Замок Шиме был.

Пожалуй, человек неосведомленный больше ничего сказать о нем не сумеет, он был, и все. Как водится, в емком «был» крылись его достоинства, человеку постороннему малоочевидные. Где-то рядом в той же емкости лежали и недостатки. Ну, хоть с недостатками сплошное понимание.

На первый взгляд.

Первый взгляд доносил следующее: замок построили во времена то ли Гийома Бастарда Нормандского, то ли Филиппа Красивого. Словом, очень давно, трудно даже сказать, когда. Отменное укрепление было теперь вовсе не так крепко, как в годы юности, что, впрочем, не одним только замкам свойственно, но и людям, а оттого не удивляет. Далее мелочи. Например, бульвар перед воротами не был предусмотрен, а надо бы. Да и ров теперь здорово осыпался. И так далее.

Второй, внимательный, взгляд требовал осведомленности, которая, согласимся, не каждому положена.

Жоффруа II ван Виррей де Ла-Тур был осведомлен на уровне, обычному наблюдателю недоступном. Несмотря на то, что за длинным и громким именем скрывалась вполне приземленная должность, все-таки он являлся сыном прево Шиме, Жоффруа I. Подумаешь, скажете вы, тоже выискались: Цезарь и Август! Пиппин и Шарлемань! Филипп и Карл!

Скажете и ошибетесь. Потому что старый прево держал Шиме настолько цепко, что и сравнить не с чем, кроме, разве, внимательного паука, который изловил муху. Первый Ла-Тур знал во вверенном хозяйстве буквально все. Интересовался буквально всем. Совал нос (и умелые руки) буквально всюду. Вплоть до отела коров в селе Гадюкино, хотя коровы там, в отличие от гадюк, были так себе. Замковые подробности он, конечно, знал тоже.

И сынок знал, не отставая от папаши ни на пядь. Потому как был очень резв и в народе за резвость прозывался Жофф Грапан, то есть рвач.

Сравнение с Филиппом и Карлом (Добрым и Смелым, разумеется, мы же в Бургундии!) оказалось верным только в том смысле, что папаша не в меру резвого отпрыска терпеть не мог, а резвый отпрыск считал дни, когда же старый скупердяй отправится считать барашков на облаках ошуюю Господа нашего Иисуса Христа.

Теперь, после столь вдумчивого введения, перенесемся к изначальному предмету разговора – к замку.

Замок стоял на пологом холме, омывался лучами солнца и прекрасно себя чувствовал. У подножия холма колосились тучные нивы, меж ними вилась дорога, а на них сапали пейзане. Надо думать, что замок вписался в картину местного мироздания лет за триста до.

Непосредственно вокруг замка бродили трое. Точнее, не бродили, а по-деловому и вполне осмысленно перемещались, непрерывно разговаривая. Даже не приближаясь к границам их приватности, было понятно, что разговор оживленный. Хоть слов и не слыхать, а мимика и жестикуляция двух мнений не оставляли.

Первым было лицо духовного звания, о чем говорила бенедиктинская сутана. Особая стать, благочестивый взгляд и этакая поступь заставляли заподозрить в лице фигуру аббата, чье аббатство дразнилось шпилями в полумиле к востоку от замка. Аккурат между ним и городом Шиме.

Второй человек явно был коллегой первого. Коллегой в высоком смысле окормления чад господних и наставления на путь истинный. Можно даже сказать, старшим коллегой, ибо это был еврейский ребе, предшественники коего, согласимся, узнали Бога единого несколько раньше бургундцев.

Третий носил скромное платье – упелянд черного дамастина с едва намеченным серебром цветочным раппортом, серые чулки и практичные пулены кордовской кожи с не слишком длинным носом. Голову его закрывала не менее практичная широкополая шляпа, тулью которой перехватывала очень скромная парчовая лента, призванная показать, что хозяин шляпы носит простой фетр не потому, что не может позволить себе большего, а потому, что большего не желает.

По здравому рассуждению выходило, что это и есть Жоффруа II, как там его, Ла-Тур.

Слуги господни жаждали внимания.

Ла-Тур младший жаждал замок.

Ла-Тур старший жаждал определенности и надежно прикрытого тыла. Однако пока он страдал от подагры в Шиме, здесь его замещал наследник, который, как только что было сказано, жаждал замок.

Крестьяне, щедро рассыпанные у подножия холма, сапали землю.

– Прекрасный, прекрасный замок! Не понимаю, как батюшка умудрился его продать? Висел бы на балансе превотства! Вы не находите, что замок великолепен? – Ла-Тур посмотрел по сторонам, ожидая от спутников резюме касательно рассматриваемого строения.

Голос у наследника был, в противоположность скромному платью, вовсе не скромный. Глубокий, звучный, словно в хоре поставленный. Впрочем, может, так и было. Аббат, изъяснявшийся куда менее звонко, снял шапочку и потер тонзуру.

– Напомню, сын мой, что ваш отец не продавал замка, а совершил взаимозачет между кассой дворцового ведомства и кассой Шиме. Это герцогский замок, он уже с полвека числится в казенных строениях. Поэтому он его милости герцогу попросту передал.

