Внезапное явление художника Понтекорво на стоянке, да не какой-нибудь, а служебной и вполне охраняемой, повергло чекистов во вполне простительный ступор. Они даже не вдруг отреагировали на прозрачное хамство, когда старик намекнул на их мыслительные способности. Но все же отреагировали.

Бецкий опустил пистолет, потом и вовсе спрятав его в кобуру.

– Вы, дедушка, как вас там, извольте подбирать выражения.

– Так точно, мы вам не внучки, – подтвердил Быхов, в свою очередь зачехлив оружие.

Вредный дед выдержал паузу, которую истратил, чтобы нарисовать взглядом треугольник с двумя представителями конторы в основании и антикваром в вершине. Он даже не шелохнулся, по-прежнему опираясь на трость. Тишина стояла мертвая, насколько такой эпитет вообще можно применить к вечернему городу со всеми его рычащими авто, гомонящими людьми и прочим звуковым сопровождением. Точно так и теперь: рядом урчал Литейный, переваривающий транспортный поток, словно удав, который проглотил макаку. Из отворенного окна курсантской общаги напротив Большого дома раздавались вступительные такты вагнеровского «Тангейзера». Но в целом, надо признать, было очень тихо.

Наконец художник тишину изволил нарушить, соорудив предварительно на лице крайне недовольную мину.

– Будь вы мои внучки, дорогие инквизиторы, я б вас взял за уши и стукнул лбами – для понимания. Ибо вы, как я вижу, не понимаете.

– Да говори толком! – вспылил Быхов, все же уставший достаточно для полной утраты вежливости. – Что мы не понимаем?

– Ничего, – пояснил старик, отчего, согласимся, понимания не прибавилось, о чем и сообщил Бецкий.

– Что «ничего»?! Нет, я, честное слово, сейчас отведу этого типа куда следует и поговорю по душам!

Понтекорво переместил палочку поудобнее, опершись о нее двумя руками.

– Сводки вы не читали, вам было недосуг. Но я вас просвещу: в городе убийца. Он теперь уже наверняка знает о господине Ровном, его роли и его осведомленности в этом деле. Так как книги у него нет, он господина Ровного просто убьет, как уже убил Артема Петухова, его жену и еще по меньшей мере два десятка человек только за сегодня. Его не получится запугать, уговорить, разжалобить, воззвать к разуму. Может быть, господин Ровный его самого даже не увидит, но итог один – смерть. Насколько я знаю его обыкновение, он к нашему антиквару уже наведывался, но тогда господин Ровный не был первоочередной целью, потому что не успел влезть в дело по уши – как теперь. А значит, был малоинтересен. Ныне – совсем иное дело. Убийца его не оставит, он выпотрошит его не позднее завтрашнего утра, а потом заберет то, за чем явился. И нам бы лучше это пресечь, хотя бы потому, что усылать человека на верную гибель – грязная затея. Вы согласны?

Бецкий, Быхов да и антиквар лишь глазами захлопали под аккомпанемент тангейзеровых скрипок.

Кирилл даже изумился про себя, но не осведомленности странного старика, а, против всякой логики и связи с моментом, музыкальному выбору невидимого курсанта.

«Надо же, Вагнер! Не „ВиаГра“ какая-нибудь!»

А вот чекисты мыслили куда более рационально.

«Откуда он знает про книгу?» – подумал Быхов.

«Кто это вообще такой? Однозначно: увести и прижать старого хрыча!» – подумал Бецкий, а вслух собрался спросить документы, но не смог, потому как «старый хрыч» опять заговорил.

– Про книгу, господин офицер, я знаю, потому что сам немало лет потратил на то, чтобы понять, что именно я ищу, а потом – найти. И это чудо, что я нашел ее первый – раньше убийцы, – дед слегка поклонился Быхову, а после – Бецкому. – Вы, господин офицер, совершенно напрасно думаете отвести меня в застенок с целью поговорить. Я сам расскажу вам все, что знаю, – за этим и пришел. Кстати, благоволите…

Дед залез во внутренний карман пиджачка и протянул Бецкому паспорт. Тот, еще глубже погрузившись в ступор, машинально принял его и прочел:

«Гектор-Аурелио Павлович Понтекорво… что за дьявольщина?! Что за чертово имя?! Сын испанских коммунистов? Или итальянских?! Какого он года рождения… 1910???»

– Вам что, больше ста лет? – чекист поднял голову от краснокожей паспортины, только теперь поняв, что корочки старые, советского еще образца.

– Это не имеет отношения к делу, – художник отобрал документ и, пряча его на место, сказал: – К делу имеет отношение только одно: куда вы собираетесь девать господина Ровного и как защищать?

Антиквар, которого изрядно достало то, что его судьбу обсуждают в его же присутствии и в третьем лице, отошел от машины.

