поворот сжал золотые звенья вокруг шеи, сбив крик на хрип.

– Заткнись. В машину, – рука, скрытая черной тканью, казалось, имеет мощь гидравлического пресса, потому что спортивный паренек весом хорошо за восемьдесят кило влетел по ее воле в салон, как пушинка.

Человек одним движением запрыгнул на капот, прошелся по его красной лакированной поверхности и щелкнул каблуками об асфальт с другой стороны. Хлопнула пассажирская дверь. В бой кинулся верный друг водителя.

– Еба… – матерщина не успела слететь с его уст.

Верзила в черном вбил указательный и средний пальцы в его ноздри и поволок к ограждению, через которое и перекинул, напутствовав:

– Тебе сегодня везет.

После он занял пассажирское место, закрыл дверь и повернулся к двум молодым людям в задней части салона. Они яростно матерились и уже совсем были готовы перейти к насилию, но то, что они увидели под полями шляпы, заставило их в долю мгновения сбиться на совсем иной лад. Глаза человека в черном были настолько неправильными, что ни один из них не сумел бы описать, что именно их так напугало.

Но они испугались.

Год спустя один пассажир, откликавшийся на имя Майк, которое он гордо называл «позывным», приземлится в больнице имени Кащенко, потому что весь год не мог нормально спать. Стоило смежить веки, как во тьме открывались те самые нечеловеческие глаза.

Второй имел куда более крепкие нервы. Но через десять лет, будучи тридцатипятилетним отцом семейства, он смотрел передачу о насекомых со своим сыном. Внезапно он подскочил на диване и принялся, задыхаясь, надсадно орать:

– Это его! Это его! Тот чувак в шляпе! Это он!

Скорая увезла его в больницу с инфарктом, а родные так никогда и не узнали, о чем кричал отец. Ни кто «он», ни что «его». Пока доктор колдовал над хрипевшим на диване мужчиной, всю сорокадвухдюймовую телевизионную диагональ занимали замершие по велению кнопки «пауза» безжалостные глаза паука каракурта.

Но это дело далекого будущего. В ту ночь человек в черном повернулся и спросил:

– Желаете прокатиться? – ответом стал двойной стук дверей и топот удаляющихся шагов. – Заводи и поехали.

– Ку-у-уда? – заикаясь, спросил хозяин авто.

– Не тревожься, я знаю дорогу, – ответил высокий человек.

Три сотни лошадей, укрытых под капотом «Альфа-Ромео», несли черного человека по стремительно пустеющим улицам к одному парку на северо-западе. Над рулевым колесом виднелось лицо, все меньше и меньше отражавшее тревогу и какие-либо вообще эмоции. Когда итальянские колеса накручивали километры проспекта Обуховской обороны, парень, любивший нарушать правила и драться в клубах, перестал существовать.

В эти минуты все люди, переставшие существовать, замерли. Они в момент перестали брести, волочить ноги, шагать или догонять перепуганных горожан, коим не повезло очутиться на их дороге. Им более не было дела до жизней, которые должны были перестать существовать, проглоченные мерцающей неопределенностью. Они словно вслушивались в ночь.

И ночь приказала.

И они повиновались, разом направив все ускоряющиеся шаги к единому невидимому центру.

– Ты, в натуре, офонарел, дед! – прошипел капитан Быхов, указывая на распростертое у ног Понтекорво тело. – Если ты думаешь, что это тебе сойдет с рук и мы будем…

– Завали, Слава!!! – рявкнул Бецкий, подскакивая к сумке с оружием.

Взвизгнула молния, а пиджак инквизитора полетел наземь.

– Ты тоже?! Что вы оба вообще?! Какого?..

– Хватай оружие, капитан! Это приказ! Быстро! Пошевеливайся, Слава! – Владислав Аркадьевич Бецкий выдергивал из недр баула смертоносное железо.

– Мне кажется, что… – сказал так еще и не разобравшийся Быхов, но напарник его перебил.

– Мне кажется, что мы здорово попали! – майор вонзил в кобуру под мышкой пистолет, накинул пиджак и взялся за ремень дробовика.

– Стрелять надо в голову и в сердце. Неплохо перебить хребет. Пока оно может двигаться, оно смертельно опасно, – сказал художник, выходя на дорожку. – Цельтесь точнее.