– Тем более! Просто передал! Это ж где такое видано! Добро б хоть продал за приличную сумму. Так ведь нет! Взял и отдал! – Ла-Тур всплеснул руками, так что разрезные рукава упелянда заколыхались.

– У него не было выбора. Герцогский приказ, и все, – аббат прощелкал бусинами на четках что-то ужасно минорное. – А приказ герцога – это… это… Da quod iubes et iubi quod vis.

– Оставьте, отче святый! Вам будто невдомек, как это делается в милой Бургундии! – наследник сотворил руками некое сложное знамение в воздухе. – Сим уведомляю и считаю своим долгом донести, что здание находится в опасном состоянии и требует дорогостоящего ремонта, примерная смета какового прилагается, остаюсь вашим покорным слугой… и так далее.

Неспешный шаг нес сына прево вдоль внешней замковой стены, ошуюю его догонял аббат, шлепая сандалиями. Одесную семенил ребе, при каждом слове Ла-Тура качавший головой, не понять, согласно или сочувственно.

– Теперь уже поздно рассуждать, сын мой, дело сделано, – сказал аббат, а четки вторили ему пощелкиванием. – Замок продан из казны графу Жану де Круа. Как говорится, certum est, quia impossibile.

– Слава богу, отче святый, молодой наследник сослал жадного старика вместе со всей семейкой, так что и Жана, и туповатого его братца Антуана вместе с сынком Филиппом мы еще не скоро увидим. Если вообще увидим. Но замок, замок надо… хм-м-м… спасать, если вы простите мне такой термин, – молодой человек поглядел на аббата со значением, а потом на раввина, тоже со значением.

Ребе вновь покачал головой и сказал что-то вроде «вай мэ».

Аббат сложил молитвенно руки перед грудью.

– Сын мой, боюсь, что я не смогу спасти замок – это не вполне то, чем занят орден святого Бенедикта, мы призваны спасать души, а не тварные…

– Простите, что перебиваю, отче! – Ла-Тур резко остановился. – Не могу говорить за весь орден, но лично вы и ваше аббатство спасаете души и торгуете вполне тварным пивом! Пиво, кстати, творите именно вы!

– Ну не то чтобы лично я… – затянул было монах, но скромник в упелянде его вновь перебил.

– В связи с этим очень удивительно, падре, что вам так скучно слушать мои рассуждения о замке.

Ребе, в который раз покачав головой, подал голос:

– Вай мэ, молодой господин, а вот мне пр’о замок слушать таки совсем не скучно, чтоб я был так здор’ов, как во времена молодости тети Сар’ы! Если вы думаете, что Абр’ахам бен Коган ничего не понимает, то подумайте еще р’аз, потому что Абр’ахам бен Коган все понимает!

Теперь кивнул наследник, как можно было подумать, удовлетворенно, после чего вновь отправился шагать вдоль замковой стены. Слуги божьи: все понимающий раввин и аббат, судя по всему, спрятавший понимание за цитатами, – последовали за ним в прежнем порядке.

– Я, уважаемый Абрахам бен Коган, тоже все понимаю, это так же верно, как Fides praecedit intelligere, - грустно произнес аббат. – Однако я понимаю и другое. Ни ваше, ни мое понимание недостаточно для того, чтобы выкупить целый замок!

– Ой вэй, я вас умоляю! А кто здесь говор’ит за купить, если вы понимаете, о чем я! Р’ечь идет всего лишь за то, чтобы вывести этот домик вроде как в вымор’очное имущество, вроде как имущество предателя. А потом отпр’авить обр’атно на баланс Шиме. А это совсем иное дело! Потому как замок стоит дорого, герцогский нотариус тоже, но куда дешевле замка.

– Именно так, уважаемый бен Коган, – подтвердил наследник. – Не правда ли, отличный день! Что может быть лучше прогулки в тени при таком-то солнышке!

– Если уж мы говорим об intellectus propter intelligendo, то и для этого активы аббатства явным образом недостаточны! – монах просительно посмотрел на Ла-Тура младшего. – Сын мой, вы представляете, какой долг за поставки пива повис, как Damoclis gladius, над всеми пятью тавернами и двумя корчмами в Сен-Клере?! Безбожный город, настоящий Содом! Они как сговорились, и вот уже почти месяц не платят ни денье! А это, между прочим, девятнадцать бочек бланш-де-флор, две дюжины бочек дюшес-де-бургонь, две дюжины бочек фландр-де-ли, пятнадцать бочек шато-дешиме и, вы только представьте, семнадцать бочек лучшего, отборного барливайна из рождественской партии! И за все это не уплачено! Как прикажете проникнуться пониманием, когда моего понимания никто не понимает!?

– Таки да, в этом я коллегу, вы же не обидитесь на стар’ого евр’ея, что он называет вас коллегой, отец аббат, так вот, коллегу я вынужден поддер’жать, клянусь всеми казнями египетскими! – встрял раввин. – Есть ощущение, и не только у меня, что в этом городишке засела банда зловонных бар’абухов. Не поймите меня непр’авильно, я не хочу сказать, что все жители того города – бар’абухи, и в мыслях не было! Но там точно есть какой-то поц, а может быть, и не один! И все эти жалкие личности взяли себе в голову пустить по мир’у стар’ого Абр’ахама бен Когана, чтоб их ноги служили только для подагр’ы! Сколько пр’екр’асно запаянных бутылей с золотой амальгамой мы поставили в этот ваш Сен-Клер’! Уму нер’астяжимо! И где, спр’ашиваю я вас, деньги? Денег нету! Мне бы очень хотелось увидеть содействие властей в этом важном вопр’осе!