– Эй-эй! Дорогие товарищи! Куда меня девать, от кого защищать, вы бы спросили, что я обо всем этом думаю!

Все трое – чекисты и художник – воззрились на него как на внезапно разболтавшийся шкаф или, скажем, тумбочку.

– А я вот что думаю! Я вам бумаги отдал, – кивок в сторону инквизиторов. – У меня больше ничего нет, я никому не нужен, я хочу домой, меня едва не загрызли сегодня или еще что! Таким образом, я прямо сейчас сажусь в машину и сваливаю отсюда! Знаете что… подите вы на хер со своими загадками!

Кирилл взялся за исполнение своей импульсивной и, надо признать, не шибко разумной программы со всей страстью. Развернулся, шагнул к «Паджеро», отпихнув старика, который пытался заступить ему дорогу, открыл дверь, запрыгнул в кресло.

– И вы, гражданин художник, тоже подите на хер! – крикнул он, высунувшись наружу, после чего дверь захлопнулась, мотор зарычал и джип, взвизгнув шинами, рванул к Литейному.

Старик с досадой хлопнул ладонью по бедру.

– Ну что же вы, а?! Почему вы его не задержали?!

Бецкий пожал плечами.

– Наверное, потому что мы не в нацистской Германии.

– Как мы его задержим? На каком основании? Это не подозреваемый, а свидетель, – Быхов, явно успокоившись и прекратив удивляться непонятному деду, закурил.

– Да как же вы не понимаете! Я имел в виду удержать от дурацких поступков, а не задержать в юридическом смысле!

– Мы сотрудники при исполнении, у нас любой смысл юридический, – веско постановил Бецкий.

– Кстати, насчет юридического смысла, – Быхов выдохнул дымом. – Вас, гражданин, мы прямо сейчас задержим и побеседуем.

– Это на каком таком основании?

– Паспорт ваш недействителен. А значит, ни личности, ни прописки. Пока это все будут выяснять, мы будем разъяснять насчет вашей неожиданной осведомленности в делах, которые несут гриф секретности. Проще говоря, откуда вам известно столько интересного и что вы знаете еще. Прошу пройти.

Быхов шагнул в сторону и сделал приглашающий жест рукой, мол, извольте с нами. Художник же устало вздохнул, сняв шляпу, и принялся промакивать пот со лба старомодным носовым платком с цветочной каемочкой.

– Нас ждет интересная ночь, господа инквизиторы, – сказал он наконец.

Ночь, падавшая на город, в самом деле задалась.

Впрочем, это как посмотреть.

В смысловой ее середине располагался худой человек в черном. Он стоял на пешеходной дорожке Вантового моста – далеко от геометрического центра, смотрел на город и улыбался, вглядываясь в разгорающиеся огни мегаполиса. Человек прохожий никогда не угадал бы, что смысловой центр сегодня располагается в этой точке пространства. Но под тросами Вантового моста в то время на грани ночи никто не ходил, поэтому угадывать было некому.

Возле паба «Башня», что на улице Куйбышева с перспективой на Петропавловку, стоял молодой человек. Одет он был прилично и сообразно погоде – в джинсы, легкую клетчатую рубашку и пронзительно модные ботинки, в которых специалист опознал бы последнюю коллекцию Mario Bruni. Однако лицо его настолько не вязалось с добротным платьем, что редкие прохожие предпочитали обходить паренька по широкой дуге. И понятно почему.

Рот был безвольно открыт, по подбородку струилась слюна. Глаза безо всякого выражения смотрели по схеме «один на вас, а другой на Арзамас», настолько расфокусированным казался взгляд. Иногда паренек пошатывался и переступал с ноги на ногу, наводя пустые зрачки поворотом всего тела – голова оставалась неподвижной.

– Наркоман какой-то! – испуганно взвизгнула девушка, выбравшаяся на променад с подружкою, которая подтвердила такое наблюдение:

– Упоролся чем-то, пошли скорей отсюда! Куда только полиция смотрит!

– Пф-ф-ф, полиция, полиция наверняка ему эту дрянь и продала! – сказала первая гулена и, на свое счастье, пропала с освещенного пятачка перед пабом.

Через минуту-другую двери «Башни» отворились, выпустив на улицу гитарные переборы Карлоса Сантаны и мужчину в компании обворожительной спутницы. Мужчина отличался борцовским сложением и манерами доктора Ватсона, спутница – тонкой талией и выдающихся размеров декольте. Обоим хотелось солнца и никотина. Солнца не было, никотин – был. Дама сжала алыми губами сигариллу, которую добыла из сумочки, а кавалер извлек огонь из манерного «Зиппо».

