Кирилл Ровный вел себя неразумно.

Впрочем, за день ему выпало слишком многое – больше, чем положено среднему человеку за половину жизни. Антиквар же был именно средним. Не матерый герой-десантник, не ветеран пятнадцати горячих точек, маскирующийся под тихоню, потому что так удобнее. Кирилл не маскировался, он был тихоней. Теперь же наш тихоня гнал джип через суету дорог к родным Озеркам.

Дом напротив торгового центра «Бада-бум», душ, кресло, возможно, двести коньяку. И девятнадцать пропущенных звонков на мобильном.

«Нанимался я им, что ли, вести себя разумно?! Вот свалились же на мою голову! Художник это чертов, чекисты, м-мать, покойник Петухов со своими документами! Пошли они все!» – ныл про себя Ровный.

И в точности с первым сегментом собственного нытья принялся вести себя очень неразумно, отлистывая сообщения о звонках прямо за рулем. Так делать не стоит, даже если вы очень нервничаете. Особенно если вы очень нервничаете.

В правом ряду что-то вильнуло, раздались гневливые гудки. С японским джипом поравнялся другой японец, посолиднее. Кажется, это был «Ленд Крузер», с борта которого некий господин покрутил пальцем у виска. Ровный тоже применил палец – средний, отпустив на секунду штурвал своего болида, отчего тот рыскнул, разбудив целый оркестр справедливого негодования со стороны коллег по трафику.

«Крузер» не стал обострять, сообразив, верно, что водитель ведет себя как дебил не со зла, а потому что личность его не в порядке, и умчался вдаль. Антиквар тоже кое-что сообразил. А именно: с такими делами можно к вожделенному дому не добраться, окончив дни под КамАЗом или с бетонным столбом на лобовухе.

Посему Ровный перестал отвлекаться от дороги, а в уши были незамедлительно воткнуты наушники беспроводной гарнитуры, которые принялись вовсю общаться со смартфоном. Кирилл начал обзванивать тех, кого прилично было беспокоить в столь неурочное время. Нервы нервами, а бизнес, черт его задери, ждать не будет.

Так, незнакомый номер… Еще один – к дьяволу… Профессор Прокофьев – это человек полезный, но поздновато без договоренности. Ого, Леша Бронштейн! Леша – серьезный партнер, ему бы лучше перезвонить, тем более что тот никогда себя приличиями в смысле не дергать людей после 22:00 не стеснял. Кто там еще? Юное дарование, Мишаня Пивник, ему тоже можно перезвонить, но что этот проныра придумал, вот что интересно!

Итак, антиквар рулил сквозь мельтешню ночных фонарей, совсем бледных на фоне северной летней ночи. За работой он прятался от непонятных и пугающих проблем, как за броней. Непонятки рано или поздно сойдут на нет, а вот работа… Бизнес мог пострадать, чего не хотелось. Этак за всеми тайнами можно клиентов растерять – вот это будет номер!

– Алло, алло! Ровный у аппарата, – прогундосил антиквар, как это было принято между ним и Бронштейном. – Не потревожил вас, Алексей Исаевич?

Трубка закашлялась, зашипела, а потом выплюнула скороговорку большого человека в мире старья:

– Кирилл? Кирилл! Ну ты даешь! Я тебе сегодня весь день названиваю! Ты что, телефон потерял? Нет, не потерял! И вот ты сам, как гений чистой… это самое… о чем я?! Ах да! Помнишь, мы с тобой договаривались насчет того пейзажа Поленова? Ну, который ты в Германии нахватил? Ну, ты помнишь, тот, который в прикольном подрамнике? Помнишь? Так вот, я совсем по другому поводу! Только не надо говорить, что ты сегодня занят! Я тебя целый день пытаюсь выловить!

Человек, в антикварном деле свежий, от убойной логики Бронштейнова вступления мог бы начисто утратить нить. Какую? Да вообще – любую. Но Ровный был куда как опытен и, если выражаться метафорически, – несвеж. В прямом и переносном смысле. Поэтому он привычно отключил слух на двадцать секунд, а потом произнес:

– Леша Исаевич, для вас я всегда!

«Паджеро» уверенно грыз асфальт вокруг Светлановской площади, а Ровный с удивлением отметил начисто вынесенные витрины какого-то оружейного магазина, названия коего он не помнил. Периметр был затянут полицейским кипером, вдоль которого прогуливались два постовых. Антиквару бы удивиться, что такое могло прогреметь на «Светлане», ведь он был не в курсе утренней стрельбы, но соседство гражданина Бронштейна накладывало некие ограничения – он очень много и быстро говорил.