Представитель властей продолжал медленно вышагивать впереди коллег во господе. Лицо при этом имел, прошу отметить, отрешенное. Как будто его куда больше занимала свара пейзан в поле под замком. Кто-то из них не сошелся с кем-то в воззрениях на агрикультуру. Теперь две небольшие группки заняли приблизительный центр наблюдаемой пасторали, принявшись кричать друг на друга. Воздух упоительно пах летними травами. Солнце сияло начищенным золотом. Крестьяне сапали, по крайней мере те, кто не был занят в ссоре.

– Таки что? – напомнил о себе ребе.

– М-м-м? – уточнил Ла-Тур.

– Ой вэй!

– Мы помогаем вам в деле с замком по религиозной линии, если вы поможете нам по линии муниципальной с делами финансовыми. Это же взаимосвязано, да и Huc accedit alia forma temptationis multiplicius periculosa. А именно: брать и не платить. Сие недопустимо есть и ко многим грехам располагает, – пояснил аббат.

– Вы послушайте только, как они излагают! – невпопад отозвался наследник, указав рукой на подпрыгивающие посреди поля соломенные шляпы, в каждую из которых было вставлено по крестьянину. – Ты тупой, жрущий говно ишак! Твоя мать гнойная шлюха, а папаша – жополаз! Не уверен, что все точно расслышал, но-о-о… Vox populi – vox dei, красиво! Так о чем вы, господа?

– Господа таки о том, что взятку гер’цогскому нотариусу в Бр’югге платить накладно, ибо нам кр’епко задолжали в этом вашем Сен-Клере. Если вы сумеете р’азобраться и помочь взыскать долги, мы собер’ем денег, каковые занесем в канцеляр’ию Его Светлости, – уточнил раввин, безуспешно пытаясь обогнать длинноногого Ла-Тура.

– Боже, зачем так грубо! Занесем, в Брюгге, платить… фу! Право слово! Фу! – младший Жоффруа презрительно фыркнул, изволив заложить руки за спину, словно показывая, что никаких мутных коррупционных схем касаться не намерен. – Мы о спасении наследия всего Шиме толкуем. О спасении достояния всего Эно! Об историческом, не побоюсь этого слова, памятнике! Который по сей день пребывает в руках сосланного врага общества! Впрочем, в сторону! Сен-Клер – это проблема. И не только ваша. И мы ее решим. Я позаботился.

– Так же как ваш уважаемый батюшка? – осведомился аббат.

Наследник остановился, а глаза его внезапно стали холодны, как две льдышки.

– Не стоит сравнивать меня с батюшкой. Те восемь арбалетчиков, которые пропали по дороге в проклятый городишко, – это не решение проблемы, а попытка изобразить суету перед очами Его Светлости. Я озаботился вопросом иначе. Прямо сейчас к нам движется отряд из Брюгге. Аудитор в сопровождении жандармов и лучников Службы Тела. По моим расчетам они должны прибыть в Шиме сегодня. Герцогский аудит – это не восемь пьяниц от моего папеньки. Не отвертишься!

– Это обнадеживает, – согласно кивнул аббат, и выглядел он при этом вполне удовлетворенным, веруя в мощь герцогского аудита, как в Господа.

– Ой вэй, не слишком ли силен пр’ием, ваша милость!? – ребе бен Коган, напротив, выглядел вовсе не обнадеженно, поскольку веровал в аудиторскую мощь, как в единство Яхве, а оттого был уверен, что проверка может выявить еще кое-что помимо недоимок по частным долгам.

– В самый раз, – отрезал наследник, который верил в то, что налоговая претензия бывает сильнее самой искренней молитвы и самого черного заклинания, а посему надеялся.

Молодой Ла-Тур не стал говорить, на что именно он надеялся.

Надежда имела не вполне веские основания с точки зрения фактов и тем паче государственной лояльности. Он был уверен, что отвратительные фокусы горожан объясняются банальным предательством. Стакнулись, мерзавцы, с французами, благо граница рядом. Выторговали три процента льготы и стакнулись. Очень даже запросто! Теперь по понятной причине не шлют налогов, не платят по долгам – ведь война! Великолепную восьмерку папашиных алкоголиков взяли в плен и теперь отчитываются перед Валуа в том, как они доблестно отражали бургундскую агрессию плечом к плечу с доблестными королевскими войсками.

С фактическими подтверждениями было плоховато.

Ла-Туров человечек в Сен-Клере не откликался вместе со всем населением городка.

В разнообразные бесовские сказки наследник не верил ни на грош, а вот во французов – очень даже. И в то, что аудитор разом докопается до истины. А докопавшись, пнет старого Жоффруа из кресла, где тот явно засиделся. Если учесть, что донос в столицу поступил именно от него, младшего Жоффруа, велик шанс сесть прямиком на место, отформованное по батюшкиным ягодицам. Сиречь самому заделаться прево. А там, глядишь, и не занюханное Шиме его ждет буквально в паре карьерных ступеней… Антверпен, Брюгге, Дижон! Словом, перспективы.

