По улице погибшей деревни огромными скачками мчался Уго. Он изрыгал чудовищные проклятия, но, если принять во внимание всю сложность текущего момента, изъяснялся почти исключительно по делу. Бежал Уго к центру селения – туда, где возле старого бука, временно превращенного в виселицу, обретался молодой рыцарь. По дороге немец сгреб двух пажей и одного сержанта с рожком на плечевой перевязи. С этими опытный воин общался тоже исключительно по делу:

– Ты! Нашел Анока. Лучников – за дома! Па-а-ашел рысью, бородавка богоматери! Ты! Слюни подбери, мать твою! Собрать коней у вот этого бука! – и закончил вовсе кратко, обращаясь к сержанту: – Дуди!

Последний все понял верно, и над деревней залетали, сплетаясь, тревожные переливы сигнального рожка.

Испытанный Анри Анок вник быстро, сразу. Его лучники, самые легковооруженные из всего честного собрания, вырывали из тюков бригандины, застегивая их на бегу, на бегу же накидывая шлемы. Пожалуй, это были единственные люди, которые имели шанс снарядиться так, как положено и привычно.

А снаряжаться было надо.

На холме с юго-востока собиралась немаленькая толпа вооруженных людей, чей внешний вид сомнений не оставлял – это были мародеры, солдаты, отбившиеся или сбежавшие из войска, королевского или герцогского – не суть важно. Нечищеные, ржавые доспехи, рваная одежда, зачастую с чужого плеча, дешевое оружие и отсутствие даже видимости порядка говорили яснее ясного: дезертировавшие наемники, которые сбились в банду и после окончания войны собирались еще немного заработать. По здравому размышлению приходилось признать, что именно этот творческий коллектив являлся автором разгрома деревни.

Впрочем, для здравого размышления времени не оставалось – от немедленной атаки бандитов удерживал лишь факт отсутствия порядка. Пехота забыла слово «строй», а потому сбилась в кучу еще не полностью, до сих пор стягивая своих. Пока не соберутся – не нападут. Всадники на холме с севера – главная проблема. И эта главная проблема пока еще горячила себя перед смертоубийством бодрыми выкриками кровожадного свойства и не трогалась с места. Но как только соберутся пешеходы – они атакуют. Это было понятно с первого взгляда. Да и со второго тоже.

Пехоты у дезертиров было, кажется, с полсотни, может, семь десятков. Всадников было куда меньше – около дюжины. Но именно они представляли наибольшую опасность, ведь отряд де Лалена спешился, рассеявшись по сельцу, а значит, не мог рассчитывать на своих коней. От пехотинцев конный легко удрал бы, возможно, обменявшись парой стрел. Но теперь об этом и мечтать было нечего. Первая попытка бегства привела бы к немедленной бойне.

Бойня маячила на горизонте во всей красе и без бегства – дезертиров было слишком много.

Филипп, которому расторопный паж подвел коней, рванул из торока на боку вьючной лошади собственное копье с баннером на конце. Рыцарь с размаху вонзил древко подтоком в землю, на фоне неба заполоскался старый герб де Лале-нов – серебряные ромбы на червлени. Рядом остановился непрерывно трубящий тревогу сержант, туда же, как к боевому знамени, устремились со всех концов жандармы, слуги и пажи с конями в поводу, а кто и уже верхом – для скорости.

С грохотом летели наземь тюки с железом. Пажи резали транспортные ремни. Жандармы рвали завязки и пуговицы, скидывая дублеты, чтобы как можно скорее впрыгнуть в поддоспешную одежду с заранее пришнурованными к ней наплечниками и наручами. Благодаря предусмотрительности Уго шлемы висели у седел, поэтому, оказались в прямой доступности. Впрочем, из-за того же Уго полностью вооруженного охранения, о котором было столько разговоров, после Турне так и не выставили.

– Забудьте про поножи! Не успеем! – рявкнул Филипп, увидевший, как Жераров паж пытается приладить к ногам своего господина наголенники.

Мимо де Лалена, который вместе с пажом бился с застежками своей ужасно модной бригандины, крытой синим бархатом, прошел Джон Синклер, против ожиданий полностью вооруженный.

– А, мессир Филипп! Кажется, сейчас мы проверим справедливость слов! Ну, что перед нашими мечами никто не устоит! – в прорезях миланского барбюта с коротким наносником весело сверкали голубые глаза. – Какие будут распоряжения?

Рыцарь обернулся, оглядывая свое маленькое войско, – он искал Уго, ему как никогда нужен был веский совет. Но веского совета не последовало – немец рычал на пажей, которые путались с ремнями кирасы, и на себя – «старого осла», который не додумал выслать дозоры.

– Раз уж вы снарядились, пособите лучникам, мессир Жан! Вот они, выстраиваются против пехоты!

Шотландец коротко кивнул, и шаг его обратился в сторону дизаня, уже перекрывшего в полной готовности единственную улицу. Анри Анок размахивал кордом, выкрикивая команды. Что-то вроде «бейте по ногам, чем больше раненых, тем лучше».

– Учитесь! – крикнул Уго, напяливавший шлем. – Сразу видно толкового человека, остался без пажа, а снарядился первым! Филипп! Ты готов?

– Почти, – ответил рыцарь, которому паж как раз подавал салад.

– Надевай перчатки, садись на коня – поехали, пообщаемся с этими вот… – бронированная клешня немца ткнула в сторону маячившей на севере конницы. – Вдруг пронесет. Коня мне, червяки узловатые! Жерар! Жерар, повернись ко мне и слушай! Мы постараемся выгадать время, не прогадь его окончательно! Всех ездовых лошадей – у дерева! С ними два пажа! Все прочие и ты сам – на конь, ждите здесь, в центре площади!

Бойцы заканчивали дозволенные временем приготовления, солнце жарило из голубых небес, а повешенные скрипели веревками, мирно покачиваясь на суках. Воздух смердел мертвечиной, а деловитая ругань и недовольное всхрапывание коней сменили звуки наконец заткнувшегося рожка.

Филипп взлетел в седло, развернул коня на пятачке, вырвав из земли копье. По левую руку от него замер конь де Ламье.

– Поехали, – голос немца скрежетнул из-под армэ.

Бургундец пощекотал гнедой бок шпорой, дестриэ двинулся шагом, а рыцарь тихо спросил, подняв подбородок над стальным бартелем, так чтобы его было слышно:

– Что ты задумал? Нас обоих прямо сейчас не закопают на вершине холмика? Это ж не королевское войско, обычаев войны не соблюдают, святость фигуры посла им незнакома.

– Может, и закопают. Но это же мародеры. Им скучно. Им любопытно. Не встречал ни одного мародера, который откажется почесать язык. Тем более деваться нам некуда – они это видят, не слепые.

– Тогда чего тянуть? Рысью марш!

Кони ударили копытами в сухую землю. Молодой рыцарь и его воспитатель двинулись вдоль изуродованной улицы, а солнечные лучи принялись играть в свои легкомысленные игры на бронированных боках.

Уго был увешан оружием, как праздничное дерево подарками в день урожая. В ременной петле на правой рукавице болтался мрачного вида шестопер с цельностальной рукоятью. На перевязи – длинный меч и кинжал. У луки седла боевой топор с шипом на обухе. Филипп кроме меча и кинжала вез, как и было сказано, копье с баннером.

– Ланс тебе зачем? – проворчал немец, сквозь топот копыт обозревая неровную шеренгу всадников на холме.

– Из соображений любопытства. Бандитам должно быть интересно знать, что выпотрошат они не абы кого, а сына штатгальтера Эно!

– Соображаешь!

Между тем быстрые конские ноги сожрали половину расстояния до холма, после чего Филипп еще раз блеснул соображением, предложив уж совсем не наглеть, остановиться на выезде из деревни. Уго был не против, и оба всадника замерли возле поваленного плетня последнего дома, который при жизни отличался красной реечной оплеткой стен, а теперь был мертв и не отличался ничем.

Де Лален покачал копьем из стороны в сторону, приглашая к беседе. Вид яркого, вытканного серебром флажка, полощущегося в воздухе, оказался достаточно заманчивым. Матерные крики, не утихавшие на холме с того мига, когда на него выехал последний всадник, приобрели адресный характер – конные горячо обсуждали личности двух расфуфыренных дворянчиков. Впрочем, деталей друзья разобрать не могли. Сперва им мешали расстояние и шлемы с толстыми подшлемниками, а после – только шлемы. Но их хватало. Наконец, всадники на холме разразились дружным хохотом, а от шеренги отделилась одинокая фигура.

Конный отряд представлял изрядное зрелище.

Часть вояк выглядела потасканно, но вполне браво. Другая, большая часть были родными братьями своих пеших коллег – стеганые куртки с кривыми заплатами, поверх у кого-то были надеты стальные плакарты. Кто-то обходился кольчугой, а кто-то – только кольчужными рукавами, пришнурованными к куртке. Один герой щеголял в правом немецком наруче – с налокотником на внутреннем ремне, левый при этом был итальянский – с шарнирным креплением деталей. Зато все были в шлемах, пусть разношерстных и помятых, да и оружия хватало, хоть и некрасивого, но от этого не менее смертоносного.