– О! Господин Ровный! Бальзам! Бальзам на душу! Для вас всегда! Насчет Поленова-то я не забыл, ты уж не обижайся! Но вот умеешь ты сказать, а! Всегда! Уж почтил так почтил! Но я не об этом, мне надо до тебя доехать сегодня, перетереть. Ты можешь? Про пейзаж мы позже, или если хочешь сегодня, но дело не в этом, я подъеду? Слушай, про Поленова я помню, ты не обиделся? Надо же, для вас всегда!

– Подъезжай, я дома через полчаса буду, – коротко ответил Ровный, потому что любое более развернутое высказывание было попросту опасно.

– Все! Договорились! Я буду! Я сейчас на своей родительской, на Северном! Это ж мы почти соседи! Так, про Поленова – все точно, ты понял, да? Слушай, а куда ты пропал?

– В ментовке я пропал.

– Ах, ты-ы-ы… из-за Петухова? Ну да что я спрашиваю… Помянем, ведь помянем? Я на такси тогда. Все, ты меня ждешь? Ну да что я спрашиваю. Это непереносимо, такие люди и вот так! Ты же еще консультируешь?

– Консультирую.

– Отлично!..

Ровный в «отличном» месте дал отбой, ибо телефонный стиль общения Алексея Исаевича, прямо скажем, более походил на поток информационного мусора. При этом Ровный не строил иллюзий – маска клоуна была лишь маской. Взбираясь на Поклонную гору, Ровный перезвонил Пивнику.

Общались с ним всего три дня тому, а кажется, что полгода прошло – такие насыщенные вышли будни.

Юное дарование было, в полный контраст с Лешей, немногословно. Можно даже сказать, лапидарно.

– Кирилл, у меня сабля. Нужно заключение. Быстро. Сделаешь?

– А у меня Бронштейн, если ты понимаешь, о ком я. Сумеешь подъехать к полуночи, если это не слишком поздно?

– Сумею.

– На мосты-то как? Ведь разведут!

– Успею. Дел на полчаса.

– Что, саблю оставишь – и к жене?

– Оставлю – и к жене.

– Жду, – отбой.

За рабочими разговорами натяжение нерва ослабло, что и требовалось, а под ребреное рыло джипа покатилась озерковская земля. То есть антиквар почти достиг дома и, как он думал, финала беспокойной одиссеи.

Впрочем, последние дни сообщили психике Ровного такую пугливость, что от машины до парадного он крался, как осторожный сапер по минному полю. Здорово утешали фигуры соседей-алкоголиков, которые соображали на троих у придверной лавочки. Развеселая пьянь сказала что-то вроде:

– Кириллыч, махни стакан, что ты как не родной!

На душе потеплело, а тревоги и всякая мистика показались нелепыми. Какая может быть чертовщина, когда сивочубые ветераны у подъезда ведут бой с зеленым змием под огурец из литровой банки?

Антиквар успел по исходному плану забраться в душ, затолкать провонявшую никотином одежку в стиральный агрегат, чтобы после, переодевшись в домашнее, скушать три сосиски и фужер коньяку.

Полегчало.

Койка, правда, поделилась на «фактор Бронштейна», как давным-давно окрестил этот феномен Ровный. Но так было даже лучше. Многословный коллега должен был надежно заполнить одинокое холостяцкое жилье на час минимум, оградив Кирилла от беспокойных и абсолютно лишних мыслей.

И заполнил.

Бронштейн не вошел – вкатился в квартиру, как всегда: с шумом, трехслойными тирадами, умудряясь одновременно разговаривать по делам, справляться о здоровье и сообщать последние антикварные сплетни. Это был невысокий человек с просто необъятными плечами и мускулатурой отставного боксера. Короткий нос венчали очки-«велосипеды» с круглыми стеклами, да и все лицо его словно выписали по циркулю. Выглядел, одевался и вел себя Леша как клоун, каковым на самом деле не являлся.

Бронштейн цепко держал в толстеньких пальцах если не все, то большинство нитей питерского антикварного рынка, отчего партнером слыл из первой категории полезности. Достать, найти, продать, купить, пристроить – Исаич мог все. От амбарных замков и киноафиш до механических часов Джеймса Кокса или японских доспехов эпохи Хэйан. Даже старые кирпичи с клеймами. Вы слышали, что люди и такое коллекционируют? Нет? А Бронштейн слышал, отчего, собственно, он и был тем, кем был.

– Ой, Кирочка, драгоценный мой, привет! – затараторил Леша с порога, скидывая с джинсового плеча ружейный чехол. – Только не начинай про тот пейзаж, я все помню, знаю, обещаю, сделаю! Ты слышал, как Коровков с подсвечниками пролетел? Там такая история… А у меня к тебе важный разговор!

Ровный привычно фильтровал словесный понос коллеги (ну как прикажете это квалифицировать?!), насторожив уши только при словах «важный разговор», глазами при этом поедая чехол.

«Интересно, что за гаубицу припер Исаич?» – подумал Ровный и не угадал.