Осталось только вскрыть предательство. Злобесов заговор. Собацкое толковище с французами! Прежестокую измену!

– В самый раз! – повторил Ла-Тур.

– Вам виднее…

– Именно так, мне виднее, – произнеся эти самонадеянные слова, наследник внезапно хлопнул себя по ляжкам, да так звонко, что аббат и раввин подпрыгнули. – Кстати, насчет «виднее»! Чтоб меня, если это не…

Как уже было сказано, замок со всеми его башнями и полу-обваленным домом, что помнили не то Филиппа Красивого, не то вообще Гийома Нормандца, располагался на вершине пологого холма. От него на северо-запад бежала дорога, извиваясь и петляя, пока не пропадала в полях за жиденькой рощицей на недалеком всхолмье. И теперь по дороге бежали два крестьянина в спущенных по случаю летней жары чулках, туниках, что были грубо окрашены корой дуба, и неизменных соломенных шляпах.

Что говорили, а точнее, кричали растревоженные пейзане, было не дослышать. Зато те, кто мог, немедленно сбегались к дороге, бросив не только работу, но и увлекательный скандал, грозивший вот-вот перерасти в мордобой.

Над дорогой вилась пыль. Впереди небольшой столб, который не успевал улечься, как его тотчас подхватывала настоящая волна – выше деревьев, следовавшая позади. В пыльном облаке раздавался все более явственный перестук копыт. Земля гудела весьма убедительно. Верилось, что копыт многие сотни, а их грохот – гром подступающего войска. Однако человек опытный враз распознал бы несуразность подобной оценки. Коней было навряд больше семи-восьми десятков. Что, согласимся, тоже изрядный табун, однако до войска не дотягивает.

Любопытные аграрии успели собраться со всего поля к обеим сторонам дороги, а легконогий молодой Ла-Тур – вскочить на груду камней, вывалившихся из замковой облицовки. Святые люди, не обладавшие подобной прытью и отягченные статусными приличиями, остались во временном неведении. Но вскоре даже они смогли лицезреть картину совершенно типическую, сочившуюся духом времени.

По дороге скакали рыцари в латах, солнце укутывало полированную сталь сиянием, а сталь кавалькаду – грозным лязгом. Подковы могучих дестриэ грызли пыль, а высоко над шлемами покачивались, высверкивая, недобрые острия копий. Крестьяне привычно ломали шапки и гнули спины – мало ли что, а рыцари, казалось, не обращали на них и мимолетного взора – не более чем на грязь под копытами.

Впрочем, это как раз не казалось.

Колонна всадников прогрохотала вдоль полей, а дорога неумолимо вынесла их к замковым воротам, где обретались Жофф Грапан вместе с лицами духовного звания. Молодой Ла-Тур прытко сбежал со своего насеста – неловко, знаете ли, так явно демонстрировать любопытство перед гостями, чай не мальчик. Рыцари, заполнившие пропыленным железом, конской плотью, запахом пота и кожи разом все пространство, принялись осаживать скакунов. Вперед выехал огромный мускулистый мерин серой масти, несший в седле наездника под стать – высокого, как башня.

Тот поднял стальную клешню и зарычал хриплым басом, явив тяжелый тевтонский акцент:

– Тпр-р-ру! Да стой ты, волчья сыть! – распаленный скачкой и жарой конь изгрыз удила, затанцевал на месте, зыркая кровавым оком, но все-таки хозяину покорился. – Желаю здр-р-равствовать, господа! Кто здесь будет прево?!

Последняя реплика, легко догадаться, была адресована не коню. Здоровяк оскалился на импровизированный комитет по встрече не хуже собственного мерина. Потом он зажал стальным пальцем ноздрю и, нагнувшись в седле, сморкнулся на дорогу с таким трубным звуком, что половина коней в кавалькаде ответили ему дружным ржанием. Следом под копыта полетел смачный плевок.

– Прощения просим! Пропылился, как шлюха на тракте! Слова не выговорить, проклятый песок всю глотку забил! – всадник еще раз нагнулся в седле, вглядываясь, чтобы вынести резюме. – Э-э-э… да ты не прево! Больно молод! Кто это с тобой? Ага, поп и жид. Очень кстати!

Наследник слегка опешил от такого обращения, разом ощутив собственную незначительность перед той самой мощью герцогского аудита. Мощь против ожиданий оказалась несоизмерима его внезапно захиревшему статусу.

– Я, собственно, сын действующего прево Жоффруа ван Виррей де Ла-Тур младший, к вашим услугам, – он слегка поклонился. – Собственно, это я вас вызвал. Вы же, если я не ошибаюсь…

– Не ошибаешься! – рокотнул рыцарь. – Зови меня Уго де Ламье, мать твою! Впрочем, можешь не звать никак! Нам нужен постой, жратва, вода, вино и пиво! И стойла для коней! И быстро! Сейчас здесь будет отряд его милости Филиппа де Лалена, поверенного Его Светлости герцога! Когда он будет, чтоб все было, ну ты понял! Что замер?! Поворачивайся! И отряди кого-нибудь почище встретить сира! Да пусть найдут прево и скажут, где квартира его милости! Теперь можешь раскрыть рот и отвечать толком.

