С улицы раздались какие-то крики и шум. Дверь в трапезную с треском распахнулась, едва не сорвавшись с петель, хоть и мощные то были петли. В залу ворвался давешний монашек-писарь, лишившийся где-то своей книги и чернильницы. Он в заляпанной грязью рясе промчался вдоль стола шагов пять и упал прямиком в разноцветный витражный отсвет на полу.

– Отец Бернар! Там… – он приподнялся на одной руке и, все так же выкрикивая имя аббата, другой тыкал в сторону площади. – Там! Та-а-ам!

– А ну, цыц, Бержуан! – проревел аббат, вскочив со своего места так энергично, что сидевший по левую руку прево едва не рухнул со стула. – Что там?! Говори толком! Что это за шум?! Что вы устроили, сукины дети, в моем аббатстве?!

– Там! Отец Амадей! Староста! Его! Вот!!! – содержательный доклад монашек закончил, проведя большим пальцем по горлу.

И только тут до многих собравшихся дошло, что ряса его не в грязи, а в крови.

– Там человек с мечом! И меня вот! Почти! – провыл Бержуан.

Первым отреагировал Филипп. Он отшвырнул свое кресло, в два прыжка достиг сундуков у стены, где ухватился за собственный большой меч. Еще через миг молодой рыцарь уже выбегал в распахнутую дверь трапезной. Только потом опомнились все остальные, принявшись за то, что обычно бывает в подобные моменты, когда сытая одурь и плавность беседы сменяется неожиданно черт знает чем. А именно: бегать, натыкаться друг на друга, забористо матерясь.

Уго прыгнул через стол, чтобы забрать меч, и споткнулся о Жерара, который тоже бежал к сундукам, – оба растянулись на полу, причем Синклер наступил молодому бургунд-цу сапогом на левую руку, поскользнулся и прилег рядом. Толстый Петроний, огибая стол с неожиданной для такого телосложения прытью, оказался вполне ожидаемо неуклюж и все-таки свалил с кресла старого прево, причем вместе с креслом. Когда мечущиеся люди поднялись и похватали оружие, случилась сутолока в дверях, что были неспособны вместить всех желающих покинуть помещение.

По большому везению или благодаря заступничеству святой Монегунды, никто не напоролся на обнаженную сталь, а ее хватало.

Когда собрание покинуло трапезную, под грозные вопли аббата, который потрясал посохом, зачем-то восклицая «вашу мать, Рах, Рах vobiscum», в зале остался лишь Жоффруа ван Виррей де Ла-Тур старший, силившийся подняться из лужи пива.

Если сцена в трапезной вышла нелепой, то происходящее на площади оказалось страшным.

На площади, где не осталось ни одного монаха или послушника, разбежавшихся кто куда, лежали три тела.

Одно из них принадлежало отцу старосте с почти начисто перерезанной шеей. Другое, судя по черной бенедиктинской рясе, другому брату с неустановленным именем. Третье, одетое в черные чулки, безрукавный жак и когда-то белую камизу, сжимало в мертвых руках корд. То, что корда ему никогда больше не поднять, ясно говорил разрубленный до нижней челюсти череп. Скорее всего, это был паж, уж очень тщедушным было сложение для кого-то из лучников, жандармов или головорезов Петрония.

Над телами высился Филипп, широко расставив напружиненные ноги, а над его головой сверкал воздетый клинок. В воздухе плыли остатки стального перезвона, ведь оружие, судя по всему, уже начало свою песню.

Напротив покачивалась странная фигура. Низкий широкоплечий тип в рваном поддоспешном дублете с пришитыми к нему ржавыми кусками кольчуги, чулках и высоких кавалерийских сапогах, перемазанных грязью и дерьмом. Голову он отчего-то держал склоненной на бок, а в руках его трепетал ржавый меч, не уступавший размерами Филиппову.

Отец аббат, выскочивший на крыльцо трапезной последним, с непонятным спокойствием подумал, что солнце уж очень яркое, а духота и чернеющие на горизонте тучи обещают скорый дождь. Воздух пах ладаном, смирной, липовым цветом и кровью.