– Ты решил, что это ружье? Вот скажи, решил, решил? – Бронштейн промчался мимо Ровного в комнату и занял кресло у столика.

– Решил. А это не ружье?

– Не ружье! Так и знал, что купишься! – коллега-антиквар вжикнул молнией и извлек изрядный сверток пупырчатой упаковочной пленки в скотче. – Господи! Кирочка! Что у тебя с головой?!

Ровный невольно схватился за череп, соображая, что не так.

– Да ты же весь седой! – Бронштейн подскочил и драматически заломил руки.

– Ах, это. Не обращай внимания, очень сильно нервничал последнее время, – антиквар подтянул табурет и уселся напротив. – Присядь, ради бога, не мельтеши. Что за важный разговор?

– Ты себя совсем не бережешь, Кирочка, – Бронштейн соорудил горестную мину на лице, но в кресло вернулся. – А разговор прям ужасно важный. Я последнее время много читал про армию Македонского. Ну, Александра, про него еще фильм был. Я купил на Озоне отличную книжку «Сто великих битв»! Там так интересно, так вот!..

Следующие четверть часа были посвящены вдумчивой распаковке свертка. Под ним закономерно обнаружился еще один – тряпочный, густо перевязанный бечевой. Параллельно Бронштейн являл обычные чудеса самообразования. Книги «Сто великих битв», «Пятьдесят величайших полководцев», «Любовницы и любовники великих политиков», «Самые грандиозные сражения античности» снабдили его пытливый мозг массой сведений.

Сведения повлекли за собой вопросы, которые он принес образованному партнеру. Почему македонцы проиграли римлянам при Киноскефалах? Что нужно было сделать, чтобы не проиграть? Кто лучше: македонцы или швейцарцы? А римский легион разбил бы швейцарскую баталию? А если бы македонская фаланга поперла на ландскнехтов? А если легион? А если наоборот?

Ровный терпел, гадая про себя: Леша в самом деле настолько недалекий или только умело притворяется? Этот момент он за годы знакомства так и не прояснил для себя.

С одной стороны, подобные важные разговоры на голубом глазу взрослый человек всерьез воспринимать не мог. С другой, так много лет морозить настолько лютую ахинею – для этого нужен подлинный талант.

«Зачем он вспомнил про македонцев? Неужто купил археологический ксифос? Нет, ерунда, слишком длинный сверток. Скорее, римская спата – по размерам в самый раз», – думал Ровный, наблюдая за все разрастающейся на полу горой упаковочного материала – под тряпками был еще один слой из крафтовой бумаги. То, что коллега принес не огнестрел, антиквар уже догадался – не великая тайна.

Наконец последние преграды пали.

Бронштейн торжественно выложил на столешницу шпагу в ножнах, сопроводив исчерпывающим:

– Вот!

Ровный был нескрываемо разочарован. Леша, конечно, в оружии разбирался слабо, точнее – никак. Основная масса информации по этому поводу поступала ему из таких же великолепных изданий, как «Любовницы великих политиков». Но что загадочного могло быть в банальной валлонской шпаге времен Тридцатилетней войны? Их, слава богу, Алексей Исаич пропустил через свои руки не один десяток.

– Леша, ну зачем? – тяжко вздохнул антиквар. – Если ты просто хотел пообщаться, так и сказал бы. Что нового я тебе расскажу вот про это???

– А ты все-таки расскажи, – Бронштейн хитро улыбнулся, заблестев очками.

– Ох, Исаич! Ты ж такого добра за двадцать лет продал – хватит на роту рейтар! Ну шпага, ну валлонская. Эфес корзинчатый, очень грубый – посмотри, как склепаны дуги. Судя по всему, 1630–1640 годы. Рукоять хорошая, добротная, зато новодельная, кстати, как и ножны. Ножны вообще дрянь. Какой-то театральный реквизит, а не ножны. Их даже трогать неприятно.

– А что не так с ножнами?

– Да ты только посмотри на толщину деревянной основы. Это же миллиметров семь с каждой стороны! И они прямоугольные! В них шпага болтается, как вялый в презервативе, если ты понимаешь, о чем я. И ради чего ты мне все это приволок?

– Ради клинка. Я в этом не секу, но… – ответил Леша, на минуту потушив режим клоуна.

– А что с ним?

– Слишком широкий для шпаги, сам глянь.

– Исаич, ну хватит уже повторять ерунду. Шпага – это военное оружие, у него мог быть любой клинок, в том числе вполне широкий, – Ровный уже выбрался из-за столика и теперь надевал матерчатые перчатки, выискивая глазами, куда он мог деть монокуляр. – Шпага – это меч, так это слово переводится с любого европейского языка. Espada, spadа – все это от латинского spata. А спата – это длинный кавалерийский меч. Меч, понимаешь? Черт дери, куда я дел монокуляр?