– Да в кого?! – Быхов все еще не догонял ситуацию, но, так как ситуация неумолимо догоняла его, капитан бросился к сумке, скинул пиджак и захлестнул на себе сбрую.

– В них, – просто ответил Понтекорво и поднял шпагу, поворачиваясь к выходу на проспект.

Через калитку бежали двое.

Мужчина лет пятидесяти в спортивных штанах, босой и обнаженный сверху. Стопы его были искровянены об асфальт, а лицо перекошено ударом обо что-то твердое, будто его вдумчиво приложили о камень. Впрочем, весьма болезненные в любом другом случае раны его ни сколько не тревожили. Женщина, а точнее девушка, встретила финал своей жизни на пробежке, о чем говорили стильная спортивная одежда, кроссовки и волосы, убранные в хвост. Теперь ее заливала кровь из разорванной сонной артерии, а в руках покачивался подобранный где-то арматурный прут.

Старик заступил им дорогу.

Шпага с нежданной силой отбила в сторону железяку, которой спортсменка собралась приголубить художника по черепу, а потом клинок дважды вонзился: в глаз и в грудь – глубоко, заставив мертвую девушку выронить оружие и остановиться. Заняла схватка не более секунды, но этого хватило, чтобы мужчина забежал со стороны и попытался схватить деда.

Тот жестко встретил атаку ударом стального навершия в висок, а потом, шагнув назад, размашистым ударом перечеркнул шею существа, видимо, разрубив хребет.

Лес позади, казалось, колыхнулся.

Из-за деревьев к пруду выскакивали странные и страшные фигуры. Часть несла на себе ужасающие раны, большинство явно летальные. Другие выглядели совершенно нетронутыми. Но глаза их были одинаково мертвы и одинаково обещали убивать. Одетые в костюмы и толстовки, платья и футболки, окровавленные, грязные или вовсе незапачканные существа, ибо язык более не поворачивался назвать их людьми, неслись вдоль берега, издавая общий заунывный стон. Их было много, может быть, два десятка.

– Мертвый полицейский вряд ли сегодня кого-то удивит, – сказал Бецкий, поднял дробовик и выстрелил.

Картечный сноп, разогнанный страшной мощью патрона «магнум», лишил ближайшее тело верхушки черепа. Солидный господин в костюме и при галстуке, тащивший в каждой руке по обломку кирпича, упал. Но выбитый прочь мозг не лишил монстра жизни или того подобия жизни, которая заставляла его двигаться. Оно заворочалось, встало на четвереньки и поползло, тряся остатками головы.

– Слава, блядь, включайся! – заорал Бецкий и снова выстрелил.

Капитан Быхов, белее белой ночи, все же справился с собой и даже закинул через плечо заметно полегчавшую сумку, благо длина ручек позволяла. Второй «Бенелли» загрохотал, раз за разом плюясь огнем и свинцом.

Чекист стрелял отлично, не давая промахов. И это вселяло иллюзию надежды. Арифметика же надежд не оставляла. Чтобы качественно затормозить одного монстра, требовалось минимум два точных попадания. А значит, емкости магазинов в дробовиках на всех не хватит. Что перезарядиться не дадут, сомнений не было. Зато были сомнения в эффективности пистолетов против такой волны атакующих.

– Уходим, майор! Или нас просто порвут! К машине!

Однако выполнить здравую рекомендацию было совсем непросто.

Через калитку, через кованые пики забора лезли все новые фигуры, отрезая путь к бегству. Шпага, направляемая художником, уложила еще двоих, но существ было слишком много.

– Все разом, Быхов! На проход! Дед, прикрывай!!! – Бецкий отстранил художника и скорым шагом пошел через кусты, непрерывно паля.

Инквизиторы следовали уступом – впереди майор, позади капитан. Полуавтоматические дробовики позволяли вести почти постоянный огонь. Вот только в магазине Бецкого оставалось два выстрела, а у Быхова – три. Тем не менее восемнадцать с половиной миллиметров в упор – это аргумент. Картечь буквально сносила существа с ног и, даже не убив, так серьезно калечила, что непосредственной угрозы подранки не представляли.