– Стой, дурак, надо вместе! – заорал, надсаживаясь, немец и бросился к месту схватки.

За ним устремились все остальные, но отец Бернар в новообретенной отстраненности понял: не успеют. Слишком близко стояли дерущиеся, слишком длинными оказались те две дюжины туазов, что отделяли примерный центр площади от ступеней трапезной.

Грязная фигура, нелепо дергаясь, шагнула вперед, а ржавая, иззубренная полоса стали со свистом рухнула туда, где стоял бургундец. Словно молния сверкнула, и плоскость меча де Лалена ударила в плоскость вражеского оружия, доворот, шаг навстречу – и Филипп погрузил граненый пассаусский клинок в грудь неприятеля.

Все закончилось быстрее, чем затих крик де Ламье.

Точнее, так показалось отцу Бернару, совсем неопытному в таких делах.

Если быть совсем точным, показалось, что все кончено.

Грязный человек должен был упасть замертво, ведь бургундец проколол тому легкое и, скорее всего, рассек аорту, уж в этом-то аббат был уверен, ведь когда-то он обучался врачебному искусству. Но вместо этого, все так же конвульсивно дергаясь, странный человек с силой рванул меч, норовя подсечь бургундца поперек живота, снизу вверх, ровно из той позиции, куда Филипп верхним батманом сбил его оружие. Этот маневр не удался, ибо позубренная сталь столкнулась с широкой гардой. И тогда человек шагнул вперед, еще глубже вонзив в себя клинок, так что острие вышло из спины.

А потом, выпустив рукоять, с сокрушительной силой саданул Филиппа в скулу.

Молодой бургундец, отлетев на шаг, растянулся на каменной вымостке площади. Меч его остался торчать из груди грязного человека.

И он пошел вслед, поднимая свое жуткое орудие.

В следующий миг ржавый меч зазвенел по мостовой.

Де Ламье одним ударом перерубил вооруженную руку, которая повисла то ли на куске кожи, то ли на остатках дублета. Вторым движением германец подсек его под колени, а третьим – донес плечо гарды до вражеского горла, сбив грязного человека с ног.

Большой меч взлетал и падал еще раз пять или шесть. Немец рычал что-то, продолжая кромсать дергающееся тело. Остановился, замер на мгновение и вновь обрушил град ударов, превратив лежащего неприятеля в груду мяса.

– Все-все-все!!! Прекрати, ты лезвие потупишь о камни!!! – крикнул итальянец, придержав Уго за плечо.

– Сука! – выдохнул германец. – Как таракан, никак не сдохнет! Вот пидор живучий!

– Кто?

– Кто это?

– Да что происходит?

Так или примерно так гомонили добежавшие до места схватки товарищи.

– Как кто? Это говнюк, мерзавец и убийца Вилли Хренодуй, мать его! Надо было не вешать, а отпилить башку прямо там – в деревне!

– Как он выбрался из петли??? – потрясенно спросил Жерар.

– Это, как раз, не большой фокус, – ответил Петроний, хмыкнув и пряча в ножны тесак. – Веревка порвалась, а этого гада не додушила. Скорее всего, так. Упал с дерева, полежал, продышался, поймал лошадь и поехал по следу – мстить. Благо это не трудно, мы же совсем не прятались.

– А все же ему досталось, смотри, как шея свернута. Это вы, сир де Ламье, его гардой приложили? – произнес Синклер, который выглядел слегка смущенным, что не успел к драке.

– Нет, так и было. Это его на суку перекособочило, черт дери, жаль, не насмерть, – Уго плюнул на тело и пнул его сапогом, а потом с руганью принялся оттирать перепачканный носок.

– Вы бы хоть поинтересовались, здоров ли обожаемый шеф, – раздался сзади слегка хриплый голос Филиппа. – Нашему пареньку крепко досталось?

– Ваш паренек уже у Богоматери под левой грудью. Череп надвое, – доложил Петроний и неуместно захихикал.

– Вот дерьмо. Вот дерьмо! – Филипп застонал, лаская скулу, на которой наливался знатный синяк. – Это ж Годдард, паж Жиля де Водемона! Тоже из Лотарингии. Два земляка – и это трех дней не прошло. Дерьмо!!!