Оптический прибор обнаружился на подоконнике, невидимый за шторой. Как следует вооружившись, антиквар подошел к столу и взялся за ножны, покрутив предварительно пальцами для того, чтобы показать, как ему неприятен поганенький новодел.

– Так, что тут у нас? – Ровный взялся за рукоять, поразившись размерам эфеса – обычно его ладонь еле влезала под тесные шпажные гарды.

Когда клинок с шелестом покинул ножны, антиквар крякнул и водрузил монокуляр на голову. Щелкнула кнопка подсветки. Сказать, что наш знаток древностей изумился – ничего не сказать. Правильным было бы слово «охренел», но мы не станем его применять, ибо и оно слабовато. Шпагу он вертел так и этак, только на язык не попробовал.

– Ну? – нетерпеливо поторопил Бронштейн минут через пять.

– Бара-а-анки гну-у-у… – протянул в ответ Ровный и, наконец, расщедрился на комментарий. – Это… это прям… я даже не знаю! Это… короче говоря, видишь клеймо?

– Плоховато! – признался Леша.

– Именно! Клеймо вварено сталью в сталь, поэтому его и не видно – надо протравливать кислотой. Написано здесь с одной стороны: In nom domin. Думаю, сокращение от «во имя господне», имеются два креста. С другой стороны, – он перевернул шпагу и поводил пальцем по долу, – nomen tum. Без сомнений: «имени твоему» и еще два креста. Но…

– Что но?

– Вварные сталью клейма после начала XII века вообще не встречаются, – Ровный снял монокуляр, положив его на стол. – Вообще, такая техника происходит от эпохи викингов. Но надпись явно христианская, да и сама форма с выраженным острием, длина, тут же сантиметров восемьдесят пять! Да и дол узковат… Словом, этот клинок не может быть викингским, он – ровесник первого Крестового похода. Полагаю, висел он себе в церкви в качестве подношения, пока туда в XVII веке не наведались рейтары. Церковь, как принято, ограбили. Хороший, годный клинок… кстати, он очень годный, пусть точенный-переточенный… так вот, с клинка сбили старый эфес, приделав взамен что-то более модное – на сколько хватило денег. На многое не хватило, но уж как получилось.

– А-а-а… ты можешь вот про все это написать? Кратенько, без зауми? Уж я бы заплатил! – Бронштейн аж облизнулся от жадности.

– Конечно, мог бы. Мне самому интересно. Но это надо поработать. Займет время, сам понимаешь. Надо забраться в книжку пана Анжея Надольского про клейма и вообще.

С этими словами Ровный поместил клинок, ровесник Первого Крестового похода, в ножны – ровесник балета «Хлопкоробы» в театре имени Первой Пятилетки. Затем он подошел к компьютерному столу, поставив шпагу в угол, и, снимая перчатки, воззрился вопросительно на Бронштейна.

– Да-да, Кирочка, дорогой! Все напиши, что нужно! Я, наверное, на той неделе загляну. И знаешь, раз уж ты такое важное открытие совершил… я заплачу тебе не как обычно, а гораздо больше! Гораздо! – глаза Исаича затуманились. – Двенадцать процентов!

– Ценю. Спасибо, – ответил Ровный, сразу сообразив, что светит ему в любом случае не более тысячи в американской валюте – свыше того щедрость Бронштейна в плане консультации любого класса не распространялась.

В любое другое время ближайший час был бы заполнен яростным торгом. Кирилл, зная, что такой необычный предмет уйдет не менее чем за двадцатку зелени, должен был требовать твердого гонорара. Минимум четыре штучки, имея в виду, что хитрый Бронштейн все равно не скажет настоящей стоимости продажи, а на торговле цену собьет как раз до положенных Ровному десяти процентов.

В любое другое время, но не сегодня.

Сегодня по вполне простительным причинам антиквар был не способен на пролонгированные волевые усилия.

Леша подозрительно прищурился.

Ровный не торгуется??? Почему? В чем подвох? Товар настолько плохой? Тогда зачем ввязался в экспертизу? Знает, где взять еще, наладил канал сбыта и не хочет выдавать нормальной цены? Такие мысли читались за круглыми стеклами.

– Кирочка, я заплачу две тысячи! – наконец, выпалил Бронштейн, уже давно прикинувший, почем впарит шпагу с Кирилловым заключением.

– Спасибо, – Ровный просто кивнул.

– Что не так?

– Все так, Леша.

– Ты почему не торгуешься?

– Меня все устраивает.

– Точно?

– Железно!

– Может быть?..

– Не может, – отрезал антиквар. – Работаем, как договорились, все хорошо.

– Значит, две и все ровно? – переспросил Бронштейн и засмеялся. – С Ровным все ровно – смешно, да?

– Очень.

– Все, все, все! – гость поднял руки вверх, словно сдавался. – Не смею больше задерживать! Время-то какое позднее, а тебе надо отдыхать!