Наконец, ружье Бецкого повисло на тактическом ремне, а руки его процвели пистолетным огнем. Последний раз долбануло «Бенелли» капитана, разнеся голову интеллигентного вида тетеньке в деловом костюме с огромным ножом для мяса в кулаке. Быхов тоже дернул из кобуры «Глок» и приготовился стрелять, краем глаза подметив, что художник идет сзади, как привязанный. Выверенные удары шпаги приканчивали недостреленных. Последней слегла безголовая дама, которой отсутствие верхней части черепа не мешало, пошатываясь, слепо тыкать ножом во все стороны.

Клинок старика взлетел косой молнией снизу и рассек сухожилия на ее правой руке, после чего нож вывалился из бессильных пальцев. Укол в сердце, второй – в центр живота на всю глубину, где острие, видимо, рассекло позвоночник. Нелепая фигура рухнула на асфальт.

Да-да, на асфальт – они вырвались из парка.

И если не тормозить… пожалуй, что и спаслись. До машины две дюжины шагов. Проспект вновь пуст, если не считать кучи искореженных тел, часть коих все еще силилась встать.

Существа, выбежавшие из парка, которых не скосили выстрелы и шпага, слишком отстали.

Поняв диспозицию, вся троица перешла на спринтерский бег, даже художник, чьи седины не предполагали подобную прыть. На заднее сиденье полетела сумка с патронами, а за ней в салон нырнул Понтекорво. Быхов метнулся к передней двери и буквально зашвырнул себя внутрь авто. Длинноногий Бецкий перекатился через капот, грохотнув дробовиком о железо, рванул водительскую дверцу на себя и… замер, наставив пистолет куда-то вперед.

Капитан поднял глаза и разглядел человека, буквально соткавшегося из ночных сумерек всего в полусотне шагов от машины. Сперва капитану помстилось, что он весь черный, но потом через адреналиновую пелену пришло осознание, что это всего лишь черный костюм и черная шляпа. И не соткался он, а перелез через забор со стороны парка. Личность его, оснащенная головой, полным комплектом рук и ног, дышала опасностью. Рядом с ним даже бухгалтерша, бредущая по улице без головы, представлялась не более чем жалкой попыткой косплея на тему живых мертвецов.

Черный человек просто шел по тротуару, широко вышагивая, отмахивая длиннющими руками, как на параде. Но каждый шаг его, что пожирал расстояние до «Форда», пожирал и капитанское самообладание. Быхову все сильнее хотелось выскочить наружу и палить в черного, пока затвор не встанет на задержку. Или выскочить и броситься на него с дробовиком, как с дубиной. Или выскочить и бежать, сломя голову. Или просто завыть от ужаса, сидя на тротуаре, обхватив голову руками. Только бы не видеть приближающуюся даже не смерть, а нечто неизмеримо худшее.

Выдернул его из подступающего безумия командный крик Понтекорво.

Художник привстал, наваливаясь на водительское сиденье, поймал пиджачный подол в кулак и теперь тянул Бецкого внутрь салона.

– Майор, майор, не стрелять! Быстро заводи машину! Пистолет не поможет! Не сейчас! Быстро заводи машину! Уезжаем! Сейчас же! Не стрелять!

Инквизитор внял, хотя его накрыло не хуже Быхова чуть ранее, пусть и по-своему. Бецкий внезапно ощутил лютое желание убивать. Сперва этого – в черном, что так ладно разместился в прицеле «Глока». А потом…

Но не было никакого потом, потому что пришел голос испанца, а может, итальянца, а может, черт знает кого еще. Майор махнул в машину и рванул ее с места. С верещанием шин и надсадным ревом мотора, выведенного на максимальные обороты.

Инстинкт заставил Бецкого крутануть баранку так, чтобы черная фигура осталась далеко по левую руку – «Форд» пересек двойную сплошную линию и секунд десять несся по встречке. Лишь тогда инквизитор вернул его на положенную законом полосу, позволив себе, наконец, вздохнуть.

– Мать твою! Что это было?!

– Да, блядь, мне тоже интересно! Что это было?! – простонал Быхов, никогда не испытывавший такого страха.

Старик, имевший, прямо скажем, много вариантов ответа на столь неопределенный вопрос, понял товарищей верно.

– Это Тень Хозяина. Убийца. Меч в его руке. Оборотень. Я говорил о нем всего час назад.

– Какого, на хрен, хозяина?! – Бецкий яростно погонял машину, выжимая из двигателя все его лошадиные силы.