– Вот это воины! Что-то я не припомню такого отребья ни в герцогской армии, ни в королевской, – сказал Филипп.

– Плохо смотрел. Впрочем, готов спорить, эти на конях – банда, как это по-вашему, черт, раубриттер, яволь, рыцарь-грабитель! Те, что пешком, прибились к опытному человеку. Кстати, а вот и он.

К друзьям ехал единственный всадник, похожий на рыцаря, – в полном доспехе, который, правда, не видел щетки, наверное, с месяц. Даже кираса была со следами многократного употребления по назначению. Тяжелое грубое железо неизвестного происхождения, где вместо клейм красовались заплаты и выправленные молотком вмятины.

Раубриттер, если догадка Уго была верна и это был именно рыцарь-грабитель, а не сдернувший из армии сержант, остановился шагах в десяти. Уже можно было говорить, а не перекрикиваться, но еще сохранялся шанс быстро задать стрекача, коли разговор пойдет слишком горячий. Лицо пришельца, насколько позволяло рассмотреть откинутое забрало гранбасинэ, оказалось таким же попользованным и авторитетным, как и его латы. Ростом он был невелик, зато плечи имел широченные.

Молодой бургундец тронул коня на шаг вперед, обозначив старшинство звания, и поднял забрало. Позади раздался щелчок – это де Ламье большим пальцем выдвинул меч из ножен, проверяя свободу хода.

– Я Филипп де Лален, поверенный Его Светлости герцога Бургундии Филиппа Валуа, владыки этих мест. Кто вы и по какому праву окружили герцогский отряд?

Пришелец молчал довольно долго, вдумчивый псаломщик успел бы осилить Pater noster до «sicut in caelo, et in terrā». После лицо раубриттера пришло в движение. Десяток шрамов, которые, казалось, связывают все его части воедино, сложились в гримасу, шевельнув редкие пегие усы, а он заговорил неожиданно высоким, почти детским голосом.

– А я Вилли Хренодуй, больше известный как Вилли Смерть Шлюхам, сам себе владыка, поспорь поди-ка.

Филипп слегка опешил и от внезапной рифмы, и от странного несоответствия внешности голосу, и от непривычного титулования, конечно.

– И, простите, как вас лучше звать? Сир Хренодуй, сир Смерть Шлюхам или?..

Вороной чужака фыркнул, замотав башкой, как будто смеялся, а тот ответил:

– Обычно меня не зовут, обычно я прихожу сам, вы меня не ждали, а я уже тут, толковый не по годам, на резвом коне, вижу радость в крови и вине.

– Однако я как поверенный требую ответа: по какому праву вы окружили отряд его милости герцога?

Раубриттер, не задумавшись, ответил обычной своей скороговоркой:

– Окружили отряд его милости, потому что скучаем, потому что могли, хотим проверить присутствие хилости и не боимся немилости его милости.

– Я настаиваю на ответе как поверенный… – Филипп надавил голосом, но пришелец его довольно-таки негалантно перебил:

– А ты, поверенный, хером проверенный?

Даже очень тупой и недалекий человек догадался бы, что над ним издеваются. А младший де Лален, как мы могли убедиться, был во многом неопытен, но вовсе не туп. Все понял и Уго.

– Слушай, ты, коротконогий кусок бычьего говна! – зарычал немец, трогая коня вперед, причем его акцент от злости сделался и вовсе ужасен. – Деревню ты сжег?!

Раубриттер не испугался и даже не изменил своей дурацкой манере изъясняться.

– Сжег деревню я, хотя и не один. Задачка непростая даже для меня, трудились все вместе – не ушла ни одна свинья.

– Ах ты… аргх-тьфу! – де Ламье сплюнул, но неудачно – длинная плеть слюны повисла на кирасе. – За это будешь висеть! Вот на том самом дереве!

Уго ткнул правой себе за спину – туда, где виднелся бук с его кошмарными украшениями. Шестопер качнулся на темляке, грохотнув о налокотник, а злобный мерин немца оскалился и заплясал под седоком. К лязгу стали прибавился грохот кованых копыт.

– У-у-у, сдается мне, благородный сир, это вызов на бой – не приглашенье на пир! Кому висеть, рассудит меч, дозвольте откланяться и до скорых встреч! – разбойник улыбнулся, что, впрочем, куда больше смахивало на давешний оскал немецкого коня, дернул повод и погнал своего скакуна на холм. Поспешили к своим и наши знакомые.

– Вот тварь! – зло крикнул Филипп. – Он еще издевается! Хреном проверенный! Я тебе проверю! Разбойник, ты верно рассудил!

– Их четырнадцать, – ответил Уго, пересиливая глоткой копытную дробь. – Кони у половины дрянные, доспехи еще хуже. У нас семнадцать всадников. Если ударим дружно в копья – снесем с ходу!

– А пехота?! Вон их сколько, а лучников против десяток, да шесть кутилье, да шотландец! Они их не только не остановят, даже не задержат толком!

– Сброд, а не пехота, плевка не стоят. Стопчем конных, потом развернемся и вдарим в тыл той сволочи! Другие предложения поступят?

Другие предложения не поступили. Впрочем, Жерар, встретивший их во главе снаряженного отряда на площади, такому плану не сильно обрадовался и даже высказал ценное замечание после того, как Филипп пропозицию Уго озвучил.

– Ага, это все хорошо, а если за тем холмом нас караулит еще десяток парней с алебардами? А если три десятка? Что там за спинами этих ублюдков на конях, вы ж не рассмотрели!

Задумавшись, следовало признать опасения юного дворянина вполне ценными, но задуматься уже никто не успевал. Пришло время действовать! А так как других планов выработать не поспели, как говорится, за неимением гербовой пришлось писать на обычной бумаге, если вы понимаете метафору.

На северном холме хрипло взвыл рог. Ему ответил дружный рев пехотинцев с другой стороны. Вся ватага, сбившись в плотную кучу, устремилась к деревне, наставив пики и алебарды. С севера вторично завыл рог, но… кавалерия ехидного мерзавца раубриттера с места не сдвинулась.

Подонком он был, конечно, законченным, но соображал. Сколько всадников в деревне, ему было не разглядеть – мешали дома и расстояние. Лезть самому на рожон при таком раскладе – никакого резона. Значит, бургундцам или придется атаковать вверх по холму, что здорово снизит мощь копейного удара, или биться против пехоты, которая ждать не станет. Пехоту – не жалко. А вот ударить по завязавшимся в ее плотной массе всадникам – это же милейшее дело!

Филипп, привстав на стременах, обозрел поле скорого боя под рукавицу – солнышко светило уж очень немилосердно – и вмиг все понял.

Расторопные лучники, воспользовавшись паузой, добыли где-то две раздолбанные телеги, пяток тяжелых скамей и какие-то бочки, каковые и покидали поперек улицы. Получилась хлипкая, но все-таки – баррикада. Против пяти-шести десятков пеших поможет, пока те не развалят преграду или не догадаются обойти дома – те, к сожалению, монолитной стены не представляли.

Выбора де Лалену паскудный рыцарь-разбойник не оставил. Надо было атаковать первыми при всей невыгоде движения в горку.

– Ну что, Уго?! – выкликнул рыцарь, яря себя перед боем.

– А-а-а! Дерьмовое дело, не купился, гнида казематная! Придется начинать нам! – ответил де Ламье, принимая от оруженосца копье. – Давай в шеренгу и – командуй!!!

Немец с лязгом затворил забрало армэ и поставил коня на левом фланге первой шеренги. Филипп поднял мерина на свечку, выкликнув:

– Ну что, дамы и дамуазели! Повоюем! Монжуа, едрена вошь! Vivat la Bourgon!

– Сен-Дени! – проревели в ответ жандармы, а кто-то от чувств добавил к имени святого Дени ядреный корень.

Бургундец занял место по правому флангу. Все невеликое воинство построилось в три шеренги. Впереди – Филипп со своим дядькой, Жерар и три жандарма. Позади – кутилье и пажи, способные к бою. Вся надежда была на первый удар отлично вооруженных и снаряженных всадников в голове отряда. Даже при том, что все они не успели надеть поножей и только двое снарядили коней стальными налобниками, бургундцы наголову превосходили своих визави качеством доспехов и лошадей. А вот долгой рубки на мечах допускать было нельзя. Разбойники, судя по всему, люди бывалые и легко пустят кровь хуже защищенным кутилье и тем более пажам. Не стоило забывать и о лучниках, которые могли выжить, только если всадники успеют вовремя обрушиться на вражескую пехоту. У Филипповой армии был всего один шанс, а время поджимало, съедаемое каждым шагом пешей ватаги, что атаковала с юго-востока.

– Впере-о-од! Шагом!.. Ма-а-арш! – раскатил де Лален и отрезал от себя мир гранью забрала.