Кирилл молился про себя, чтобы Исаич не вспомнил про намерение помянуть сержанта Петухова. Выпившего коллегу выпроводить будет куда как непросто. Потребность остаться в одиночестве и, наконец, уснуть ощущалась все острее, а ведь впереди ожидала не койка, а общение с Мишей Пивником и его саблей.

«Сговорились они или как? Густовато пошел холоднячок», – подумал Ровный о мече и сразу после него – о сабле.

Юное дарование столкнулось с испытанным бойцом антикварных фронтов в прихожей. Бронштейн успел напялить своеобычные штиблеты «мечта Хоттабыча» с узкими загнутыми носами, которые делали его похожим на хрестоматийную фигуру «стою на асфальте я в лыжи обутый». В это время раздался звонок, и Ровный отворил дверь, впустив Мишаню Пивника.

Тот был все так же аккуратен, в джинсах, светлом коротком пиджачке поверх футболки, а на носу, как и три дня тому, сидели узкие прямоугольные очки. Предмет холодного оружия, в отличие от трусоватого Бронштейна, он нес в открытую, ухватившись рукой за ножны.

– Привет, Миша! А я уже ухожу! Смену, так сказать, сдал! Ты чего сабельку без чехла, с ума сошел? Полиция же! И вообще, вот это я резко не одобряю, резко! – Леша строго погрозил пальцем и принялся протискиваться мимо хозяина антикварного обиталища и нового гостя к выходу.

– Отстань от человека, Исаич. Чего ему от машины до лифта не дойти? Ты б еще сейф на колесиках предложил с собой того! – заступился за Пивника Ровный.

– Ха-ха, сейф, смешно! Кстати, о машинах! Двор-то какой у тебя пустой! По всему городу за парковку люди друг друга убивают, а тут – красота-красотенюшка!

– Лето, погода чудная, завтра у нас длинные выходные. Вот народ и поразъехался. Я так думаю, – пояснил антиквар. – Миша, не стой столбом, ступай в комнату, и так места мало, и еще ты!

– Все-все! Откланиваюсь! Бричка уже приехала, – Бронштейн покачал в воздухе распоследним айфоном, на экране которого во всю ширь пламенело приложение «Яндекстакси».

Антиквары поручкались, Леша протянул ладонь и Пивнику, но тот отчего-то даже не обернулся и потопал в комнату. Бронштейн вопросительно поглядел в удаляющуюся спину, пожал плечами, хмыкнул и был таков. Ровный запер обе двери – с недавних пор он очень трепетно относился к этому ритуалу, после чего догнал Мишу, который стоял столбом посреди гостиной. Обогнув его, Кирилл уселся за компьютер и развернул кресло к гостю.

Тот разговор начинать не торопился.

Помолчали.

Ровный хмыкнул.

– Миша, ты в целом как? Ты чего Исаича игнорируешь? Не поздоровался, не попрощался! Он, между прочим, обидчивый, как ребенок, – проблем не оберешься, ты ж в нашем деле человек новый, с Бронштейном тебе лучше дружить! Вот!

Пивник продолжал стоять, будто проглотил нечто прямое и очень длинное – не короче винтовки Мосина со штыком. Ровный, вымотавшийся телом и душой за день до полной утраты терпения, начинал злиться. Он хотел выпить еще рюмку «Мартеля» и лечь уже, наконец, в коечку.

– Мишаня, второй раз спрашиваю: ты в целом как? Чего молчишь? Это ты в гости напросился на ночь глядя, а не я, так что говори уже. Вон и саблю приволок. Хорошая, кстати, сабля. Французская, легкокавалерийская, образца IX года Республики, сиречь 1802 года по-человечески. Клинок или из Золингена, или из Клингенталя. Ты ради этого в ночь сорвался? Ты в книжку Александра нашего Николаевича свет Кулинского сам поглядеть не мог? Ну, соображай! «Европейское холодное оружие», синее издание, у тебя на полке стоит! – тут Ровный сообразил, что всегда элегантный Пивник изрядно бледноват, о чем и сообщил. – Ты, кстати, исключительно дерьмово выглядишь. Синий, как то издание. Миша, случилось что? Дома все в порядке или ты с похмелья? Блин, Миша!

Пивник в конце всей длинной и все более гневной речи старшего товарища соизволил ответить, или, как написали бы в старорежимных романах, отомкнуть уста. Он по-прежнему не сходил с места в геометрическом центре комнаты.

– Дома. Я Юлю убил, – спокойно произнес он, а Ровного аж подбросило.

– Чего-о-о??? – он вытаращился, как краб на коралл. – Шутишь???

– Я Юлю убил, – повторил Миша. – Юля – это моя жена.

– Епт, этого, я… черт, да что случилось-то?! – антиквар почуял, что ему здорово не хватает воздуха.