– Сейчас это не имеет значения. Я знал, что он будет действовать быстро, но не мог даже предположить насколько. Я не ожидал, что он явится к нам навстречу лично и так скоро. Теперь Тень в одном шаге от антиквара, в одном шаге от воссоединения с книгой. Мы должны спешить, и вы совершенно правы, что так быстро едете. Только это сейчас важно.

Дорожные огни сливались за окнами в текущую реку огня. Шоссе буквально улетало под бампер «Форда». Встречный поток воздуха был так напорист, что заставлял машину дрожать, невзирая на ее зализанные обводы.

Художник удовлетворенно кивнул, коснувшись плеча Быхова.

– Господин ротмистр, благоволите зарядить ружья заново. Я готов помочь, но боюсь, что не умею. Могу лишь подносить патроны, если вы укажете на подходящие вам.

– А?! – непонимающе спросил инквизитор.

– Ружья могут вам пригодиться, причем совсем скоро.

Но ружья не пригодились, а нескучная дорога к антиквару подошла к концу. «Форд» перескочил через Поклонную гору, въехав к Озеркам. Район встретил товарищей на удивление дружелюбно. Здесь опять катались машины, пусть редкие, а на тротуарах ходили люди. Обычные горожане. Живые. Даже пару велосипедистов удалось засечь.

И вот авто, скинув за ненадобностью почти всю скорость, уже заворочалось во дворе дома 113 ночной неустроенной птицей.

Парадный подъезд, перед которым давеча бились с зеленым змием представители местной интеллигенции, пустовал. Поле брани было прибрано – ни бутылок не валялось, ни оберток, ни россыпей семечковой лузги. Лишь горку мусора в урне венчала жменя свежих хабариков.

Бецкий остановил «Форд» подле дорожки к парадному, въехав правой парой колес на поребрик. Инквизиторы переглянулись, разом уставившись на дробовики. Немой вопрос – яснее ясного: выстрел из двенадцатого калибра на лестничном марше примерно равен по уровню скрытности ядерной бомбе. Одно дело учинить канонаду в парке, где нет никого, кроме дубов и монстров, совсем иное – постановка на уши девяти этажей разом.

Капитан молча извлек пистолет и так же молча сунул его обратно – в кобуру под мышкой.

Пантомима вышла прозрачней некуда.

Десять-шестнадцать бабахает не так люто, как восемнадцать и пять, но разница косметическая.

Майор вздохнув, полез из салона. Полез и его напарник, а последним – художник, чья шпага благопристойно покоилась в тросточке. Не скажешь, что дедушка четверть часа тому своеручно нашинковал человек за полдюжины. Летняя льняная пара, пусть потертая, в полном порядке, дырчатые ботинки без пятнышка. Даже дурацкая шляпа с сеткой на боках тульи не помялась.

Быхов поймал себя на мысли, что антиквар будет дурак, не открой он торговлю такими вот нелепыми шляпами, вышедшими из моды, когда «Битлз» первый раз взвыли It been a hard day’s night. Думка была признана несвоевременной и решительно отринута. Вместо этого капитан сосредоточился на том, как бы понезаметнее расположить длиннющее весло «Бенелли» вдоль ноги.

Окошки-то в доме горят.

А за каждым окошком может крыться внимательная бабка, стерегущая бессонницу и непорядок на территории. Например, два мужика с чем-то, похожим на ружья, – отличный повод накрутить номер милиции, раз уж все равно не спится.

Общаться с представителями смежного ведомства не хотелось. Поэтому дорожку до дверей преодолели дробной рысью. Оказавшись под козырьком, чекисты взяли оружие наизготовку, а здоровенный Бецкий просто дернул дверь на себя, так что магнит с жалобным звоном поддался. Створка распахнулась, и два дробовика уставили стволы в проем.

– Позвольте мне… – сказал дед, протискиваясь вперед, а клинок, прошелестев, показался в свете тусклого лестничного фонаря. – Все же лучше, буде такая возможность, не стрелять – шумно. Меч куда тише.

– Прикрываем, – кивнул Бецкий, пропустив художника.

Тройка вошла в дом. Понтекорво первым; сбоку, отстав на полшага, – высокий майор. Со спины – Быхов, который поднимался боком, нацелив ружье назад. И никого более не беспокоила перспектива столкнуться с гражданином, который вознамерился внезапно вынести ведро. Ибо лучше светить удостоверениями перед ночным обитателем дома и плести ему с три короба, чем оказаться нос к носу с другим обитателем ночи при неизготовленном оружии.