Филипп поднял руку, пресекая набиравшее обороты обсуждение.

– Слушать меня! Слушать, я сказал! – глаза его поднялись к солнцу. – Сейчас за полдень. Считаю, что мы достаточно отдохнули. Поэтому набрать провианта, свежей воды и фуража. Собираться. Седлать коней – и выезжаем. Через час. Чтобы через час все, кому надо посрать и поссать, посрали, поссали и сидели в седлах! Я в пути к этому проклятому месту больше ни дня не потрачу. Хватит. К вечеру будем в Сен-Клере. И никаких возражений!

Возражения, конечно, последовали со стороны друга Жерара.

– Филипп, то есть шеф, то есть ваша милость! Сейчас через час дождь ливанет! И мы под дождем по темноте, нормально не отдохнув?..

– Дождь – это хорошо! – отрезал Филипп. – Так нас труднее заметить. Поедем с боевым охранением и разведкой. Считайте, что мы на войне! Мы при Монлери не потеряли ни одного человека, а тут? Прямо в Брюгге раненый! Пьер погиб на переправе! Жиль – в деревушке этой занюханной! Теперь Годдард! Четверо меньше чем за шесть дней! Если это не боевые потери, тогда я не знаю, что такое боевые потери!

И мне это надоело! Ишь, собрались на прогулку! Хороша прогулка! Приказываю сбор! Все!!!

Уго одобрительно хмыкнул.

Жерар протяжно застонал.

А когда все разошлись, на площади остались три тела, отец Бернар и испанец.

Последний, пригладив седую бороду, обратился к аббату.

– Почему нет крови?

– Нет крови? – опешил тот, ибо, на его взгляд, крови хватало с большим избытком.

– Вот этого, – кивок на труп в грязной одежде, – изрубили на куски. А крови нет. Вы же, как я понимаю, когда-то начинали учиться на врача. Должны знать, что так не бывает.

– Что вы хотите сказать, сир, э-э-э?

– Et expˆecto resurrectiˆonem mortuˆorum, - невпопад ответил испанец. – И я не сир. Зовите меня просто Гектор.

– Еt vi^ˆtam ventˆuri sˆaeculi. Amen, - привычно продолжил аббат.

– А вот в этом не уверен.

Испанец продолжил непонятные ответы и вовсе непонятными действиями. Когда отец Бернар понял, чем занят испанский гость, едва не рухнул без чувств – слишком сильны были переживания этого дня, чтобы вынести еще и такое надругательство.

Над нервами.

Над телами.

Доктор вынул из ножен длинный граненый стилет. А потом вонзил его всем трем трупам по очереди: в ухо, в сердце, в основание шеи, в поясницу. Глубоко, по рукоять. Лишь над останками Вилли Хренодуя остановился, сказав по-испански, насколько мог понять почтенный святой отец, что-то вроде «этому достаточно».

– Что вы делаете?!

– Сожгите тела. На всякий случай, – ответил Гектор, вытирая кинжал. – Если это чума из Сен-Клера, они могут быть очень заразны. Хотел бы ошибаться, но… в таком деле осторожность не повредит.

– Зачем это… кинжалом?!

– Просто сожгите тела, – испанец повернулся и ушел к конюшне, легкий, моложавый и прямой, как копье.

А через час отряд оставил позади запах лип, ладана и смирны, оставил перепуганное аббатство, и лишь высокий церковный шпиль долго не исчезал за деревьями. Всадников провожали траурный колокольный звон и шум ветра – знак близкого дождя.

К Сен-Клеру подъезжали затемно.

Подъезжали без приключений, что не могло не радовать – приключений всем хватило. Подъезжали в полном безлюдье. Ни одна телега не выехала навстречу, ни один конный не обогнал, ни один крестьянин не вышел на дорогу.

Филипп, бывавший здесь когда-то, постоянно озирался, хотя конные группы были высланы и вперед и на фланги, а сам отряд оделся боевой сталью – на войне как на войне. Отсутствие даже следа человека в весьма населенной и по-деловому суетной местности пугало. Точно так же как ветер был знаком близкого дождя, безлюдье в таких местах – знаком беды.