– Случилось. А виноват в этом ты, Ровный, – голос Пив-ника оставался все таким же спокойным и даже заторможенным, без намека на эмоции.

– Ты-ы-ы чего несешь, Миша?!

– Мне рассказали. А я все понял. Как ты на нее смотрел. И вот я ее убил. Теперь я убью тебя.

Юное дарование, не отрывая взгляда от антиквара, потянул саблю из ножен.

«Все-таки Золинген», – промелькнула в голове Ровного какая-то посторонняя мысль после того, как антиквар разглядел на клинке розу и буквы I.S.U.S.

Стальные ножны с лязгом упали на пол. Миша, широко размахнувшись, шагнул вперед. Антиквар же, скатившись с кресла, швырнул его в гостя, успев крикнуть:

– Ты рехнулся!!!

Вечер задался не только для Кирилла Ровного, но и для многих других.

Например, для художника Понтекорво и двух сотрудников тринадцатого отдела ФСБ: Владислава Аркадьевича Бецкого и Святослава Александровича Быхова. Вся троица расположилась в том самом кабинете, который только что покинул антиквар. Беседа выходила с натугой, будто каменный цветок в известной присказке про Данилу-мастера.

Капитан Быхов сидел за собственным столом, поминутно выглядывая поверх ноутбука. Майор Бецкий утвердился на стуле спиной к окну подле товарища, а в фокусе их внимания маялся художник, нетерпеливо перекладывающий трость из руки в руку. Его дурацкая шляпа висела на вешалке при двери, а в открытое окно ползла жара.

– Я, гражданин Понтекорво, проявляю просто чудовищное снисхождение, беседуя с вами здесь, в непринужденной обстановке, – говорил Бецкий, буравя ухо деда неискренностью. – Я должен вас, учитывая обстоятельства, сдать в КПЗ, откуда вас водили бы с конвоем, но не для беседы, а для допроса. Кстати, это еще не поздно сделать, правильно я говорю, товарищ капитан?

Быхов показался из-за монитора и кивнул.

– Мы уже черт знает сколько времени пытаемся получить от вас, гражданин, хоть какую-то внятную информацию, а вы…

– Мы общаемся двадцать три минуты, – перебил художник, продемонстрировав древние советские часы на запястье. – Но, я совершенно согласен, и этого слишком много. Сейчас нам надо не разговоры разговаривать, а кое-что сделать во исправление вашего глупого упущения.

– Ой вэй… – Бецкий вздохнул, полез в пиджачный карман, чтобы найти совершенно опустевшую пачку без единой сигареты.

– Вы сами только что обещали, да вот на стоянке, всепревсе нам рассказать, а сами? Нехорошо, товарищ Понтекорво! – Быхов высунул нос из-за монитора, издав потом пулеметную очередь на клавиатуре.

– Милые мои! – уличенный непонятно в чем старик прижал руку к груди – для убедительности. – Я не отказываюсь вам что-то рассказать! Я только прошу вот прямо сейчас взять пистолеты или что вам положено, сесть на машину и очень быстро догнать Кирилла Ровного! Ему нельзя оставаться одному!

– Может, еще и спецназ вызвать? – Бецкий поднял бровь и принялся семафорить Быхову, чтоб тот поделился сигаретой.

– Спецназ – тоже неплохо, если люди проверенные, – кивнул старик.

– Вы, похоже, не понимаете.

– Или издеваетесь с неясными для меня целями, – дуплетом выпалили чекисты.

– Я понимаю то, что Ровного сегодня попытаются убить. И, скорее всего, убьют. Он читал книгу, пусть всего лишь часть. Он слишком долго держал искомые бумаги в руках. Он буквально воняет всей этой Бургундией. Поэтому его найдут, и тогда – смерть. И смерть эта ляжет на вашу совесть, господа инквизиторы.

Быхов и Бецкий переглянулись, и читалась в их взгляде изрядная доля усталости. Майор встал со стула, шагнув к старику.

– Все эти ваши, гражданин Понтекорво, намеки вовсе перестали быть занятными. Прикольными. Интригующими. Умными. Они мне и товарищу Быхову тупо надоели. Ведь так, Слава?

– Точно так, – подтвердил капитан, вновь выставившись по левую руку от монитора. – Повторяю вопросы: откуда вы знаете про бургундский архив, откуда вы знаете про характер нашего интереса к Кириллу Ровному, откуда вы знаете про убийцу и с чего вам взбрело в голову, что он охотится персонально за антикваром нашим блудным? Наконец, откуда вы знаете, что нас прозывают инквизиторами? Скажите еще, что вы и номер нашего отдела знаете!