Впрочем, лестница была пуста. Мусоропровод мирно пованивал, а из какой-то квартиры доносились приглушенные унца-унца противоречивой молодежной эстрады. Инквизиторы, ведомые вроде как потомком испанских коммунистов, поднялись на нужный этаж.

– Какой номер? – еле слышно прошипел Бецкий.

– Полсотни седьмой, – по авиационному ответил Быхов.

– Точно?

– Да я что, совсем, хату запомнить не могу?

– Тогда звони.

Капитан, опустив дробовик, подкрался к двери и наставил палец в кнопку звонка. Нутро квартиры просверлила электрическая трель. А потом еще одна. Когда капитан прицелился звонить вновь, за створкой зашаркало. Лязгнули запоры, и, без обязательного в эти тревожные годы «кто там», дверь отворилась.

Быхов не мог видеть того, кто стоит за косяком. Но судя по тому, что Бецкий опустил дробовик и облегченно выдохнул, это был антиквар.

Секундное молчание и:

– Охренеть! Гражданин Ровный, вы не ранены? – спросил майор.

Ровный был не ранен. Крови пролилось много, но она была не его.

В антикваровом обиталище лежал труп, зажав саблю в мертвой руке. Бецкий только крякнул. Быхов сильно зачесал затылок, ибо у него под ногами валялась готовая проблема, ведь мертвое тело в квартире – это всегда проблема. Особенно если оно выглядит чисто шашлыком, который только что сняли с шампура.

– Это ты его, Ровный? – майор тоже принялся почесывать голову.

Вопрос, надо признать, дурацкий – как будто имелось много вариантов. Понтекорво мыслил практичнее.

– Давно? – он потряс шпагой, указывая на мертвеца. – Давно, я вас спрашиваю?!

Старик заметно волновался. И, поняв, что антиквар крепко в ступоре, подскочил к покойнику, занося клинок на укол.

– Сейчас поднимется! И… – Понтекорво медленно взял оружие на отлет, присев у тела, которое ощупал и даже вроде бы обстучал. – Нет, не встанет. Странно, ведь мозг и позвоночник целы.

Дед выпрямился и внимательно оглядел Кирилла с головы до пят. Посмотрели на него и чекисты, до сей поры уделявшие его обличью не более внимания, чем мебели. Лишь теперь все трое разглядели, что антиквар вооружен. Прямо в соответствии с профессией – старинной шпагой с необычайно широким клинком.

– Ну, я даже не знаю, – начал было Бецкий.

– А я, наверное, знаю! – закончил за него старик, успевший уже превратить собственное оружие в трость.

Он подошел к Кириллу, потянувшись к его шпаге.

– Вы позволите?

Ровный, все еще не проронив ни слова, отдал древний кусок стали художнику. Тот оттер клинок от крови о брючину мертвеца так бесцеремонно, будто давно привык чистить оружие об одежду заколотых врагов, будто не было в этом ничего особенного или, тем паче, предосудительного. Понтекорво провел плоскость шпаги перед глазами и улыбнулся, как при встрече с потерянным другом.

– Давно, очень давно я не видел этого меча! – сообщил он. – Эфес чужой, а клинок, клинок все тот же!

– Меча? Давно? – соизволил разлепить губы антиквар, после чего по комнате поплыли коньячные ароматы.

– Именно, господа! Перед вами часть нашей истории, которую я, признаться, не ждал увидеть.

– Какой еще истории? – Ровный на глазах приходил в себя.

– Той, господин антиквар, в которую вас втянула судьба. Пока скажу одну вещь и спрошу еще об одной вещи. Доброе попадание этим мечом смертельно для существ, подобных…

подобных почившему Дмитрию Богуславу, каким его застали вы и вы, – кивок в сторону Ровного и чекистов. – Это раз. И два: откуда он у вас, молодой человек?

– Леша Бронштейн принес на экспертизу. Вот только что, может, час назад. Или два.