Кони шли плотно, как говорится, держа всадников сапог к сапогу. Кавалькада двигалась между когда-то уютными крестьянскими двориками, а за спиной все так же болтались повешенные, безразличные ко всему. Позади страшного бука взялись за дело лучники Анри.

Дизанье выглядел браво и надежно, как полагается командиру лейб-лучников Его Светлости. Бригандина, крытая коричневым бархатом, кольчужные рукава и юбка, на шее – пелерина плотного плетения, на голове – венецианский салад с затейливой арабской вязью. Теперь испытанный воин внимательно вглядывался в толпу разбойников, уже почти достигнувшую деревни. Глаза его обратились чем-то вроде точного измерительного прибора, который высчитывал туазы и шаги. Он весь собрался, как арбалетная дуга, и выдохнул, хлопнув одного из лучников по спине:

– Давай!

Лучник, видимо, был из того разряда, который англичане – всем известные любители гнуть смертоносный тис, называют марксманами, кивнул и взялся за стрелу. Вырез в ее пятке лег на тетиву, после чего все тело лучника пришло в слитное движение. Левая нога уперлась в землю, плечи развернулись, корпус отклонился назад, а лук взлетел к небу. Миг, и тетива щелкнула о левый наруч, стрела с невидимой глазу скоростью рванулась к цели.

Страшный срезень запел кроткую песню, а серые гусиные перья вторили ему неслышным шелестом.

Пехота как раз сгрудилась в сотне туазов от баррикады, словно размышляя – идти вперед или обождать. Наконечник шириной в три пальца, изогнутый, как полумесяц, вонзился в бедро крупного мужичины пониже подола кольчуги, родив крик и фонтан крови.

Марксман вовсе не собирался останавливаться на достигнутом. Первая стрела не успела еще найти свою жертву, когда вторая, выдернутая из земли, где обреталась в компании пяти других, уже пела в синем небе. Стальное граненое шило безвредно лязгнуло о чей-то шлем, канув из нашей истории навсегда. Третий выстрел оказался удачнее – древко затрепетало в плече здоровенного парня с глефой, который стоял в глубине ватаги и орал что-то похабное. Потом он тоже орал, но уже без слов, вовсе утратив желание воевать.

Этот крик, казалось, стронул лавину.

Если поначалу пехота могла двинуться в обход домов, что было бы весьма разумно, то теперь тощий мужик с секирой и в ржавой кирасе надсадно завыл что-то вроде:

– А-а-а, сука, что вы встали, бараны, ждете, пока всех перещелкают?! Ату их! В пики их! В топоры!

И помчался вперед, вращая в воздухе своим жутковатым орудием. За ним ломанулись остальные. Встала пыль. Вперемешку замелькали копья, алебарды, кузы и еще что-то неузнаваемое, но страшное. Обгоняя клубы пыли и топот десятков ног в грязных чулках, летел совокупный рев.

– Бей, коли! Бей, убивай! А-а-а-а, м-м-мать-перемать!

Раззявленные рты, шлемы, кольчуги и драные стеганые жаки – все это понеслось по улице, норовя снести хлипкую баррикаду.

– Теперь разом! – крикнул Анок, подхватив лук. – На тетиву! Стреляй!

Десяток стрел хлестнул по толпе. И будто пропал в пыльной мешанине тел, ног, оружия.

– Стреляй! – лег новый залп.

Вместе с ним наземь легли люди.

– Стреляй!

И снова в клубах пыли кто-то осел, задергался, уронил пику. Но не остановить. Катящийся вал распаленных детин так просто не отсечь от баррикады и тонкой линии лучников в блестящих шлемах.

– На тетиву! – до телег-бочек и скамеек с оглоблями осталось шагов двадцать.

Такое расстояние – зона смерти. Толковый лучник с двадцати шагов положит выстрел в двухдюймовое кольцо, а стрела успеет выровнять полет. На двадцати шагах бронебойный наконечник, выпущенный упругим испанским тисом, может пробить даже закаленную кирасу.

– Стреляй! – удар десятка стрел ужасен. Будто коса прошлась по колосьям.

Но пехота, окровавив изголовье свое, не остановилась. По раненым, по трупам – не разбирая, сейчас она врежется в баррикаду.

– Луки прочь! – гаркнул Анок, и вдоль шеренги побежал молоденький кутилье, подхватывая оружие, все же прочие взялись за мечи и корды, а также за кулачные щиты, что ждали часа на поясах. – Синклер, помогай!

Шотландец, подхватив двуручную секиру с молотом на обухе и четырехгранной пикой вверху, шагнул вперед – к телегам. За ним полыхнули на солнце бургундские клинки. А далеко позади послышался ни с чем не сравнимый лязг столкнувшейся на копьях конницы.

Дестриэ шли плотно. Филипп жалел лишь о том, что нельзя развернуть его воинство пошире – не пускала теснота улицы. А как было бы славно выйти двумя шеренгами и враз охватить врага с флангов за счет более длинного фронта! Но никак. Заниматься перестроениями перед вражескими копьями – кому такое в голову придет?

Из деревни вышли скорым шагом, значит, пришло время набирать ход, чтобы влететь на холм со всего разгона!

– Рысью! – надсаживаясь, заорал де Лален и дал шпоры гнедому.

Кони, послушные воле хозяев, набрали аллюр.

Начинался подъем, хоть и не самый крутой, но все же. Дорога вместить всех не могла, поэтому крайние лошади шагали по траве, взрывая дерн подковами. Из-под копыт летели комья земли, а деревня за конскими крупами подернулась пыльной взвесью, пронзенной солнечными копьями.

До шеренги конных разбойников, что оседлали гребень холма, оставалось, наверное, туазов с тридцать, и Филипп, напоследок обернувшись на своих бойцов, закричал:

– Галопом! Копья к бою! – позади его приказ подхватил сержант с рожком, раскативший трели над атакующими всадниками.

Привычные к строю кони собирались, изгибали шеи, прося повод, напрягали могучие мышцы, выстреливали себя вперед – на склон, мощно отталкиваясь задними ногами.

Загрохотало.

Жандармы пригибались в седлах, упершись в стремена, рыцарские копья падали на фокры кирас со стуком, цепляя муфты аррет. Хорошо заметная фигура раубриттера взмахнула лансом, и разбойники ударили навстречу.

«На что они, а?! Это ж смерть…» – пронеслось в голове де Лалена, который вмиг оценил, что половину в паршивых доспехах нанижут на копья в первой же сшибке, а всех прочих попросту растопчут. Что-то такое поняли и вражеские всадники.

Казалось, их остановил сам вид бронированного вала жандармов, опоясанного граненой сталью. Разбойники вдруг принялись оборачивать коней, которые оскальзывались на склоне, приседали, отбрыкивались, не понимая, что же от них хотят.

Сшибки не получилось, да ее и быть не могло. Вражеская конница бросилась наутек, когда до бургундцев не оставалось и двадцати шагов. Все это было настолько предсказуемо и поэтому – так неправильно, что Филиппа облапил за спину холодный страх, просунувший ледяную длань сквозь броню боевой горячки.

«Неужто за холмом засада, а Жерар угадал?!»

Жерар угадал.

Достигнув гребня, жидкая, ломаная шеренга разбойников развалилась, порскнув по сторонам. Бургундцы же мощным галопом вылетели на вершину.

«Ах ты ж!» – воскликнул про себя Филипп, а вслух заорал, не надеясь даже, что его услышат за рокотом копыт: – Вперед, вперед, вперед!!!

Только это и оставалось, ибо на той стороне горушки их караулил ряд грубых ростовых щитов, над которыми виднелись недобрые лица и, что хуже, – взведенные арбалеты. Не меньше десятка. За стрелками стояли люди с настороженными копьями.

Останавливаться было равносильно смерти. Оставалось подставить под плеть арбалетного залпа толстые нагрудники и молить Бога, чтобы пронесло. И атаковать!

В миг озарения это поняли все жандармы, достаточно сообразительные, чтобы не осаживать разгон в столь неудобном месте.

Тренькнули тетивы.

Точно как совсем недавно – при Монлери, в салад Филиппа словно молотом вдарили, подарив звон в ушах. Но шлем опять выдержал, а рыцарю удалось усидеть в седле. В самой середке споткнулся конь, и жандарм, лязгая латами, полетел на дорогу.

Над холмом повисло обиженное ржание раненого животного и рык разъяренных рыцарей.

Перезарядиться арбалетчики не успели. Боевые дестриэ, в свою очередь, не успели испугаться. Миг, и сотни квинталов конского мяса, брони и человеческой плоти обрушились на шпалеру щитов. Плохо вымуштрованные копейщики не поспели сменить арбалетчиков, да и маловато их было, чтобы погасить атаку разогнавшихся жандармов.

Раздался сокрушительной силы хряск и треск.

Во все стороны полетели обломки досок.

Филиппово копье вонзилось по прапор под ключицу арбалетчику, но не обломилось, выгнулось дугой и выскочило из раны в брызгах крови и разодранного мяса. Конь сшиб грудью щит, а потом, со всего маха, врезался в копейщика, который успел лишь слепо ткнуть перед собой, чтобы потом исчезнуть под копытами.