Более они не успели сделать ничего или почти ничего – если говорить с академической добросовестностью, джентльмен достал из кармана пачку «Мальборо», собравшись отправиться в страну настоящих мужчин. В сей миг неплохо было оглядеться и рассмотреть лицо молодого человека в модных ботинках. А рассмотрев – бежать без оглядки, потому что он вдруг сфокусировал взгляд и шагнул к парочке.

– Что вам угодно? – поинтересовался борец, поводя необъятными плечами, а пачка сигарет хрустнула в кулаке.

– Да ну его, Альбертик, – сказала девушка.

– Юноша так на тебя смотрит, что я волнуюсь – не надо ли ему чего? Повторяю: вы хотели что-то спросить? Если нет…

Парень, весь организм которого уместился бы в объем одного борцовского бедра, вдруг с неуловимой глазом скоростью и жуткой силой саданул мужчину в горло. Тот захрипел, выпучил глаза и ухватился руками за шею. Сигареты, выпавшие из пачки, рассыпались по асфальту.

Молодой человек, тихо застонав, прыгнул на борца и вцепился зубами туда, где под кожей пульсировала сонная артерия. Скрюченными пальцами он притянул голову мужчины, а челюсти сошлись на шее. Ударил фонтан крови. Девушка заверещала и… против обыкновения многих представителей этого племени, не стала заламывать руки и хлопаться в обморок.

Она отбросила сумочку, а в кулаке ее засверкал нож. Шаг, и клинок дважды погрузился под лопатку существа, которое висело на ее кавалере. Третий удар пришелся под ухо. Повернув рукоять, она за волосы повалила парня на тротуар.

Борец рухнул коленопреклоненно, его качнуло, и он растянулся плашмя подле своего убийцы.

Только тогда девушка отбросила нож, прозвеневший по асфальту что-то траурное, и кинулась спасать. Впрочем, поздно. Зубы вырвали слишком много плоти, заделать такую рану могла бы реанимационная бригада со всем оборудованием, и то – как повезет. Напрасно она зажимала шею носовым платком – клочок ткани мгновенно вымок в крови, что продолжала и продолжала хлестать. Борца с манерами доктора Ватсона трясло, он уже не мог выговорить ни слова – сознание оставляло его, оставляла и жизнь.

Прохожие, как теперь заведено, разбегались в стороны, а из дверей паба на вопли девушки наконец выбежал администратор, окутанный светом и гитарными переборами Карлоса Сантаны, добивающего «Пути зла». Кто-то еще бесполезно суетился в проходе, и администратор рявкнул:

– Кто-нибудь, вызывайте скорую! И полицию! Быстро!!!

После чего повлек девушку в паб – прочь от уже почти затихшего кавалера, который остался с убийцей в одной на двоих луже крови, антрацитно сверкавшей в лучах фонарей.

Минут через десять послышался вой сирен. Еще через пять минут полицейские, санитары, доктор, управляющий «Башни», рыдающая девушка и еще какие-то непричастные люди растерянно стояли вокруг совершенно пустого кровавого пятна, а проблесковые маячки дразнили их синими бликами. Через четверть часа полицейские опрашивали единственного свидетеля, который нес совершенную дичь. И это неудивительно – свидетелем оказался бомж, в состоянии явно неадекватном.

– Я ж говорю, еба мать, встали и пошли. Я ж вам говорю, еба мать. Сперва лежали, а потом встали и пошли. Я едва не обосрался, еба мать. Живой? Не, мертвый, мне ли не знать. Зубами ж вцепился! У нас так Петровича в том году собаки порвали по зиме. Куда пошли? Да я не смотрел, еба мать, я едва не обосрался!

Полицейский сержант сплюнул сквозь зубы и сказал:

– Толку с него. Он или бухой, или клею обнюхался, а может, все вместе.

– М-да, – ответил ему напарник и покачал головой.

– Что «м-да»?

– Он-то явно бухой. А вот следы все равно есть!

– Какие следы?

– Ну ты… глазастый, сам смотри: кто-то встал из лужи крови и пошел в сторону набережной.

– Быть не может.

– Не может, – согласился напарник. – Не может из человека вытечь столько крови, чтобы он потом встал и куда-то пошел.

Второй полицейский, помолчав, дословно повторил диагноз, поставленный городу художником Понтекорво:

– Нас ждет интересная ночь.

Интересно было и в судебном морге, который мы, читатель, недавно оставили в столь драматической обстановке.

Как уже было отмечено, огромный и не самый благополучный город исправно снабжал сие заведение криминальными трупами, про такую настойчивость принято говорить: с упорством, достойным лучшего применения. Но тот день выдался уж очень урожайным. После стрельбы на проспекте Энгельса, всех бессмысленных драк, которые так горячо обсуждали в Главном управлении МВД, в морг поступило какое-то уж очень сверхнормативное количество тел.