Художник тяжко вздохнул, а лицо его окрасилось серым колером крайнего утомления. Он в бессилии ссутулился, став вдруг маленьким, старым и совсем дряхлым, будто вынули из его тела какой-то важный стержень. Трость утвердилась между коленей, а подбородок оперся на ладони, обнимавшие навершие. Он заговорил, роняя слова медленно и веско, словно боялся, что собеседники могут что-то упустить или понять неверно.

– Считаю своим долгом заявить: с тех пор как вы имели неосторожность отпустить господина Ровного домой в полном одиночестве и без подобия защиты, пошел отсчет времени. Каждая минута, которую мы проведем здесь, удовлетворяя ваше служебное любопытство, смею признать, вполне обоснованное, есть минута, отнятая у призрачного шанса сохранить жизнь антиквара. Понимаю, что вам, может быть, нет дела до отдельного гражданина…

Этого вполне прозрачного намека Быхов не стерпел, подскочив на месте.

– Но-но! Не заговаривайтесь, уважаемый! Мы, если хотите знать…

– Тихо, Слава! – Бецкий поднял руку. – Пусть закончит!

– Спасибо. Не пытаюсь вас обидеть, господин ротмистр. Я лишь хочу сказать, что не ведомы мне подробности служебного артикула. Еще хочу сказать, что, даже если нет твердых юридических оснований взять антиквара под защиту, вам должно знать, что дело ваше без господина Ровного – дело пропащее. А требования долга для слуг государевых прежде всего, ведь так?

Чекисты, слегка обалдевшие от напора старорежимной лексики, вынуждены были поочередно утвердительно кивнуть, понуждаемые взглядом художника. Мол, а как иначе, долг превыше всего. Быхов даже забыл поинтересоваться, с чего это дед обзывает его ротмистром.

– Очень хорошо, – сказал художник, отведя взгляд от офицеров. – Очень хорошо, что вы понимаете смысл слова «долг». Долг велит вам завершить дело. Что за дело? Извольте сформулировать суть.

Оба, и Бецкий и Быхов, так потом и не осилили объяснения, отчего старик, коего именно им надлежало опрашивать, а возможно, даже допрашивать, принялся допрашивать их, а они – согласно отвечать.

– Суть-то нетрудная. Убийство налицо, убийство необычное. Значит – это наш участок, – начал майор, а капитан его поддержал:

– Убийцу – изловить, новые преступления – пресечь!

После обзаведения столь решительной максимой дед должен был воспрянуть духом. И воспрянул.

Вскочив на ноги (да так внезапно, что чекисты разом дернулись), художник сильно стукнул тростью в пол.

– Именно так! Именно! Еsta bien, es excelente, maravilloso! И я совершенно точно говорю, какое убийство будет следующим с огромной вероятностью – это наш добрый знакомый, наш антиквар, господин Ровный! Повторяю это в третий раз! Оборотень, так напугавший газетчиков, – это же не шутка, не выдумка скучающего журналиста, вы и сами изволили так характеризовать преступника вчера, стоя подле моего дома! А сегодня утром вам довелось видеть воочию, чем стал несчастный Дмитрий Богуслав после того, как встретился с оборотнем. Вы, господа инквизиторы, видели это сами, мне не надо вас запугивать, придумывать, что правдоподобного вам соврать! Ваши пистолеты смогли поставить точку в его недолгом и таком неправильном существовании! Мне пришлось навестить судебный морг, где я упокоил чету Петуховых. Вам, наверное, известно, как их разделали, что не помешало восстать к новому существованию, по счастью, тоже крайне кратковременному, – старик вновь сел, будто растратив заряд энергии на это мгновенную вспышку, теперь он говорил, как и ранее – медленно и тихо. – Человека слабого, психически нестойкого, склонного к аффектации убийца может взять под контроль за секунды. Ему даже не надо вступать в непосредственный контакт. Сильного человека он убьет. Кое-кого убьют и его марионетки. А итог один: все они быстро погибнут и обратятся абсолютным, покорным оружием – некроморфами. Сами по себе они агрессивны, смертоносны и тупы. Когда же их много, они превращаются в стаю, как муравьи или пчелы. И горькое горе ждет град сей, если их совокупный разум возглавит один мощный ум – его ум, ум убийцы.

– Да чей ум?! – нетерпеливо воскликнул Бецкий и снова полез за сигаретами, которые не желали самозарождаться в опустевшей пачке.

– Кто он?! – в голосе Быхова терпение читалось в еще меньшей степени.

Старик помолчал и ответил:

– Вы можете назвать его некромантом. Это неправильно, но пока сгодится. Верное же определение – это Тень Хозяина. Тень того, кто ждет. Точнее, того, что ждет, потому что хозяин был кем-то слишком давно. Теперь он что-то. Что-то слишком старое, чтобы ему нашлось исчисление в сроках этой Вселенной. Что-то, расколотое давным-давно. Что-то, стремящееся собрать себя воедино.