– Не имею чести знать милейшего господина Бронштейна, но он оказал нам услугу. Это, определенно, знак. Оружие, потерянное так давно, что я и сосчитать не могу; книга, увезенная из проклятого города; ключ, который проведет нас на ту сторону. Все детали головоломки встали на места. Это значит, что нам пора в путь, – художник прикрыл на миг глаза и закончил невесть какую понятную речь. – Не хватает только воина. Но разве когда-то хватало воинов?

По квартире зазмеилась тишина, прерванная, наконец, протестующим голосом антиквара.

– Какой ключ, какой знак, какой, в домонгольскую жопу, путь?! Что вообще происходит?! Я только что Мишу убил! А Миша убил свою жену и едва не убил меня! У меня теперь один путь – в участок! В полицию! В ментовку! В мусарню, если вам так понятнее!

– Вас чудо спасло! – пояснил старик. – Истинное чудо! Вам, всем нам невероятно повезло, что Тень не пришла сюда лично еще раз, погнавшись за книгой! Но даже чудо не сумеет спасти ни вас, ни весь город через сутки! Господа из конторы, подтвердите мои слова, уже сегодня на улицах десятки таких вот богуславов, что едва не отправил вас на тот свет. И они убивают, превращая жертвы в себе подобных. Убивают прямо сейчас! Им и их хозяину нужна книга и теперь еще и лично вы, господин антиквар. Вы слишком много прочли, пока далеко не все, но вы пропитались той старой историей, вы теперь ее часть, ключевая часть, вы – ключ. И вам необходимо унести книгу туда, где все началось! Немедленно! Ибо сейчас вы можете спасти город или погубить!

– Куда? Где все началось? Я ничего не понимаю! – жалобно воскликнул Ровный, всплеснув руками.

– Все вы отлично понимаете! – отрезал старик. – Вы единственный, кто прочел большую часть бургундских бумаг – той самой книги. И вы отлично знаете, куда шел рыцарь и его спутники – в пропавший Сен-Клер! Теперь лишь вы можете войти туда и провести туда нас, чтобы вернуть все части истории в одно место. Это единственный способ обратить все вспять, или Тень ее падет на вас, и это будет хуже смерти!

– Позвольте, Сен-Клер – это в Бельгии!

– Я знаю, юноша. Нам надо в Бельгию. Сейчас же. А по дороге вы закончите читать книгу, ведь она ждет нас у парадного – в машине. Повторяю, нам пора в путь.

– Э-э-э, можно два слова? – Быхов поднял руку, как ученик на уроке. – Или даже три. Бельгия далековато. Не знаю, как у вас, но у меня нет визы, нет заграничного паспорта, даже денег с собой почти нет. И как вы полагаете туда, э? Самолетом? Со всеми этими шпагами? Гарантирую, что возникнут вопросы. Точно так же, как к старинной книге без единого документа, удостоверяющего право на вывоз. Это ж контрабанда!

Старик ответил без промедления.

– Самолет, поезд, корабль воспрещаются. Если в замкнутое помещение проникнет тот человек, с которым вы познакомились на Большом Сампсониевском, нас не спасет никто, дело будет провалено. Ехать придется экипажем. Полагаю, лучше всего подойдет машина господина Ровного – она большая, удобная и проходимая. А о визах не беспокойтесь. Как вы могли заметить, я умею убеждать, – и Понтекорво опять улыбнулся. – Нам следует собираться.

– В первую очередь нам следует затереть кровь содовым раствором и убрать труп, – мрачно заметил Бецкий, положив руку на тылье приклада – дробовик по прежнему висел на тактическом ремне. – Провоняет все так, что соседи завтра вызовут полицию. А Кириллу неплохо бы вернуться домой и не сесть в тюрьму за убийство. Такая моя политика.

– Слава, ты что, реально собрался с этим… этими… – недоуменно промямлил капитан.

– Святослав Александрович, мы присягу давали. И нам бы не худо ее исполнить. Если тебе мало того, что мы видели сегодня, то мне вполне достаточно. Есть шанс всю эту шнягу прекратить? Очень хорошо. Для этого надо в Бельгию? В конце концов, не в Антарктиду.

– А как насчет у меня поинтересоваться? – Ровный только руками развел.

– У вас нет выбора, господин антиквар, – ответил художник. – Прискорбно, но вас его лишили. Кстати, какой суммой наличных в иностранной валюте вы располагаете?

Через полчаса «Паджеро» уносил четверых спутников по направлению к Нарве.