Дождь зарядил против ожиданий поздно, в вечерних сумерках, когда отряд сделал почти весь путь до Сен-Клера. Лошадей особо не гнали, отнесшись с уважением к тому, что четвероногие товарищи не успели по-настоящему передохнуть. Но двигались лишь с редкими и короткими остановками, где меняли ездовых лошадей и высылали новые четверки всадников в дозор. Поэтому, хоть аббатство покинуть удалось между Секстой и Ноной, добрый десяток лье остался позади, когда монахи только должны были запевать вечернюю.

До места оставалось не более трех лье, тучи наконец собрались с силами и закрыли небосвод, превратив подступающий сумрак в темень, часто посеченную струями дождя. Капли поначалу неуверенно и ласково хлопали по доспехам и конским шкурам, а потом разыгрались, вошли во вкус, принявшись выбивать барабанную дробь о натянутое полотно мироздания.

Ветер стих, избавив кавалькаду хотя бы от части неудобства, зато его молчание обещало, что дождь не успокоится еще долго, может, до утра. На то же намекали и разраставшиеся лужи, куда капель входила, как стрела в пудинг – без пузырька и всплеска.

Пришлось останавливаться и облачаться в плащи, обещавшие, что доспехи к концу пути не покроются сплошной ржавчиной. Пажей вскоре ожидали веселые часы со щетками в руках. Если, конечно, выпадет такой случай, в чем Филипп уже не испытывал железной уверенности. Даже друг Жерар, быстро забывавший о невзгодах по юной неугомонности, понуро молчал, не пытался балагурить и сыпать своеобычными дурацкими остротами.

Все-таки происшествия, раскрасившие дорогу, то страшные, то откровенно жуткие, прибили его энтузиазм, как дождик пыль на тракте.

Приуныли и лошади.

Настало время смены дозоров, когда к Филиппу подскакал Уго и потребовал обсудить план действий. Его серый расплескал лужи и глину и остановился, грустно ковыряя копытом грязь, то и дело вздыхая совсем по-человечьи.

– Так, – сказал Уго. – Поехали под деревья, все не так льет.

И указал железной рукавицей в стену леса по правую руку.

Сказано – сделано.

У высокого дуба собралась компания причастных и заинтересованных. Уго обвел всех угрюмым взором и проворчал:

– Что-то больно много у нас начальства на такое небольшое войско!

– Зачем ты нас сюда приволок? – спросил Жерар, отплевываясь от стекавшей по лицу воды.

– Надо понять, куда мы едем и что мы там можем увидеть, – рассудительно высказался шотландец. – Я в этих местах никогда не бывал, мне не без интереса.

– Я бывал. Я, как-никак, сын штатгальтера Эно! – произнес Филипп, тщетно кутая бригандину в плащ – и плащ и покрышка были мокры. – Отец привозил меня сюда в инспекции тысяча четыреста… короче говоря, давно. Но я все равно все помню. Было бы там что помнить.

– Вот и рассказывай, – потребовал де Ламье.

– Нам до города одно лье, может, даже меньше – такая темнота, ничего не рассмотреть. Городок не большой. Но и далеко не маленький, потому что англичане при Генрихе V, кажется, взяли город и срыли крепостные стены. Так что застройка с годами расползлась во все стороны. Сам город – на острове посреди Уазы. Здесь совсем недалеко истоки, так что речка неглубокая, но вполне широкая. На ту сторону ведет паром – моста в обзаведении нет. Остров, кстати, приличных размеров, так что вы не думайте, что ерунда, – он с милю длиной и с две трети мили шириной.

– Почтенный остров, – пробормотал испанец. – Это получается, что не остров посреди реки, а две реки вокруг острова.

– Так и есть. Местные, если я верно помню, называют их северная и южная Уаза, хоть любому ясно, что это одна река. Так вот, по берегам – предместья. Я приезжал лет шестнадцать-семнадцать тому, и это были несколько сел, расположенных бок о бок. Но с тех пор могли расстроиться куда сильнее – времени-то прошло!