– Я, собственно, я… – против желания заблеял Ла-Тур.

– Подток от копья! – перебил его грубый немец. – С тебя живого толку мало! Эй, попик! Попик, очнись!

Аббат очнулся.

– Вы тут в провинции совсем охренели от безделья, спите на ходу! – постановил рыцарь. – Слушай, попик! Это не ваше аббатство там виднеется? Во-о-он там, за полем?

– Наше. Я бы сказал, вверенное моим заботам. Я преподобный Бернар, аббат монастыря святой Монегунды.

– Охренеть! В том смысле, что нижайшее вам. Обознался в этой проклятой пылище. Словом, вы, монашня, сейчас будете исполнять Христов завет касательно гостеприимства. Вы счастливы?

Насколько счастливы были бенедектинцы, теперь уже не установить, но то, что отряд де Лалена и примкнувшие к нему ребята Петрония расположились в аббатстве – это факт исторический. По тому же адресу вынужден был явиться и старый прево. Вот он-то совершенно точно не был счастлив внезапному явлению инспекции, которую пригласил прыткий сынок за его спиной, от его имени, умудрившись скрыть инициативу от родителя.

Впрочем, деваться некуда – старшему Ла-Туру пришлось соответствовать, что оказалось не вполне некстати, ведь наступало обеденное время, а на кухне отца настоятеля отменно готовили. И если о проделках наследника прево по старости лет и связанной с этим утратой резвости узнавал не всегда, то о качестве провизии на столе соседа был информирован на должном уровне.

Аббатство святой Монегунды расположилось в красивом месте. Красивом и удобном. Чудесный вид на старый замок, старые липы, выгодно оттенявшие в пору цветения ароматы ладана и смирны, витавшие над монастырем. Большая церковь, чей шпиль был виден из города, две малые базилики, часовня Дунстана на удалении подле монастырского скотного двора, инфирмерий, госпиталь, трапезная братии, трапезная настоятеля, пристроенная к обширному дому, и, что важно, – пивоварня. Удобство заключалось в небольшом удалении от города. И рядом и вне утеснения узких городских улочек, да и запахи кожемятного ремесла не долетали до святых угодий.

Кроме того, крестьянские земли, дарованные монастырю, находились здесь же под полным контролем и постоянным надзором.

В полях росли хлеб и хмель.

В скотном дворе проживали четыре дюжины коров, снабжавших молоком маслобойню и сыроварню, поля – навозом и стол – мясом, когда устав дозволял.

Запруженный ручей заставлял скрипеть колеса водяной мельницы.

А отряд бургундцев временно заставлял скрипеть от жадности отца старосту. Поскрипывал и аббат, на которого вместо решения проблем с сен-клерскими долгами свалились новые расходы. Почти не скрипел крытый двуконный возок, на котором прибыл прево, лишенный возможности передвигаться в седле из-за шалуньи подагры. Экипаж остановился на площади между церковью во имя святой Монегунды и домом аббата. Преграда дверцы, украшенная червленым щитом и серебряным мечом, выпустила на свет божий старого Ла-Тура, которого сразу же подхватили два послушника и повлекли во владычную трапезную.

На крыльце церкви распоряжался отец староста, захвативший юного монашка с чернильницей на шее и здоровенной писчей тетрадью в руках.

– Хромоногий черт, – так проводил староста Жоффруа номер один. – Порази его чирей на срамном месте, прости Господи! А ты записывай, и записывай внимательно…

Площадь, с которой только что убрался возок, наполнилась гомоном и конским ржанием: это ехали лучники и пажи, обмениваясь совсем не благочестивыми замечаниями. Всех измотали дорога, пыль и жара.

– Слушаю, отец Амадей.

– Так, Бержуан… – староста задумчиво почесал тонзуру. – Корм для шести… нет, семи дюжин лошадей, кто их считать будет! Далее, провиант и пиво для дюжины лучников, десятка жандармов, полутора десятков кутилье и дюжины пажей. Перебели все начисто, отнеси в кладовую и выпиши счет, да сосчитайте все с отцом Гаэтаном до денье! Ровно половину счета передай в иудейскую общину, пусть оплатят.

– Они не оплатят, – уверенно возразил монашек, перестав возить пером по листу.

– Если они не оплатят, Абрахам бен Коган через час будет принимать на постой всех лучников Его Милости, уж я позабочусь! Вместе с их конями, пажами, вонью, сквернословием и стоячими членами, после чего в иудейской общине прибудет светловолосых детишек! Так и передай, если вздумают крутить тебе яйца и ссать в уши, как это умеет почтенный бен Коган!

– Если мне будет позволено… – писарь нервно почесал пером ухо.

– Что еще, Бержуан?

– Тогда, выходит, мы маловато коней насчитали. Почтенный Абрахам бен Коган в ладах с арифметикой и быстро прикинет, что только на десяток жандармов меньше тридцати коней не приходится, а еще лучники и все прочие, и тогда, ну вы понимаете, отец…

– Вот дерьмо! И точно. Пиши – восемь дюжин коней, кто их считать будет в самом деле! Да проследи, чтобы жандармов устроили в госпитале, всех прочих – в инфирмерий, там как раз почти пусто.