Тело несчастного Миши Пивника, запакованное в слои пупырчатой пленки и перемотанное скотчем, нашло пристанище в лесу на обочине одной проселочной дороги неподалеку от Кингисеппа.

Товарищам предстояла дальняя дорога, и только художник был уверен в счастливом прохождении таможен.

Бецкий вел машину и курил.

Быхов, накурившись до мокрого кашля, дремал, приклеенный исполнительной челкой к окну.

Понтекорво смотрел вдаль, а может, внутрь себя.

Антиквар, устроившись на заднем сиденье, шелестел страницами недочитанных бургундских бумаг, то и дело сверяясь со словарем в собственном телефоне.

А в багажнике тихо позвякивали меч и сабля, наверное, общались о давно минувших битвах на неведомой стальной лингве.

Кто я?

Опять этот проклятый вопрос и мгновенная вспышка боли.

Боли я не боюсь, это бессмысленно. Зачем бояться того, что все равно вернется, раз за разом, тысячи раз. Да и может ли испытывать боль тень на земле, тень на стене, тень над зыбкой свинцовой водой? Оказывается, может.

Я, если можно сказать «я» о том, что давно утрачено, я – высокий худой человек. И я брожу над этими свинцовыми волнами, которые несет река, приютившая на своих берегах каменный город. Город наполнен жизнями, которые я вынужден забирать, отправляя в то сияющее, мерцающее, разбитое в осколки нечто, заменяющее мне разум, мою собственную жизнь, мою суть.

Я мерцаю вместе с этой сияющей неопределенностью, как один из ее мельчайших осколков, мгновенный и бессильный блик, который отчего-то не гаснет, хотя должен был давным-давно.

А они гаснут.

Жизни, которые я вынужден забирать.

Но отчего не погас я, влившись в общий хаос этой невероятной силы?

Наверное, я ей нужен в облике высокого худого человека, который бродит, смотрит и ищет. Откуда-то я знаю, что должен найти часть мерцающей неопределенности. Важную часть, украденную когда-то, украденную… когда я еще не был тенью?

Боль.

Швейцарский мизерикорд в черепе.

Украденную мной?

Боль.

Украденную с моей помощью?

Вновь меня буравит и режет безжалостный кинжал.

Эту часть необходимо вернуть. А еще забрать одну жизнь, которая внезапно стала частью того нечто, что мерцает, мечется и ждет. Я был рядом с этой жизнью, но тогда она не представляла угрозы, а ныне представляет. Потому что стала таким же маленьким, но не гаснущим осколком неопределенности, каким являюсь я.

Вторжение.

Я вижу его, и оно его видит.

Это старик. Дряхлая жизнь, перешагнувшая все отпущенные сроки, но не гаснущая. Когда-то мы были знакомы? Это он украл важную часть оно? Или все-таки я?

Боль.

Боль утраты. Все эти маленькие осколки, что сияют и не гаснут, уходят, удаляются от меня, ускользнув, как песок сквозь пальцы. А ведь я был так близко. Значит, теперь настало время искупления, я должен следовать за ними. Догнать, найти, пресечь.

Что делать с теми, кого я швырнул в сияющую неопределенность?

Бросить, это всего лишь огоньки над болотом, вот они есть, а вот их нет. Вокруг много жизней, я всегда могу найти новых слуг. А пока мне пора. Пора покинуть город на гранитных берегах, который я мог бы полюбить, будь внутри высокого худого человека этот я.

Но ведь я – лишь тень.

Занималась заря.

Короткая белая ночь подошла к концу.

Кошмарные фигуры живых, но потерявших себя людей, кошмарные фигуры людей не живых, что бежали, ползли, брели и переставляли ноги к единому невидимому центру где-то на северо-западе, остановились. Замерли. Второй раз за такую короткую ночь, которая казалась бесконечной.

Все они подняли лица к небу.

Окровавленные, изуродованные смертью, иссиня-бледные и бледно-синие.

И спустя миг над улицами понесся долгий тоскливый стон.

Это слуги горевали о покинувшей их силе, о том, что хозяин бросил их, оставив на произвол судьбы их лишенные собственного сознания тела.

Через минуту или четверть часа, а может, час все они превратились в бессмысленно дергающиеся марионетки, бредущие без всякой цели. И только в мертвых глазах отражалось единственное, что не покинуло их, – неукротимая жажда крови.