Строй засады был смят и разодран в клочья одним ударом. Жандармы пробили центр, а кутилье из второй шеренги уже заезжали с боков, чтобы учинить резню. Но Уго не утратил хладнокровья. Его огромный мерин, ростом под стать седоку, вырвался вперед – сквозь бегущих арбалетчиков донеся хозяина на фланг. Там он перекрыл боком дорогу де Лалену.

– Отходим, быстро отходим, командуй, пока можно! – заорал он, откинув забрало, а потом хватил шестопером через гриву коня. – Поворачивай всех назад!!!

Удар конницы вышел за меру всякой похвалы. Стрелков и их прикрытие снесли, как в балладах о короле Артуре. Но случилось то, что неостановимо случается на войне и никогда – в поэмах. Угодив в препятствие, даже такое дохлое, жандармские скакуны потеряли разбег, а строй смешался. И теперь прямо в его фланги неслись свежие и нетронутые бойней конные бойцы раубриттера и – он сам. Теперь проку в отличных дестриэ не было. Не было пользы и от качественных лат. Да и численное преимущество исчезло как дым. Пока арбалетчики (кто уцелел) улепетывали вниз по склону, но что им стоило поворотить назад, когда подоспеют свои конные?

Филипп откинул забрало. В его легкие рванулся пыльный, но такой желанный воздух, а также не стесняемый теперь узкой смотровой щелью вид наезжающих всадников.

Он крутанул коня на месте и уперся взглядом в сержанта-трубача, который следовал позади, как на привязи.

– Труби отход! Все за мной!!! – и подал отменный пример второго главного маневра любой конницы.

Первый – сокрушительная атака.

Второй – стремительное бегство.

Лучники оказались в самом неприятном положении, из коего предстояло выкручиваться. Выкручивались они без блеска, но – уж как получалось.

Первый натиск на телеги не увенчался ничем. Растащить их, пусть плохо сцепленные, разом не удалось. Тем, кому удавалось пролезть внутрь, приходилось столкнуться с шотландцем. Тот единственный, успевший напялить на себя полные латы, не обращал внимания на половину ударов, а вот его двуручный топор с окованным древком если попадал, второго раза не требовалось. Он со смертельным навыком использовал и молот, и острый подход длинною в фут, и само лезвие.

Трое остались лежать по ту сторону баррикады, а оружие шотландца покрылось кровью и мозгами. Сам же Джон Син-клер высился над схваткой как стальная ладья над шахматным полем.

Но первый успех не мог обмануть никого.

Разом поумневшие мародеры за преграду не лезли, а люди с глефами и топорами уцепили крючья за борта телег и повлекли их в стороны. Баррикада должна была рухнуть в считаные мгновения. И тогда Анок выложил следующий – последний довод из своего небогатого запаса.

– Дава-а-ай! Поше-о-ол! – заорал он так, что глаза на лоб полезли.

Перекошенная ставня дома по левую сторону улицы вдруг отлетела, а в окне показался арбалет. Арбалет был слабый, охотничий – то, что Анри отнял у отрядных пажей. И отнял он их четыре штуки. Теперь все они, заранее снаряженные, стояли у стены в комнате дома. Там же расположился наиболее ловкий кутилье.

Четыре болта один за другим ударили по самым отчаянным дезертирам, которые растаскивали баррикаду. Толпа, посеченная тяжелыми стрелами, отхлынула, оставив на земле два тела. Но больше никто не стрелял и все тот же тощий мужик, поднявший людей в атаку, снова принялся надрываться, потрясая оружием.

– Вы – бабы! А ну, за мной, гнойные вы шлюхи! – и он подскочил к телеге, зацепив ее бородкой топора, рванул на себя. – Ату их!!! Навались!

Мародеры навалились.

Телеги поползли в стороны, стали опрокидываться, а толпа грабителей взвыла от восторга, взревела и хлынула в открывшуюся брешь. Кабы драка происходила на море, опытный моряк мог заметить, что пора сливать воду. В том смысле, что дело оборачивалось пропащей своей стороной. Только не случилось поблизости моряка. И все было очень сухопутно, а оттого – незатейливо.

Синклер встал на пути серого, льняного и грязного половодья, ощетинившегося копьями. Рядом с ним сбили шеренгу лучники и кутилье. Врагов было слишком много, но они не могли рвануть все разом через достаточно узкую брешь. Но их было слишком много. И было у них много длинного оружия.

В первом натиске отчаянный порыв не дал им этого сообразить – сказалось отсутствие подобия дисциплины. Поэтому шотландец разом отбил древком копье самого храброго, а может – тупоголового, после чего приголубил его по тупой голове молотом. Удар получился не самый сильный, поэтому круглая железная каска выдержала, а ее обладатель просто сел на задницу, тряся башкой. С другим справился дизанье, взявший глефу обухом корда, и лучник, который из-под руки командира тыкнул грабителя мечом-бастардом в лицо.

Сразу два упавших в проломе человека, причем живых, отчаянно мешающих товарищам, позволили шотландцу добиться успеха. Он, размахивая топором, заставил всю толпу попятиться прочь – никто не хотел сойтись с ним, ибо все видели, чем это грозит. Но, по всему судя, сие был последний успех.

Мародеры орали, распаляясь перед новой дракой, и как-то сами выровнялись в линию, которая в миг поросла пиками.

– Так! – крикнул тощий дезертир из-за спин. – Давай по малу, шагом! Насадить их на пики! Давай, шаг! Шаг! Шаг!

Повинуясь команде, толпа, да пожалуй уже, что не толпа, а строй, двинулся вперед, разом преодолевая не больше того самого шага. Синклер встретил пики секирой, но их был, наверное, десяток – их было не сгрести, не поломать, не прорваться до плохо одоспешенной, но отныне сплоченной шеренги. Шотландец вынужден был только отбиваться, парировать уколы, принимая часть на доспехи. С боков его, как получалось, прикрывали лучники, поголовно вооруженные мечами, слишком короткими, чтобы соперничать против ежа пик.

И еж этот неумолимо полз вперед. А глаза разбойников под срезами касок горели радостью скорой победы.

Что долго все это не продлится, понимал каждый. Стоит ватаге пройти через баррикаду, она раскинется, разольется, обнимет малочисленный дизань по флангам, и тогда – конец.

Остановить же десяток пикинеров, пришедших в ум, было невозможно. Можно было только замедлить, выгадав время, чем шотландец и занимался. Ему удалось отрубить одну пику, но ее тут же заменили. При этом любой укол мог стать для королевского поверенного последним – найдет наконечник дорожку, ведь доспех сделан не для того, чтобы не было больно, а для того, чтобы не было страшно.

Кстати, о времени.

Пора, очень пора было появиться кавалерии. Дизань выгадал достаточную фору и нуждался в помощи.

И она появилась. Правда, не совсем так, как надеялись лучники.

Филипп несся к деревенской площади – к старому буку и временной коновязи, к сражающимся лучникам – и гадал: как скоро выйдет развернуть коней навстречу разбойникам, которые наседали с тыла, и выйдет ли вообще. Слава создателю, что с холма унесли ноги, но ведь это всего начало истории – как она окончится, надо было еще поглядеть.

Глядеть предстояло очень скоро – почти сейчас же. Ведь до площади оставались какие-то жалкие десятки туазов. Там, хочешь не хочешь, придется разворачиваться и бить навстречу раубриттеровой банде, а она уж очень здорово взяла ход.

То, что рыцарь видел перед собой, было всего хуже. Мародеры растащили баррикаду и теперь наседали на лучников, которые вроде бы пока держались, но это могло измениться в любой момент.

И вот она – площадь.

Филипп поднял копье с окровавленным баннером, натянул поводья и… увидел странное. То, чего он не мог ожидать и не ожидал.

С юго-востока, из лесу, летел-спешил отряд всадников. Сверкали на солнце латы, качались над шлемами ряды копий, а стремительный аллюр сокращал туаз за туазом. Шел отряд дружно, шел прямиком в спину ничего не подозревающей пехоте, которая полностью втянулась в драку.

«Или подмога, или довоевались», – решил де Лален и одними шпорами развернул коня кругом.

– Расступись! – крикнул он и захлопнул забрало.

Он с места взял галоп, не обращая внимания на обтекающих его по сторонам товарищей. Он бросился на догоняющих разбойников. Он пошел прямо в центр – на раубриттера, который атаковал, наставив копье.

О, эту игру Филипп осваивал с раннего детства. Как только смог удержаться на спине деревянного коня, которого тянули за веревки, то есть лет с четырех. Рыцарь спорил в ней с лучшими турнирными бойцами Европы и, случалось, побеждал. А уж эти люди были мастера из мастеров. Что ж…

Утоптанная площадка, враг в прорези шлема, добрый конь под седлом и копье у стремени. Де Лален не стал совершать ошибку новичков и сразу опускать оружие – древко слишком длинное, и в скачке его быстро раскачает – не прицелишься толком.