– А куда господ прикажете?

– Господ под крышу отца Бернара, больно важные господа. И сердитые. С ними до беды недалеко. Видал, какой у них злобный немец? Вот то-то. Сколько ж они сожрут за сутки, святая Дева! – староста скрежетнул зубами, быстро сообразив, что даже с еврейской частью денег постой влетит аббатству в сумму более чем достойную.

Уже сейчас восьмерка всадников, прибывшая в авангарде отряда во главе с тем самым злобным немцем, успела выхлестать не меньше двадцати пинт светлого пива, обобрать начисто две сливы. Вдобавок один нерасторопный послушник получил в ухо, отчего ухо стало смахивать на сливовый плод. Впрочем, ухо было бесплатное.

– Сожрут, – монашек вздохнул. – Хорошо бы эти важные господа разобрались, что там происходит! Ведь брат Ансельм так и пропал в проклятом городишке! А брат Диодат вернулся третьего дня и такое рассказал! Вы бы слышали!

Староста ответил пребольным подзатыльником, а после, подумав, добавил к нему ухоткрут. Монашек заойкал и засипел.

– У-у-у-й, отче!!!

– Не зли меня, Бержуан! Паразитина Диодат нахлестался неразбавленного вина! Ансельм, я уверен, занят ровно тем же прямо сейчас! А ну, бегом работать, дармоед, во имя святой Монегунды!

Умелый пинок настиг убегавшего Бержуана, придав тому ускорение во имя святой покровительницы аббатства.

Трапезная, сложенная из толстого камня, дарила прохладу. Вдоль стен стояли сундуки, на сундуках покоилось разнообразное вооружение, которое гости сняли с поясов. Под потолком виднелись потемнелые балки, витражи в стрельчатых окнах пробивали помещение столбами цветного света, а чтец за пюпитром в конце длинного стола бубнил псалом, кажется, двадцать восьмой. Бубнил уверенно, но с пониманием текущего момента – не слишком громко, чтобы не мешать важным господам вкушать и вещать.

Господа вкушали и вещали. Вокруг суетились послушники, которые подносили и уносили. Подносили наполненное, уносили – опустевшее. И того и другого хватало с избытком. Аббатство явно не бедствовало.

Аббат во главе стола – бедствовал.

Ему мнилось, что долгожданный аудитор со свитой должен был остановиться в городе, а в аббатство, возможно, наведаться к заутрене, как положено благочестивым христианам. Но внезапный ступор проклятого Жоффа Рвача спутал все планы, и теперь святому человеку приходилось принимать людей явно не святых, что смущало дух, истощая кошелек. Присутствие прево вроде бы должно было облегчить участь.

Вроде бы его именем пригласили экспедицию из Брюгге, вроде бы именно он отвечал за беспорядок в Шиме, а никак не аббат. Но эти «вроде бы» помогали слабо – на душе спокойнее не становилось, хоть плачь.

Во-первых, отцу настоятелю очень не нравился верзила с германским акцентом и манерами отпетого наемника, пусть тот в присутствии сюзерена вел себя тихо. Зато точно был подшофе – пиво, проглоченное после тяжелой дороги, ударило в голову. Во-вторых… во-вторых, все остальное. Отвратительно жирный итальянец в пропотелом фарсетто, длинный и тощий, как жердь испанский не то доктор, не то астролог, юный хлыщ с наглыми глазками, непонятно как затесавшийся в состав герцогской инспекции, командир всего коллектива, бледный, поминутно хватающийся за бок, как будто только что побывал в передряге.

И ко всему прочему – здоровенный рыжий шотландец в синем дублете с королевскими лилиями, ибо не просто так, а поверенный лично Людовика XI!

Получите вместо банальной проверки международную делегацию, что, как любому умному человеку понятно, легко может превратиться в международный скандал, особенно если учесть ситуацию с этой идиотской авантюрой герцогского наследника.

Аббат относил себя к умным людям.

Прево молча жрал. Так что помощи от него не было ни на полденье.

– Отведайте бобриного хвоста, дорогие гости, – сказал аббат, чтобы что-то сказать: беседа не то чтобы выходила легкой.

– Ненавижу бобрятину, чтоб меня черти взяли, – ответил немец шепотом настолько гулким, что смог заглушить чтеца в противоположном конце зала.

Чтец в унисон протянул про глас Господа, сокрушающий кедры ливанские:

– Vox Domini confringentis cedros et confringet Dominus cedros Libani.

– У вас превосходная кухня. Свинина в капусте прекрасна, – постарался сгладить неловкость мессир де Лален.

– Точно. Простая походная пища. То, что надо усталым путникам, – поддакнул юный хлыщ, кажется, Жерар де Сульмон.

– Прошу вас, угощайтесь. Нынче день не постный. И что вам предложить к свинине? Вина или, может быть, пива?

– Давай сюда свое пиво, – ответил прево и рыгнул. Свинина и капуста без пива – как вино без винограда.

Прево рыгнул еще раз.