– Что на острове? – требовательно спросил шотландец, вытиравший воду с налобника шлема.

– Город, – Филипп пожал бригандинными плечами, не особо заботясь, что жест его никому не виден за покровом доспехов и плаща. – Довольно путаные улочки, дома добротные, каменные, в два – четыре этажа. Где-то в центре – торговая площадь. С одной стороны церковь, с другой – ратуша и дом бургомистра. Крепости, как я говорил, нету, но эти сойдут за цитадель. Стены толстые, окна – бойницы, перед крышами – зубцы, а ратушная башня – настоящий донжон. Что еще сказать? Город не бедный, внутри все в мастерских, кабаках, торговых домах. Есть еще пара-тройка церквей и еще одна площадь – маленькая, они ее называют Портовой, так как там причаливает паром. Порт, конечно, одно название, но раньше там стояла башня, или больверк. Вот примерно на его фундаменте все и организовали.

– Почему порт один? Стороны у острова две ведь, – спросил Жерар.

– Ума большого! – пискнул Петроний. – Кто же будет делать две порта, когда можно соорудить один? Поди, в конце острова по течению общую пристань и построили.

– Точно так, – Филипп кивнул шлемом под капюшоном. – Вниз по течению берега сходятся вроде как на треугольник – там порт.

– Река широкая? – поинтересовался Синклер.

– Бес его упомнит, лет-то мне было хорошо если восемь. Туазов сто. А может, сто двадцать. Но я предупреждаю, у берега – по колено, а дальше – три раза с головой. И немного, а в доспехах только булькнуть успеешь.

– Поди, не успеешь, – итальянец опять разразился противным тонким смехом.

– Все ясно, – Уго притопнул ногой. – Сейчас высылаем дозор. Дозор хорошенько рассматривает, что там в пригороде. Есть ли люди, как настроены, нет ли военных. С нашей ли стороны паром. Словом – диспозицию, чтобы не тыкаться, как слепые котята. Уж простите, сир Джон, не то чтобы я вам не доверял, но после всех глупостей, что мы наделали по дороге, мне как-то не по себе. Не улыбается схватить арбалетный болт в темноте.

Шотландец фыркнул, испустив целый клуб пара и разлетающихся брызг не хуже коня.

– Так и мне не улыбается! Даже если вдруг такое случилось, в городе ребята короля, кто будет в такой темноте разбираться, друзья мы или враги! Береженого, а-а-а, сами знаете. Я за тщательную разведку.

– Вот и ладно, – Уго вновь обвел собрание угрюмым взором. – Филипп, командуй.

И Филипп скомандовал.

В пригороде было тихо и спокойно.

В дозор отрядили сразу восемь парней Анри Анока – легковооруженных и опытных. Они вернулись через час и божились, что в предместьях тишина.

– Понятно, вашество, мы в каждый дом не залезли, но это обычный мирный городок. Бюргеры спят, кое-где горят окна, никаких солдат. Паром на нашей стороне, паромщик в домике у плота – там свет. Навроде все в полном порядке.

– Навро-о-оде! – передразнил лучника Анок, принимавший доклад на правах непосредственного начальства. – А вот мы заедем на улицу, а по нам как сыпанут с окон из арбалетов!

– Не-е-е! Поди, не сыпанут! Нету сыпальщиков.

– Уверен?

– Уверен.

– Почему?

– Чуйка у меня, не первый раз.

– Чу-у-уйка у него! Хорошо, что не чумка!

– Анри, если мы не доверяем своему дозору, тогда кому вообще доверять? – сказал Филипп, слушавший доклад из-за спины дизанье. – У нас дело в городе, придется ехать, делать нечего.

Делать и правда было нечего – пришлось ехать.

Пригород встретил отряд, наверное, сотней домов, которые вовсе не напоминали пару разросшихся сел в Филипповом детстве. Каменные и фахверковые здания, где в один этаж, а где в два, какие-то капитальные не то сараи, не то склады на задах. Все заштрихованное неугомонным дождем, а оттого по непогоде и позднему времени малолюдное.