За раубриттером спешили его подручные, кто слегка, а кто заметно отстав. После сшибки, чем бы она ни закончилась, Филиппу предстояло схватиться с одним, а то и с несколькими разбойниками, но он об этом не думал. Некогда было. В тот бешеный день никто не успевал как следует задуматься, в том числе – наш бургундец. И очень зря.

Потому как Вилли Хренодуй, больше известный как Смерть Шлюхам, явно не умел биться на турнирах и был до сих пор жив, а значит, знал нечто, чего не знал Филипп.

Например, Вилли Хренодуй вовсе не собирался сшибаться с Филиппом, как на джостре. Ищите дурных – сойтись с бургундским вельможей копье в копье!

Когда гнедой почти донес Филиппа до половины площади, тот, верный правильной науке конного боя, плавно опустил древко на фокр и уперся в заднюю луку. Он нацелился супостату в подмышку, имея в виду или проткнуть его насквозь, или вынести прочь из седла страшным диагональным ударом. Но, как говорилось выше, у рифмоплета Вилли и в мыслях не было идти на сшибку.

В мыслях у него было: выжить и поиметь этих богатеньких бургундцев, у которых было чем поживиться. Насколько он видел, задумка удалась ему полностью: выманил жандармов на засаду, а герцогских лучников – подставил под пехоту. А значит, зачем риск?

Раубриттер резко бросил коня вправо, разойдясь с острием копья на добрый фут. Удар Филиппа грянул в пустоту, а дестриэ понес рыцаря прямиком на всю конную банду, что догоняла своего вожака шагах в пятнадцати. Бургундцы только успели развернуть коней и взяться за разгон, в то время как их шеф через миг должен был оказаться в полном окружении.

Хитрован Вилли этого не видел через узкие прорези гранбасинэ, но обо всем отличненько догадывался. Поэтому бросил коня в обратную сторону – влево, чтобы не подставляться под жандармов, когда они наконец сообразят, в чем дело. Об одном хитрован Вилли не догадывался. Был в рядах жандармов один не менее сообразительный, чем он сам, и вполне умелый на коне.

В смотровых щелях появилась высоченная фигура, облитая пылающей сталью. Без копья.

Ну что же? Не первый раз.

Вилли перекинул ланс через гриву, наладившись ударить не в меру прыткого латника в горло. Скорости он не набрал, достать копьем не мог в силу отсутствия такового, значит…

Уго, как и раубриттер, относился к войне крайне практически. Посему просто поймал темп рыси, которой шел его серый дестриэ, привстал в стременах и сильно отклонился в сторону, вымахнув вооруженную руку над головой. Когда же копье раубриттера безвредно скрежетнуло по скуле забрала, хватил шестопером в лоб.

Вилли Хренодую показалось, что он налетел головой на стену. Немец же, подхватив пернач, отскочивший от шлема, развернул его и добавил вдогон по затылку. В глазах раубриттера погас свет и зажглись звезды. Он сам не заметил, как повис на боку лошади, а потом в него врезался разогнавшийся мерин одного из конных сержантов. Разбойник вылетел из седла, запутавшись стопой в стремени. Конь поволок его по пыли, то и дело отбрыкиваясь, чтобы сбросить досадную помеху.

Де Ламье устремил своего серого к той куче-мале, что образовалась вокруг Филиппа.

Бургундец врезался в свиту раубриттера и ни в кого не попал, ибо ему не хватило времени навести копье после первого обидного промаха. Он отбросил древко и схватился за меч. Дело это привычное, а вот мужик в короткой кольчуге и мятом айзенхуте, который подобрался сзади и ухватил за плечи, – нет. К такому привыкнуть невозможно.

Филипп шпорил коня и вертелся в седле, пытаясь стряхнуть цепкого всадника. Левым наручем он одновременно отбивал наиболее смертельные удары, которым осыпали его попеременно два разбойника, оставшиеся в стороне. Один был вооружен короткой полупикой, а второй – секирою. Получалось куда как нескладно, поэтому наименее смертельные удары де Лален принимал на доспех. И все никак не мог вытащить меч и стряхнуть наконец мерзкого хваталу сзади.

Вдруг правая рука исчезла с Филиппова наплечника, и он саданул бронированным локтем туда, где природой предполагалась вражеская голова. Движение получилось очень вовремя, ибо рука исчезла не просто так – доморощенный борец-в-седле полез за кинжалом. Кинжал в свалке – страшное оружие. Ведь самые прочные миланские латы имеют бреши, прикрытые одной лишь кольчугой или вовсе не прикрытые. А для кинжального жала сие есть лакомая цель.

Однако жало ножен не покинуло. Налокотник бургундца должен был угодить точнехонько в нос разбойника, но тот успел наклонить стальные поля айзенхута. Его слегка отбросило, а Филипп смог выбраться из сутолоки, сообщив коню шпорами, что пора прыгать.

И конь прыгнул, отбив в воздухе копытами назад.

Задний сегмент наплечника догнала полупика, на чем успехи разбойников окончились, ибо в свалку врубились немец и его шестопер. Не обратив внимания на секиру, которая безвредно прозвенела по закаленному нагруднику, он разбил лицо нападавшего и занялся тем ловким парнем, что так и не достал кинжала. Он не мог качественно достать его, зато мог теснить его лошаденку грудью своего огромного дестриэ, чем он и занялся.

В это время человек с секирой, но отныне без лица, рухнул с лошади, а лошадь унеслась скачками. Филипп наконец показал меч солнцу и бросился на обладателя полупики. Все это заняло малые мгновения, но их хватило, чтобы жандармы, друг Жерар и шеренга кутилье взяли разгон и сшиблись с разбойниками. Началась потеха, кою французы, а следом и бургундцы испокон веков называют mele ala ancient – свалка по-старинному. Там кони бьются наравне с людьми, пинаясь, кусаясь, наваливая горячих коваными копытами.

Самый сильный и рослый конь всей не очень честной компании принадлежал Вилли Хренодую и как раз успел избавиться от своего седока, или, сказать точнее, «висяка», а значит, выбыл из соревнования. Все прочие здорово уступали статью вышколенным и отменно здоровым дестриэ жандармов. Разбойники начали вылетать из седел, порубленные мечами или вышибленные беспощадным капиролем.

Будь на месте грабителей добрые рыцари, плохо было бы их дело.

Но разбойники – особый сорт.

Увидев, что грабеж скрывается в тумане войны, а на его месте отчетливо проступают три фута отточенной стали под ребра или того хуже – петля, они как-то разом, без команды, очень согласованно бросились драпать. Во все стороны. Будто камень упал в мелкую лужу, расплескав ее брызгами.

Первым дал деру парень с полупикой. Филипп как раз собрался страшно отомстить за бархат бригандины, который тот истыкал, пока бургундец боролся с мерзким хваталой. Дважды он отбивал уколы и дважды почти доезжал до врага. И пожалуйте: удар полутораручного меча-бастарда рухнул в пустоту – только копыта замелькали, заполоскался пегий хвост, да в прорези забрала закачалась в такт галопу изношенная бригандина старше Филиппова батюшки.

Зычный крик Уго поставил в схватке точку после многих запятых, что написали арбалеты, копья и мечи:

– Стоять, сучье вымя! Не преследовать! Стоять!

Десять или, может быть, девять разбойников утекали на мелких лошадках врассыпную. Гоняться за каждым было бы очень глупо, если учесть непонятные дела на пехотном фланге.

Уго, в отличие от Филиппа, затянутый по глаза в глухой армэ, не рассмотрел, что к задранному хвосту ватаги пеших мародеров подбирается какой-то отряд верхами. Или старые глаза стали подводить германского рыцаря из неведомых земель?

Словом, когда он завывал «Стоять, стоять!», никаких мыслей, кроме как ворочать кавалерию на помощь погибающему дизаню, у него не было. Дизань между тем вовсе не погибал, хоть и вышло это чистым чудом.

Никому, кроме себя и Господа Бога, неведомые всадники заранее прикинули ширину улицы, построились плотной колонной и взяли добрый разгон. К развоевавшимся разбойникам он не подъехали – подлетели в бешеном карьере, свалившись, словно черепица на голову. Точнее – под зад.

Даже в плохих доспехах пехота может выступить страшным противником для кавалерии. Был бы в рядах порядок и длинные пики. Если к ним не прилагалась паника при виде несущейся лавины оскаленных пастей в пене, копыт, кирас и копий, пехота могла не только устоять и отбиться, но и нанести поражение рыцарям. Сколько раз это было доказано!

Шотландцы, буйные фламандские горожане, англичане с их луками и спешенными рыцарями и, конечно, несравненные швейцарские козопасы! – все они доказали максиму старика Ксенофонта: «Пехотинцы, стоя твердою ногой на земле, могут вернее поражать врага. У конницы перед нами только одно преимущество: она быстрее убегает». Но для этого нужны всякие разные обстоятельства. Обучение, муштра, дисциплина и яростное желание убивать, забыв о своей жизни.

Со всем этим у разбойников были известные пробелы.