– От пива не откажусь даже я, – сообщил испанец, взмахнув руками в черном сукне. – Я как доктор считаю, что потреблять надо αυτόχθονες продукт страны пребывания. В Испании лучше пить вино, а в Бургундии отдай дань пиву.

– Ас-тох-тонис? Какого дьявола это значит? – угрюмо спросил германец.

– Это по-гречески. Означает «туземный», «местный», – пояснил доктор.

– Какого дьявола нельзя так и сказать: местный? – Уго скривил недовольную мину.

Недовольную мину скривил и аббат, вовсе не обрадовавшийся двукратному упоминанию нечистого за освященной трапезой. Однако от замечания воздержался, вместо этого предложив пива.

– О-о, прошу вас, отличный барливайн, выдержанный в самом глубоком подвале! Но, господа, рекомендую поберечь желудки для рыбы. Следующая перемена у нас рыбная, настоятельно рекомендую. Сельдь свежего посола, угорь в винном соусе, морской окунь, запеченный с семью травами, – такое грех пропустить!

При упоминании барливайна аббат вспомнил о десятках бочек, что были утрачены в злостном Сен-Клере, и сделался мрачен. Еще мрачнее. Виду, впрочем, опять не подал, а проклятые гости преотлично последовали его совету и вдарили по рыбе, которую внесли послушники. Аббату Бернару еда в горло не лезла, чего нельзя сказать о прево.

Отвратительно жирный итальянец, как отметил умный монах, почти не ел, что странно при такой комплекции. Зато глазками зыркал по сторонам так исправно, будто хотел что-нибудь потибрить. И до сих пор не произнес ни слова.

– Как долго вы думаете у нас гостить, дорогой сир? – поинтересовался аббат у Филиппа, сидевшего на почетном месте по правую руку от хозяина.

Отец Бернар в этот момент отчаянно мечтал, чтобы «дорогие гости», обходившиеся слишком дорого, наконец наелись от пуза, легли спать и заутро очистили вверенное заведение.

– Сен-Клер от нас совсем недалеко, я думаю, меньше дня езды. Вы могли бы остановиться у нас и выезжать туда с проверками, когда вам будет угодно.

– Сен-Клер от вас, уважаемый аббат, не более чем в полудне пути – у нас быстрые кони и много сменных. Поэтому мы приведем себя в порядок и утром отбудем. Предпочитаю все делать быстро и в один заход. Убивать время на разъезды туда и обратно я не буду, уж простите, – ответил молодой рыцарь и закашлялся, ухватив рукой ребра.

– Да что с вами, ради бога?! – воскликнул аббат, всплеснув руками. Его широкие рукава так неловко разлетелись над столом, что своротили кубок вина.

Пока послушник одолевал последствия начальственной неловкости, де Лален успел заверить отца Бернара, что небольшая честная рана ему не повредит и тем более не остановит на пути к цели. Аббат посетовал на такую к себе невнимательность, присоветовав лучше заботиться о здоровье, а потом зазвал посетить аббатство на обратной дороге.

Пока гость и хозяин обменивались натужными любезностями, жирный итальянец доцедил, наконец, кружку пива и подал голос, оказавшийся еще противнее внешности.

– Отче, расскажите лучше, что вы знаете о Сен-Клере? Вы соседи, так может, по-соседски слышали что-нибудь? – пропищал он. – И если вас не затруднит, подробности. Любые. Рассказывать, что с городом нет связи, а гонцы оттуда не возвращаются, не нужно, мы осведомлены в целом.

Аббат от неожиданности поперхнулся, долго кашлял, даже когда кашель перешел в совершеннейшую имитацию. Он думал, что сказать.

– С позволения уважаемых господ, крестьянские бредни я пересказывать не буду. То, что столь близкий город никак не отзывается, – это очень странно, но вполне объяснимо. Сперва там подозревали чуму, и местный муниципалитет, должно быть, закрыл город на карантин, что разумно. Потом, с началом военной кампании, я думаю, в дело вступили обстоятельства несколько иного, политического характера. Да, именно так, политического.

– Политического? – переспросил прево, вытаращившись.

Ему очень не нравились какие-то обстоятельства политического характера на границе собственной земли.

– Политического, – кивнул Бернар, подумал и потребовал у послушника добавки пива.

– Уточните, – итальянец воззрился на него, сощурив глаза, так что они почти пропали в складках жира.

– Да нечего уточнять, господин Петроний, я же верно запомнил ваше имя? Так вот, у нас на границе имеет место измена. Горожане перекинулись на французскую сторону, благо расположение позволяет. И никакой чумы там не было, я уверен. Карантин – это просто удобный предлог, чтобы перекрыть город и никого не выпускать из округи. Готов спорить, в Сен-Клере уже хозяйничают королевские войска! Ведь это так похоже на Валуа! Поссорились, а потом тихо разошлись, откусив друг у друга по кусочку. Сколько раз такое бывало! Готов спорить…

– И проспорите, отец аббат! – громко рыкнул шотландец, водрузив на столешницу кулаки в рыжеватом волосе, каждый размером с пудовую наковальню. – Мой сеньор, Его Величество король Франции, Божьей милостью Людовик XI, к этому не причастен! Я как поверенный готов это заверить рыцарской клятвой.