Лишь кое-где горели окна, нет-нет да высовывалась любопытная голова, или нахохленный мокрый бюргер перебегал дорогу, не проявляя никаких признаков враждебности. Нормальный ночной городок, где добрые граждане отдыхают в ожидании трудового дня.

Отряд втянулся в центральную улицу, которая выстроилась в продолжении тракта, явно оставаясь наследием прошлых сельских времен.

– Жрать охота, – пожаловался Жерар, как обычно, ехавший в одной шеренге с Филиппом.

– Эка ты некуртуазно заговорил, – пробурчал в ответ де Лален. – Раньше от тебя таких оборотов и не услышать было.

– Раньше я мог сказать: «Не изволите ли, друг Филипп, посетить Петрония!» А ты говорил: «Со всем удовольствием, друг Жерар!» Поэтому лингва моя оставалась изысканна и изящна. Теперь кое-что поменялось. Например, к Петронию нам не закатиться, хотя он сам, вот неожиданность, едет с нами, но отчего-то не спешит предложить каплуна, пряного вина и нескучных девок. Или нескучного вина и пряных девок?

– Тебя, друг Жерар, никто силком не тащил.

– Дружба меня повлекла. Не мог же я бросить тебя одного в такой угрюмой компании? Мне она не сказать чтобы сильно нравилась, но…

– А мне не нравится другое.

– Что?

– То, что мы уже проехали почти весь пригород ночью и до сих пор не встретили стражи.

– Бог мой, да потому что у стражи, в отличие от нас, налаженный быт! Сидят себе в караулке, кто дремлет, кто трахает вино или пьет девку, или как там это принято, я успел позабыть!

– Все тебе шуточки. А у меня сердце неспокойно.

– И у меня неспокойно. Мне в сердце стучит пустой желудок и предчувствие скорой простуды по таким-то погодам!

– Тьфу, – сплюнул де Лален, а его гнедой согласно затряс гривой, стряхивая постылый дождь. – Вот видишь, даже Гнедок согласен.

И потрепал сказанного Гнедка по шее, ведь и коню требуется ласка.

– Смотри, наши останавливаются, и свет впереди. Наверняка паром!

– Эх, поеду договариваться. У паромщика ведь тоже налаженный быт!

Быт паромщик налаживал в небольшом домике на забитом толстыми досками причале. Причал внушал уважение массивными перилами, краном со ступальным колесом, изрядной тушей плота, привязанной у сходен, и вообще – основательностью.

Вдаль, в сырую черную мглу убегали просмоленные канаты, пропадавшие в пелене дождя там, где во тьме лишь читались контуры города.

Де Ламье и Филипп спешились на площади перед причалом, кинув поводья на руки пажей. Сапоги простучали по доскам, шпоры прозвенели им в унисон. Вскоре фигуры в плащах и доспехах стояли у двери под скатами островерхой крыши, которые выдавались далеко за торцевую стену, образуя навес.

– Чертов лодочник, неужто он не слышит, что здесь целый табун лошадей! – проворчал Уго и взялся за дверной молоток. – Открывай! Просыпайся, коли спишь, и открывай или просто открывай!

– Мы люди Его Светлости герцога Бургундского и не сделаем вам ничего дурного! Мы здесь по личному приказу самого Филиппа Валуа! – подпел рыцарь, разбавив слишком густую недоброжелательность дядьки.

За дверью послышалась возня, заскрежетал засов, и створка пошла наружу, вынудив друзей отступить назад – в дождь. Когда дверь открылась полностью, за ней в проеме показался мужик, когда-то высокий и статный, а теперь сутулый – одно плечо выше другого. Когда он вышел на улицу, оказалось, что он еще и сильно хромает, припадая на левую ногу.

В руках у него был масляный фонарь, бросавший свет через слюдяное окошко. Облачение состояло из бесформенной кожаной робы, глубокого кожаного колпака и столь же бесформенных сапог. У них терлось существо, которое можно было назвать собакой лишь из огромного уважения ко всему собачьему племени. Мелкая всклокоченная тварь с облезлым хвостом и глазами, что высверкивали в свете фонаря красными и зелеными искрами.