Да и внезапный удар в самый тыл, как бы мог сказать грубый Уго – в грязную дыру, что на жопе, – непростое испытание для лучшей пехоты в мире.

Кавалькада на полном скаку взяла мародеров в копья, а потом – в копыта и мечи.

Филипп и де Ламье не успели подвести жандармов к сражающимся лучникам, как все было кончено. Послышался жуткий треск, ему вторили вопли. Голова колонны таранила грабителей, как соломенную мишень. После первого удара тела полетели в стороны, будто от залпа дробосечным железом из пушек.

Да-да, именно тела.

Живых там не могло остаться.

Голова колонны, что высилась по плечи из массы грабителей, обнажила мечи. И только тогда к месту боя подъехали герцогские жандармы.

Опытный Анри Анок, все верно увидевший и услышавший, успел отволочь за руку шотландца, лучники – те сами порскнули за телеги. Мимо них в клубах пыли промчался конный клин, и картина повторилась еще раз.

Треск, хлюпанье, вопли, ржание и много красных, багровых брызг вперемешку с выбитыми челюстями, отсеченными конечностями и глазами, что выскочили из орбит при ударе кованого копыта в лицо.

Только что узость улицы позволила мародерам уверенно выигрывать схватку. Теперь же им некуда было деваться. На улочку мертвой деревни будто бы выпрыгнули древний, всеми забытый бог Марс и два его ненормальных сыночка – Фобос и Деймос. Или это был старина Вотан, про которого магистр церкви Адам Бременский писал: «Wotan id est furor».

Всадники, ополоумевшие от того, что с ними могло случиться, не приди внезапная подмога, от безнаказанности, от бешеной скачки – принялись рубить и топтать. Слышался неумолчный победный вой, одичалое ржание, крики погибающих, мольбы о пощаде, которые заглушал грохот копыт, треск столкновения железа и стали и хлюпающие звуки, когда меч встречался с плотью.

Немногим удалось вырваться из ловушки.

Ненадолго.

Их догнали и убили – далеко ты сумеешь убежать на своих двоих от коня?

На очищенной от боевой силы улочке выстлалось месиво из крови, мозгов, костяного крошева и порубанных доспехов. А посреди всего гарцевал, вставал на дыбы боевой конь друга Жерара.

Юноша, видевший битву, но никогда – бойни, тонко визжал, обрушивая конские копыта на то, что еще шевелилось, а туда, где не поспевал дестриэ, вонзал меч-бастард.

Когда его товарищи вернулись из короткой погони, весь доспех де Сульмона по самое гнездо для плюмажа был покрыт алой влагой и кусками мяса, в которых запекалась щедро поднятая пыль.

Через время жандармы и внезапная подмога стали возвращаться из погони. Усталые, тяжко сопящие в шлемах, просоленные своим и лошадиным потом, в хорошем кровяном маринаде. Впереди, в створе улицы, замерли три всадника: очень высокий – в кирасе, очень толстый, с чудовищно широкими плечами и тоже – в кирасе, нормального роста и пожалуй что стройный – в знакомой синей бригандине, заметно утратившей исходный благородный колер.

Высокий откинул забрало армэ и воззрился на Жерара, который дожигал боевое беснование.

– Эй, молодой! – окликнул высокий. – Молодой!

Жерар невольно перестал терзать поводьями рот коня, от чего тот немедленно успокоился, утомленно уронив голову.

– А?! – голова в саладе бестолково заворочалась.

– В жопе нога, – парировал высокий.

– Уго?

– Полвека Уго, – он еще раз показательно осмотрел Жерара с головы до пят и постановил: – Что тут скажешь? Тебя надо наградить! За зверство!

– Фу, ну и вонища! – сказал третий в некогда синей бригандине, открыв салад.

Из-под старомодного барбюта второго всадника – толстого – пропищал препротивный тонкий голос:

– Хотя порой чужие свойства нам причиняют беспокойство. Нетрудно все-таки понять: навоз не может не вонять, – его сивый мерин трижды качнул головой и зафыркал, словно соглашаясь.

Филипп, а это, конечно же, был он, повесил правую рукавицу на рукоять меча, обернулся, пошарил под бартелем и снял шлем.

– Простите, сир, не знаю вашего имени, что с моей стороны досадное упущение. Ведь я не могу по чести отблагодарить вас за столь вовремя подоспевшую помощь!

– Пф-ф-ф-р-р! – де Ламье фыркнул не хуже сивого мерина. – Знаешь ты «вашего имени», знаешь, и довольно давно – это наш жирный приятель Петроний. Скажи, Петроний, а какого дьявола ты здесь делаешь? Только не надо лить мне дерьмо в уши – я следы твоего коня давно изучаю – почти от Брюгге!

Петроний не стал «лить дерьмо в уши». Вместо этого он стянул барбют, то ли ровесник основания Прусского союза, то ли первый экземпляр гуттенберговой Библии. На солнце засверкали гладко выбритые лоснящиеся щеки и маленькие черные глаза.

– Ну? – поторопил Уго. – Ты выбрался из-за прилавка и влез в кирасу ради моциона?!

Итальянец извлек из поясного кошеля кусок тряпки, чтобы промокнуть пот со лба. Потом, аккуратно поместив ее на место, ответил:

– Я, дружище, рад тебе помочь. И рад тебя видеть, но не настолько, чтобы переползти из-за прилавка прямиком в кирасу. Это он меня заставил.

– Заставил?! Тебя?! – Уго изумился так, что даже забыл спросить очевидное – о ком речь.

– Много денежек, дружище. Очень много чертова серебра.

– Да кто он?! – крикнул потерявший терпение Филипп, мотая головой по обе стороны – от Уго к Петронию и обратно.

– Он, – толстяк ткнул большим пальцем через плечо, от чего скрипнули все сочленения наручей, явно помнивших хозяина в куда более стройном состоянии.

Наставник и молодой рыцарь повернули коней, ибо вдумчиво смотреть за спину в доспехах – дело утомительное. Позади обнаружился прямой как копье и такой же стройный человек в высоких кавалерийских ботфортах, черном упелянде поверх бригандины, которая сверкала заклепками через расстегнутый до пояса костюм. Шлем он уже снял, под ним обнаружилось худое лицо с миндалевидными карими глазами, полуседая борода и длинные волосы, в которых белого было куда больше, чем черного.

Филиппу показалось, что он его встречал. Причем совсем недавно. Но вообще не может сообразить где – такое мгновенное затмение однажды виденного.

Седовласый учтиво склонил голову и отсалютовал поднятой ладонью в латной перчатке. Де Лален подумал, что удивление удивлением, а забывать о вежестве негоже.

– Простите, сир, мы обязаны вам спасением, вы поспели как нельзя вовремя. Как я могу вас называть?

Незнакомец тепло улыбнулся, и стоило ему открыть рот, как его чистый французский никого не обманул бы – этот человек родился куда южнее богоспасаемой Бургундии, в чем гость не замедлил сознаться.

– Я вовсе не сир. Я магистр искусств и доктор медицины. Зовите меня Гектор Испанец, или доктор Аурелио, или просто – Гектор, – и вновь поклонился.

Но Уго было не так просто пронять.

– Охренеть! Испанец! А что ты здесь делаешь, испанец?!

– Право, здесь неподходящее место для беседы. Давайте отъедем – я все расскажу.

– Точно, воняет страсть как! – жалобно воскликнул Жерар, чей конь все еще стоял по бабки в размозженных трупах. – Поедем отсюда!

Шотландец, стоявший у телег все время знакомства, опираясь на секиру, воскликнул:

– Вот это да! Вот это у нас интернационал! – после чего присовокупил длиннейшую фразу на своем родном гэлльском – ругался, не иначе.

– Э-ге-ге-гей! – загомонили на площади лучники, занимавшиеся делом, пока конница гоняла разбойников и знакомилась. – А вот смотри, кого мы повязали!

Повязали, конечно же, Вилли Хренодуя, или с чего бы столько эмоций?

Сей повод счел достаточным даже недовольный и подозрительный Уго, и всадники поспешили на площадь, в объезд улицы, куда наступать лишний раз не хотелось. Ни ногой, ни копытом. Понятно, во дворах тоже хватало мертвечины, но она не покрывала там землю в три слоя.

Хотя шмон стоял такой, что хоть топор вешай и святых выноси.

– Запашина-то какой! Как в старые добрые времена! – пропищал Петроний, щурясь на солнце.

– Ага, – согласился де Ламье. – Мне твое обличье всегда напоминает об этом амбре. И наоборот, как почую вонь, сразу вспоминаю тебя.

На солнце он не щурился, пусть оно вовсе не растратило жара, даже пройдя полдороги от полудня к закату. Ибо на солнце он не смотрел. Смотрел он вместе с десятком других на неглубокую могилу, что вырыли на холме с северной стороны – подальше от смердящей деревни, хотя ароматы долетали и сюда.