– Простите, дорогой сир, в вашем слове я не сомневаюсь, но сколько стоит рыцарская клятва, когда в дело вмешиваются такие большие люди! – заныл отец Бернар, прижав руки к груди, ему очень не хотелось злить шотландца, который выглядел лишь немногим менее опасно, чем немец.

– Вы хотите сказать, что король обманывает и Бургундию, и меня одновременно? – поверенный встал из-за стола, а рукоять его кинжала очень убедительно громыхнула о дерево.

– Я ничего не хочу сказать…

– Тише, господа! – пискнул итальянец, и вышло это так внезапно, что даже Синклер, побагровевший от злости, сел на место. – Это очень плохо, что вы не хотите ничего сказать, господин аббат. Ведь мы просили именно рассказать, а не поделиться своими умозаключениями. Умозаключения предоставьте нам – после того как мы окажемся на месте. Пока нам надо знать, где мы окажемся. Вы понимаете меня?

Петроний пригвоздил монаха взглядом к креслу, а потом не менее тяжко глянул на сира Джона, так что тот разом передумал вступать в перепалку, а ведь ему очень хотелось.

– Итак, я бы не отказался послушать крестьянские бредни. Или пьяную болтовню горожан. Или монашеские сплетни, ведь монахам бывает скучно и они делятся сплетнями?

Аббат собирался было ответить, что в его ведении монахам скучать некогда и тем более некогда сплетничать, но не стал. С одной стороны, это было бы враньем – монахи очень даже сплетничали. С другой, итальянца аббат побаивался. Не так, как огромного де Ламье или королевского поверенного. Как-то иначе. Иначе, но беспокойство жирный пузырь внушал самое качественное. От беспокойства аббат нервничал и злился. И очень его расстроил отказ выслушать умозаключения, которые, по мысли настоятеля, были вполне разумные.

– Извольте, – Бернар стал загибать пальцы. – Я слышал, что весь город вымер и там не осталось ни одной живой души. Еще сказывают, что зараза там гуляет настолько страшная, что, раз вдохнув этот aer civitatem, любой падает замертво. Говорят также, что в Сен-Клере поселился дьявол и лично утаскивает всех в преисподнюю. Кроме дьявола, я слышал о драконе, трех драконах или одном драконе о трех головах. Если о монашеских сплетнях, чего греха таить, не все наши братья достаточно сильны, чтобы не давать воли праздности духа, то, по словам одного пьяницы, в город почти невозможно заехать, а заехав – выбраться обратно уж точно не выйдет. Нечистая сила опутает так, что можно идти хоть месяц, а с места не сойдешь. Достаточно? А то обращайтесь, в моей коллекции есть еще кое-что.

– Забористо, – сказал наглый хлыщ де Сульмон и рассмеялся, правда, смех его вышел неуверенный, с нервическим привизгом.

– А отчего вы, почтенный служитель Господа, так иронично отзываетесь о дьяволе? – спросил доктор-испанец, поставив брови домиком. – Ведь вам долг велит верить в нечистую силу.

– Я, доктор, в дьявола верю безоговорочно! Как in únum Deú m, Pat́ rem omnipoteń tem! – аббат гневно повысил голос, пристукнув ладонями по подлокотникам кресла. – Только дьявол не в городе Сен-Клер с рогами и копытами грешников под землю уволакивает и не в образе дракона является! Дьявол в лености, унынии, стяжательстве, разврате, чревоугодии и прочих милых нашему сердцу вещах, которые суть – смерть души и торжество плоти! Вот такой дьявол страшнее любого дракона и рогатого чудища! Потому что постоянно с нами и нами любим!

Чтец за пюпитром испуганно примолк, сбившись на beatus vir cui non inputabit Dominus peccatum.

– Да как-то… святые слова, – выговорил Филипп, смущенный благочестивым напором. – Но ведь и дыма совсем без огня не бывает, вы не находите? Вот мы давеча видели, да до этого еще… Впрочем, неважно.

– Конечно, дыма без огня… – Бернар разволновался и стал говорить сбивчиво. – Дым-то вот он, брат Диодат в стельку пьяный возвращался из Сен-Клера… нечистая сила его кружила! Ха! Сила эта вот!

Монах потряс кубком, вновь расплескав пиво.

– А брат Ансельм вовсе не вернулся, полагаю, из-за этой же силы! Оба всей округе известные борцы с зеленым змием! Опять проиграли! Вот вам и весь огонь, и весь дым вместе со всей чертовщиной!

– Чертовщина – это, конечно, слишком, – сказал испанец. – Но почтенный доктор Хименес успел написать об эпидемии до того, как пропал вместе со всем городом. Так что эпидемия – это не враки досужих сплетников. Хотя доктор описал симптомы, с чумой схожие слишком отдаленно. Кроме того, по дороге мы много с кем говорили, кое-кого встречали и кое-что слышали. Слухи? Слухи. Трепотня. Болтовня. Про какую-то болезнь. И я не думаю, что все это придумано. Возможно, лишь сильно преувеличено или искажено, как оно всегда бывает. А вот слухов о французском вторжении мы отчего-то не слышали вовсе.

– Это оттого, что хороший заговор сплетен по себе не оставляет, – аббат собрался настаивать на своей версии, когда его перебили самым возмутительным образом.