От паромщика воняло прогорклым маслом и рыбой. От собаки – только рыбой.

Мужчина подвигал фонарем, силясь разглядеть ночных гостей, почесал седую щетину и хрипло спросил:

– Чаво надо?

– А ты догадайся, чаво! – начал было Уго, но Филипп, желавший как можно скорее и без ненужной ругани закончить путь, оказавшийся столь тяжким, его перебил.

– Уважаемый паромщик, я Филипп де Лален, поверенный Его Светлости Герцога с его личной грамотой. Я и мой отряд прибыли с герцогской инспекцией. Нам необходимо немедленно попасть в город для исполнения распоряжений по Высочайшему аудиту.

– Эта… – паромщик снова почухал щетину. – Так вам на ту сторону, што ле?

Филипп воспретительно положил руку на плечо немца, который собирался сказать что-то резкое и неприятное в ответ на «што ле».

– Точно так, уважаемый господин паромщик, нам надо на ту сторону и сей же час.

Ответом было продолжительное молчание, нарушаемое лишь скрежетом ногтей по щетине, повизгиванием разноглазого кабыздоха да дождевым перестуком. Тут даже бургундец, настроенный миролюбиво, начал терять терпение.

– А пошто? – спросил наконец паромщик.

– Что значит «пошто»? – де Лален опешил и вовсе забыл, что только что собирался наговорить тугоумному лодочнику гадостей не хуже своего воспитателя.

– Пошто – значит зачем, – понятно пояснили из-под колпака.

– Затем, что у нас приказ герцога, и нам надо попасть на остров. Да побыстрее.

– Побыстрее… – мужик опять задумался и наконец родил. – Да не надо вам, слышь, никуда. Домой вам надо. В дому сидеть.

– Я его сейчас ушибу, – тихо и спокойно постановил Уго, собирая мокрые латные рукавицы в кулаки.

– Ты не понял, нам надо на ту сторону, и мы попадем на ту сторону, с тобой или без тебя, – выпалил рыцарь, уже окончательно утомившийся.

– Эвона… да вас там цельная армия! – просипел паромщик. – Да лошадя с вами! Ишь ты-ы-ы… ну, коли надо, так надо. Беру с кажного по две монеты. За лошадя плотить не надобно.

Филипп быстро прикинул в уме сумму и, пока Уго не начал угрожать мужичку расправой, а то и приводить ее в исполнение, выпалил:

– Нас сорок один человек, два раза по полденье с носа, итого сорок один денье или три с половиной су. Давай так, чтобы не считаться, я даю тебе четыре су, и ты быстро перевозишь всю компанию, идет?

– Не-е-е, мне лишнего не надо. Давайте ровнехонько. А про быстро – так паром ходить так, как ходить, не быстрее и не медленнее.

– Так, спокойно! Уго, давай сюда моего пажа с вьючным конем – там монета в переметной суме, я отсчитаю этому бухгалтеру-на-переправе все до полушки. Ступай, ничего не хочу слышать!

Наконец сделка состоялась, первая партия бойцов во главе с Филиппом заняла место на пароме, а лодочник принялся накручивать лебедку, выбирая свободный ход каната. Плот, большой, на тридцать человек настил поверх двух понтонов, тронулся. Сен-Клер был все ближе с каждым поворотом рукояти.

Бургундец стоял впереди рядом с пыхтящим паромщиком, а дождь сек его шлем. Рыцарь всматривался в темный, словно обкусанный силуэт города и гадал, что ждет его впереди. Паромщик, не прекращавший ворочать рычаг, вдруг сказал тихим и совершенно чистым голосом, без следа давешних хрипов и сипов:

– Вот что, молодой господин, обратно поездка выйдет куда дороже.

– Почему? – спросил рыцарь.

– Потому что на берегу у вас был выбор: ехать или нет. Но теперь выбора не будет. Так что обратно выйдет куда дороже.

– Деньги не имеют значения, – ответил Филипп.

– Деньги не имеют значения, – согласился паромщик.

Город приближался.