В могиле лежал жандарм, павший при том первом натиске, который встретили не рыцарские копья, а болты арбалетов. Поганенького качества оружие с ослабшими без ухода тетивами не взяло его доспехов. Зато вполне справилось с конем, который полетел через голову и в падении накрыл хозяина, сломав тому шею. Это был тот самый лотарингец, что осматривал разгромленное сельцо вместе с Филиппом всего ничего тому назад, хотя казалось, будто год прошел.

– Его звали Жиль де Водемон, – сказал Жерар. – Он был бастардом Антуана Лотарингского и вполне мог бы носить червленую перевязь с тремя серебряными орлами на золотом поле. С брезурой, конечно. И как погиб? Где? Глупо, как глупо вышло.

– Бастарды, младшие сыновья и калеки, – молвил шотландец, многое знавший о младших детях мужского пола. – Непростая у них судьба.

– Судьба у всех одна, сир, – отозвался Анри Анок, расстегнув кольчужный ворот. – Я человек простой, но, сдается, император, король и герцог заканчивают в яме, как и бастарды, калеки и младшие сыновья.

– Зато погиб в бою, по-рыцарски, – Филипп не мог найти правильных слов о покойном, поэтому выдал хоть что-то духоподъемное.

– Цена всему этому – дерьмо, – подытожил Уго и, в сторону трех пажей, мявшихся за спинами старших товарищей с лопатами в руках. – Зарывай. И поставьте крест из каких-нибудь досок.

Немец посмотрел в сторону деревни.

– А теперь пойдемте, поговорим с этим хохмачом, мать его тридцать три раза интересными способами!

– Так не годится, – возразил Жерар. – Он христианин, дворянского рода и погиб, сражаясь с нами в одном строю. Надо хоть молитву прочесть, а то как-то вовсе не по-людски.

– Попа у нас нет, зато есть командир – ему и читать, – проворчал Уго и направился к старому буку посреди площади.

За ним потянулись остальные, а в могилу полетели комья земли, падавшие на сапоги, стеганый жак и невероятно бледное лицо бастарда де Водемон. Чавканью лопат, найденных в одном из сожженных сараев, вторил голос Филиппа. Тот, сложив руки на доспешной груди, затянул: «Deis irae, dies ilia, solvet saeclum in favilla». Из его головы вылетело, что заупокойную положено начинать не с Секвенции, а с «Requiem aetemam dona eis, Domine». Но, видать по всему, «день гнева, что повергнет мир во прах» был сейчас куда созвучнее настроению, нежели «вечный покой даруй им, Господи».

Вилли Хренодуй, освобожденный до доспехов, сидел связанный по рукам и ногам, привалившись спиной к буку. Прямо над ним болтались синие босые стопы повешенного, как бы намекая. Рядом сидели два лучника, пили неразбавленное вино, припасенное во фляге, и ругались. Ругались беззлобно, думая, как поделить какую-никакую монету, найденную у разбойников.

С Уго раубриттер не очень-то общался. Хамил, хохмил, выдавая свои обычные рифмочки, которые словно дразнили друг друга повторяющимися окончаниями.

Немец быстро утомился и скомандовал:

– На сук пидораса.

Что подоспевшие лучники и исполнили. Быстро, деловито, без лишних слов. Уго успел начертать углем на дощечке, выломанной из скамьи: «Здесь висит тот, кто их повесил», каковую дощечку прицепили к шее разбойника. Вскоре раубриттер качался рядом со своими жертвами, корчась и хрипя.

Де Ламье похлопал его по сучащим в воздухе сапогам.

– Не будь говном, умрешь, как человек, – такое не шибко мудрое напутствие.

Или пришлось бы признать, что все крестьяне в погибшем селении жили именно как говно, что, согласимся, крайне маловероятно. Но это не помешало им расстаться с жизнью крайне неприятными способами.

Итак, покойники раскачивались в петлях, Вилли Хренодуй дергался рядом, а Уго отошел от дерева. Вокруг царила суета. Пажи паковали вьюки. Бойцы осматривали доспехи и оружие, а пара опытных кутилье ходили вокруг коней – все ли целы, а если ранены, то как тяжело.

На диво, боевого коня потеряли всего одного – вместе с жандармом. Все прочие отделались очень легко – только по левой стороне груди Гнедка, любимца Филиппа, змеилась кровавая борозда – след копья, прошедшего вскользь. Отряды, или уже один отряд, собирались в скорый путь.

Немец добрался до испанца и Петрония и отвел их в сторону – к почерневшему от гари дому на краю площади. Уходящее солнце пускало блики по его угольным стенам, а воздух по-прежнему оставался недвижим – без намека на ветер – и монструозно вонюч.

– Ну что, мои непонятные друзья… прежде чем я тронусь с места, вы мне расскажете, какого дьявола здесь происходит. Ты, – он невежливо ткнул корявым пальцем в доктора и магистра искусств, – ты заплатил, надо думать, очень много, или Петроний шагу не ступил бы из Брюгге. Так?

– Так, – испанец кивнул.

– За что ты заплатил? Что ты купил на это самое «чертово серебро»?

– Это очень просто. Я, как и говорил, доктор. Я состою в весьма почтенной гильдии, старейшей во всех испанских королевствах. Наш коллега, доктор Хименес, убыл недавно в ваши края. И тут он сообщает о вспышке чумы в каком-то городке. Потом описывает весьма странные симптомы и пропадает. Не скрою: мы крайне обеспокоены судьбой коллеги. И, не скрою, крайне заинтересованы этой странной чумой, ибо чума – наша главная задача. Мы должны одолеть все ее проявления и не допустить повторения Черной Смерти 1346 года.

Все слышавшие разом закрестились. Не было никого, чей род не хранил бы память о той чудовищной поре, все семьи числили десятки погибших тогда родственников.

– Сие есть моя задача. Меня пустили по следу доктора Хименеса. А милейший Петроний – он меня защищает. Времена нынче беспокойные, да и места тоже, как вы могли заметить, – доктор развел руками, мол, все же теперь все понимают.

– Петроний? – Уго недоверчиво поднял бровь.

– Видите ли, досточтимый сир! Я привык делать все, что делаю, основательно. Тем более речь совсем не о пустяках. Значит, я обращусь к лучшему в своем деле. Я навел справки и выяснил, что для особых, деликатных поручений лучше Петрония не найти во всем Брюгге и не только.

Германец посмотрел в маленькие глазки итальянца, которые смотрели на мир из складок жира, словно из бойниц.

– Петроний, расскажи, кто может навести о тебе такие справки? Я с тобой отшагал не одну сотню лье, но посторонний человек – о тебе? Справки? Ведь для всех ты – хитрожопый кабатчик, а он, надо полагать, узнал что-то сверх того? И он еще дышит?

Хитрожопый кабатчик пожал плечами и запустил руку под стеганую куртку, буквально трещавшую на его объемном теле, чтобы почесать то самое место, с выдающейся хитростью. Почесавшись всласть, он вновь поднял-опустил плечи, а потом подпустил мощнейшего шептуна.

– Вам, милейший, надо серьезно озаботиться пищеварительным трактом и сбросить лишний вес! Вы же себя в гроб вгоняете! – воскликнул Гектор, картинно зажимая нос, словно он мог расчуять еще какой-то неприятный запах среди целого торжества вони. – Так вот, сир де Ламье…

– Будет расшаркиваться! Зови меня Уго, или мы до ночи не закончим!

– …так вот! Я член очень старой гильдии, которая имеет самую разветвленную практику. В одном месте работает наш коллега, в другом месте наш коллега оказал помощь хорошему человеку, и теперь хороший человек к нам крайне расположен. Хороший человек знает других добрых людей, которые знают кое-кого еще, и так – до бесконечности. Поверьте, если за дело берется не одна персона, а почтенная организация, узнать можно очень много. Даже не бегая лично в черном плаще с настороженными ушами, как вы могли подумать. Вы же так подумали?

– Неважно! – отмахнулся де Ламье. – Дальше! Первое: ребята нашего итальянца легко могут прирезать в подворотне. Могут украсть письмо или подкинуть его же. Не легче ли было за впятеро меньшую сумму нанять полтора десятка конных арбалетчиков? Толку было бы больше. Второе, я очень не люблю, когда за мной следят. Зачем вы ехали впереди нас и непрерывно шпионили? Как связаны мы и ваш хренов доктор как-его-там-менес?

На словах «толку было бы больше» глаза-миндалины испанца уже смеялись, а к концу речи смеялся он сам, всем своим тощим телом.

– Ха-ха-ха, простите! Ха-а-а… толку? Много было бы толку от даже двух десятков парней с арбалетами вот конкретно сейчас, сегодня? Много бы они навоевали, въехав в засаду семидесяти пеших и пятнадцати конных грабителей? Мне были нужны не арбалетчики, а именно Петроний! Потому что он толковый!

Итальянец приосанился и закивал головой.

– Петроний берет умом, связями и сведениями, а не грубой силой. В данных землях он куда осведомленнее меня и лучше разбирается в обстановке! Он вычислил банду мародеров задолго до того, как мы и вы с ней встретились. И парней своих бросил на помощь именно тогда и именно туда, где нужно. Считайте, что мы ехали с вами как дальний передовой дозор.