– Да что это за бред! – Бецкий в свою очередь поднялся со стула, выпрямившись во весь немалый рост. – Какая тень?! Что вы… тень на плетень тут наводите! Некроморфы! Некрофилы! Марионетки!

Дед улыбнулся одними глазами.

– Вы нервничаете, потому что вам доводилось слышать это слово и читать о явлении, но вся ваша подготовка и весь ваш опыт не в состоянии осилить надвигающейся опасности.

– Слышали, читали! – ответил Бецкий и устало низринулся на стул. – Но кто же мог подумать…

– Это неправильный вопрос, майор, – сказал Понтекорво.

– Какая опасность? – Быхов оперся локтями на стол, пожирая собеседника глазами.

– А вот это правильный вопрос, ротмистр. Зверь уже трое суток в городе. Вы представляете, сколько он уже создал марионеток? Сегодняшние дневные убийства – их рук дело. Повторюсь, вам было недосуг, сводок вы не читали, а вот я читал газеты – два десятка человек отправились на тот свет только сегодня. Полагаю, что мы знаем не все. Сегодня ночью все покойники утратят покой. Оборотень, зверь, некромант обратит их в некроморфов, и они пойдут по городу. Через сутки у него будет настоящая армия. И тогда он вырвет то, что нужно хозяину, хоть из вашего спецхрана, хоть из ваших глоток. Вместе с глотками. Смешные пистолетики его не остановят. Чем больше будет погибать людей в сфере его власти, тем больше будет его войско. Настоящая пехота апокалипсиса.

– Если вы об архиве генерала Богуслава, то да, он в спецхране. Здесь. В Большом доме. Причем тут Ровный, я не понимаю, – Бецкий не понимал так показательно, что голова его едва не отделилась от шеи в ходе отрицательного мотания из стороны в сторону.

– Поддерживаю майора, – Быхов кивнул всего раз – утвердительно. – Если допустить, что вся ваша безумная и фантастическая история – правда, то антиквар успел прочесть несколько десятков страничек, не более, зачем он этой вашей Тени?

Художник застонал.

– Дело не в том, что написано, а в самой книге! Это часть одной давней и очень кровавой истории, которую у Хозяина украли. Украли, не ведая, что это не просто часть истории, но и часть самого Хозяина. Ему нужно не таинственное заклинание, зашифрованное в строках архива, не описание ритуала крови или еще какая чушь, о которой вы, верно, подумали. Ему нужна сама книга или какой-то лишь ему известный ее кусок. Антиквар же – это ключ, который не нужен Хозяину, он ему вреден и даже, может статься, опасен. Поэтому все, кто имел касательство к книге, должны умереть. И прежде всего – Ровный. Он лучше всех знаком с ее содержимым.

– Ключ? – вновь не понял Бецкий.

– Тот, кто может пройти и провести нас в обитель Хозяина и покончить с ним.

– Повторюсь, если принять на веру ваш рассказ, довольно путаный, уж простите… То у меня есть ценное предложение, – Быхов на глазах стремительно веселел, и не понять: от нервов или настроение его и правда улучшилось под воздействием силы иронии. – Предложение такое: может, мы книгу того? Спалим в муфельной печке к червонной матери? Вот сейчас выпишем пропуск, пойдем и спалим? Под мою ответственность? Ну. Раз уж некий стра-а-ашный Хозяин из непонятной обители так ее жаждет, что всех-всех-всех готов уморить.

– Насмешки ваши, ротмистр, неуместны и неумны. Вы сегодня сражались с одним-единственным некроморфом и едва не погибли. Вам бы лучше поверить не мне, а своим глазам. Поверить и подумать: без книги – как вы устраните Тень из вверенного вам города? Если мы не унесем ее отсюда и не увезем антиквара… город наш вымрет за неделю. Это будет город-призрак, наполненный шестью миллионами неумирающих убийц. Если успеем убраться – Тень последует за нами хоть на край света. Он слишком долго искал ее, чтобы упустить.

– Куда, позвольте поинтересоваться? – Быхов с грохотом распахнул выдвижной ящик в своем столе, принявшись там рыться.

– В обитель, – просто ответил старик.

– Это мы уже поняли, – Бецкий кивнул и с нескрываемой надеждой уставился на коллегу, который мог искать в ящике вожделенное курево. – Куда именно? Адрес?

– Сегодня это Бельгия.

– Вы с ума сошли! – постановил майор.

– Для начала так далеко не надо. Для начала надо наведаться по адресу проспект Энгельса, дом 113/2. К антиквару. И быстро. Прямо сейчас. Мы очень долго болтали, мы рискуем опоздать. Господа инквизиторы, долг не ждет!

– Фу ты, черт… – Бецкий говорил, и было видно, как нелегко дался ему сегодняшний день. – Фу ты, черт… на этот раз надо брать дробовики.

Быхов согласно кивнул и торжествующе извлек из ящика две непочатые пачки сигарет.