– Чего? Дозор?! – немец аж по ляжкам себя хлопнул, громыхнув налокотниками о кирасу. – На хрена?! На хрена вам нас стеречь?!

– Вы едете в Сен-Клер. И мы едем туда же. Что там происходит – непонятно. Много вооруженных и дисциплинированных людей всегда могут оказаться кстати. Нас же всего девять человек, считая нас с Петронием. Мы умные и шустрые, а вы большие и сильные. Таким образом, мы делаем свое дело, помогая вам головой, а вы – свое, пособляя нам мечами и копьями. Мне такое разделение труда представляется весьма разумным. Прогрессивным и даже современным. Предлагаю и дальше работать в таком ключе.

– А почему сразу не примкнули к отряду? Попросились бы по-людски… я не знаю! – заворчал рыцарь.

– Не притворяйся тупицей, ты куда умнее, – пропищал Петроний. – Вы бы нас прямо так с порога моего кабака забрали с собой на выполнение почетного героического задания Его Светлости?

– А как ты узнал вообще, что мы едем и куда мы едем?!

– Бо-о-оже… – итальянец расстроился и тяжко запыхтел, колыхаясь всем телом. – Ты точно от старости все мозги растерял! Уж такая тайна! Да половина дворца судачит о том, куда вы нацелились! Надо быть беспросветно глухим или вот таким медноголовым… рыцарем, как ты, чтобы не услышать! Да после ваших посиделок с пивом и вином я могу за вас маршрут составить! Вы сейчас едете в Монс, оттуда – в Шиме, а потом – в Сен-Клер!

– И правда… – германец почесал свой медный тевтонский лоб. – Что-то я совсем… загнался. Ладно, черт с вами, езжайте с нами! Но-о-о!..

Уго взял руки в боки и грозно сдвинул брови, чтобы искупить свою внезапную рифмочку – вами-нами – от покойного Вилли заразился, не иначе!

– Но! Последнее слово за шефом! Будет так, как он решит!

– Конечно, конечно, только шеф, только молодой господин! – сказал Петроний и гнусненько так рассмеялся.

Деревню покинули в три пополудни. До Монса оставалось очень далеко, поэтому по отряду вышел приказ: коней не жалеть.

Когда Жерар поинтересовался у немца, отчего тот не снял латы, тот ответил:

– До самого Монса не сниму! – после чего вперед был услан полностью вооруженный головной дозор, а при кавалькаде осталась дежурная смена, также при всем оружии.

Вновь потянулась дорога, а темное море Арденн разом неуловимо приблизилось, напрыгнуло, раскинуло руки-крылья, готовясь принять путников в объятья.

Колонна покинула деревню. Впереди маячил дозор, который Жерар шутливо окрестил «передовым полком». Юноша был бледен, много и очень неумно шутил, скрывая то, что его колотило, как кота после бадьи с холодной водой. Пережитое отпускало слишком раздумчиво. Вот и теперь он ехал вместе с Филиппом в центре кавалькады. Позади ехал Синклер, надо признать, полностью оправдавший розданные ему авансы насчет того, что «шотландцы добрые рубаки». Рука об руку с ним скакал Уго. Перед де Лаленом и Жераром подпрыгивали в седлах толстый и тонкий – Петроний и Гектор.

– Вот наградил Господь именами! – балагурил де Сульмон, не заботясь даже, чтобы его не услышали. – Да еще так парно! Петроний и Гектор! Гектор и Петроний! Не хватает Корнелия и Ахиллеса! Словно возрождается седая древность Великого Рима и Греции! А мы, получается, живем в эпоху Возрождения!

– Сомневаюсь, что арбитр изящества Петроний был похож на нашего, – прошептал Филипп и раскашлялся, ухватившись за грудь. – Вот дрянь… ребра потревожил, болят! Уложат меня в гроб все эти разъезды.

– Ну, ты держись, дружище! – сказал Жерар, как давеча – всего лишь утром, по выезду из Турне.

После чего зоркие его молодые глаза уловили нечто за плечом друга. Это нечто оказалось настолько захватывающим и интересным, что он враз забыл о Филипповых невзгодах. Он даже перекинул правую ногу через луку, приобретя в один миг очень лихой вид, и сильно подался в сторону неведомого пока зрелища.

– Ты-ы-ы только глянь! Вот это, чтоб меня приподняло и шлепнуло! Эх-х-х!

– Что «вот это» и что «эх»? – спросил озадаченный Филипп, заботившийся только о том, чтобы как можно аккуратнее облегчаться в такт скорой рыси, которую подобрал отряд.

– Да вон же там! А «эх» – это «эх, какая красотка»! Ты посмотри, какая стать, какие у нее груди! Интересно, что она делает одна посреди леса и ну просто совершенно, то есть совсем, ню? Не иначе сбежала из нашей деревеньки в чем мать родила. Надо бы помочь девушке – пропадет! Или мы не рыцари!

Жерар так здорово голосил, что заоборачивались все, кто был рядом.

Было на что посмотреть.

Тонкая талия, плоский живот, ладно очерченный мышцами, крутые бедра, крупные сильные икры и настоящая грива вороной масти, которая, впрочем, не могла скрыть ни круглых плеч, ни совершенной формы грудей, дерзко раздвигавших завесу черных как ночь волос. Лица только было не разглядеть – все-таки не так близко находилась прекрасная незнакомка. Можно даже сказать, далеко. Опять же – непослушные волосы, которые закрывали ее вороновым крылом при каждом движении.

Он медленно шла, поминутно пригибалась, поводила руками по траве и кустам, будто собирала что-то или искала.

Жерар вернул ногу в стремя и вознамерился запустить коня между носом филиппова ездового, который негодующе заложил уши от такого нахальства, и крупом скакуна Гектора. Замысел юноши был ясен – как можно скорее добраться до лесной нимфы и всячески ее спасти.

И только в этот миг до Филиппа дошла вся странность происходящего. Он во все глаза разглядывал незнакомку и никак не мог взять в толк: если она так далеко, почему же он так отчетливо различает все соблазнительные подробности ее великолепного тела? На зрение рыцарь не жаловался, но все же он не орел.

Когда он понял почему…

Де Лален выдохнул страшное проклятье:

– Клянусь течкой богоматери, чтоб меня, сраный господь! – за шиворот устремился целый поток мурашек.

Желудок скрутило ледяной рукой, а сердце пропустило удар.

Девушку было отлично видно, потому что головой она доставала до середины самых высоких деревьев! Ноги ее, как колонны, возвышались над кустарником, и каждая была больше даже рослого немца.

Филипп ухватил друга за плечо.

– Стой, дурак! – прошипел он, пялясь на чудовищное виденье.

– Не смотрите на нее, идиоты! Ни в коем случае не смотрите! Пропадете! А ну, быстро галопом – передать по цепи! Уходим, быстро уходим! – даже не закричал – застонал Уго.

Колонна всадников пустила коней вскачь.

Приказ Уго исполнили все, с великой охотой.

Девушка осталась далеко позади. Она некоторое время смотрела вслед улепетывающим всадникам, а после развернулась и пошла к деревне.

– Что это было? Что, блядь, это было?! – лязгая зубами, вопрошал Филипп, пока кони мчались мимо рощиц и перелесков, норовя оставить за спиной как можно больше першей, а лучше лье.

Ответил ему Петроний, полуобернувшись в седле.

– Это моровая дева. Она появляется там, где слишком много смертей. Или там, где будет слишком много смертей. Правильно сказал Уго – ни в коем случае нельзя ее разглядывать и тем более подъезжать. Давно, очень давно мы не встречались.

– Ты видел это раньше? – воскликнул Жерар, белый, белее мела.

– Нельзя про такое говорить, молодой! – одернул его немец. – Тем более в пути!

– Доктор! Вы же ученый человек, скажите нам, что это и как такое возможно?! – не успокаивался Жерар.

– Я как ученый человек говорю: возможны вещи куда страшнее. А это – всего лишь дурной знак того, что может случиться. Симптом. Как кашель или вулканический метеоризм нашего любезного Петрония. А за каждым симптомом стоит куда более опасная причина.

– К-к-акая причина? – спросил Филипп, которого вдобавок к зубовному трясению пробила икота.

– Хотел бы я знать, молодой человек. Хотел бы я знать…

Моровая дева, чем бы она ни была – монстром, симптомом, самой болезнью, – быстро дошла до деревни. Она невесомо ходила по окровавленной, измученной земле, ласково оглаживая трупы. Наконец она остановилась перед висельным буком на площади. Дева долго всматривалась в мертвецов, а потом одним махом порвала веревку, в которой болтался раубриттер.

Он рухнул в пыль. Дева подцепила ногтем, который был длиннее небольшого меча, петлю на горле, разрезав ее в один миг. Она поцеловала труп в губы. Поднялась и ушла.

Тело вдруг задергалось, выгнулось дугой, захрипело, засучило ногами, зашлось в кашле. А потом Вилли Хренодуй, больше известный как Вилли Смерть Шлюхам, открыл глаза.