Их пришлось приходовать, размещать, распихивать по экспертам. За всей этой суетой совершенно пропало впечатление от вчерашнего ЧП. Если говорить с академической добросовестностью, пропали главные свидетели самого ЧП, а впечатления вместе с ними. Рыжая красотка Дарья Михайловна написала свой отчет, покинув город в направлении, кажется, родной Казани. Импозантный доктор Семенов слег на больничный. Его коллега Виталий Павлович и худенький лаборант Жора просто пропали, не отвечая на телефонные звонки.

А уж звонков хватало!

Работы подвезли в таком количестве, что руки были в дефиците. Начальство срочно выдергивало всех, кого можно, обстановка была по-рабочему нервная и напряженная. Личный состав – от санитаров до дирекции – бегали как ужаленные олени, не разбирая дороги, все в мыле.

До самой ночи всем было не до какого-то там странного происшествия, которого никто не видел, а то, что слышали, отдавало матерой шизофренией, даже повторять стыдно.

Впрочем, повторяли.

– Слышал, чего вчера в дежурство Семенова было?

– Ну, и ты туда же? Будешь Дашкину чушь пересказывать про то, как оторванная голова зубами клацала?

– Да ты чего! Я ж не больной. А вот откуда на тех телах, ну ты понял, колото-резаные взялись?

– Откуда ты знаешь, что взялись? Ты совал нос в то описание, что полицейский эксперт приложил к трупам?

В каком они были состоянии? Там не то что колотого не заметишь, там черт ногу того! А наши козлы нормального заключения не сделали. И где теперь тот Семенов? И Палыч, мать его ети? Это ж мы сегодня за них горбатиться будем, ощущаешь?

– Я ощущаю. Я не ощущаю только, откуда такой бардак в секционной?

– Господи, или Петрович нажрался и своротил тело с каталки, или сволочь Дашка в обморок того… или все до кучи.

– Но, слушай, а чего все говорят про какого-то деда чуть ли не с саблей?

– Блин, давай серьезно поговорим про Шона Коннери, который прыгал с метровой заточкой в секционном зале и рубил ожившие трупы! Ты докурил? Тогда пойдем вкалывать вместо пидора Семенова.

Вот такое общее настроение витало в бюро судебно-медицинской экспертизы. И насчет «пидора Семенова», который отлеживался дома, и насчет липового ЧП. Будто не было ничего.

Признать подобную увертюру интересной, признаемся, затруднительно. Однако ночной первый акт не подкачал.

Если взглянуть на бюро с тех позиций, что доступны обычно птицам и вертолетчикам, то ночной пейзаж между Екатерининским и Пискаревским проспектом был роскошен и даже манил. Улицы утопали в зелени, там царила прохлада, столь редкая в изжарившемся бетонном мегаполисе, должно быть, упоительно пахли липы. Мог возникнуть соблазн прогуляться в этом почти парке.

Но при ближайшем рассмотрении все благостные мысли у нормального наблюдателя должны были улетучиться. Примерно в полночь из здания морга раздался мучительный вопль, короткий, но настолько пронзительный, что даже капитальные стены его не удержали. Воплю наследовала тишина, которую распороли пистолетные выстрелы. Потом был еще один крик. А потом двери распахнулись и из них выбежал дико озирающийся человек. Выбежал очень быстро, несмотря на явно не легкоатлетический возраст. На дорожке перед моргом он споткнулся, упал, завозившись, но споро вскочил и все тем же хорошим аллюром умчался в темноту – туда, где ее пятнали недалекие фонари проспекта.

Вслед ему из дверей по ступенькам заструилась кровь. А после на улицу стали выскакивать нагие человеческие фигуры. Рассматривать их вблизи было некому, но, если бы довелось, наблюдателя поразила бы синеватая бледность всех участников ночного забега, а также то, что почти все тела несли на себе явные изъяны. Рассечения, колотые раны, дыры, которые могла оставить только пуля или дробовая осыпь, и так далее. Далее – в самом конце, медленно и неуверенно, но все-таки двигались совсем некомплектные тела. У одного из них от головы осталась лишь нижняя челюсть, другая отличалась раскрытой грудной клеткой, еще одна, без ноги, передвигалась на трех конечностях, как обезьяна.

Всего морг покинуло не менее двух десятков жутких гостей, которые направились в город – в сторону Невы. И город по маршруту их следования полнился криками редких ночных прохожих.

Истории, подобные этой и тому, что случилось на улице Куйбышева, происходили и в иных местах. Странные люди с пустыми глазами, а также люди, явно расставшиеся с жизнью, брели, шли, а то и бежали по улицам, стягиваясь к какому-то невидимому центру. И тем, кому не хватило сообразительности или удачи свернуть с их пути, чаще всего приходилось тухло. Их рвали зубами, ногтями, душили, убивали палками, кирпичами и всем, что оказывалось под руками. Редким счастливчикам удавалось отбиться и сбежать, те же, кому не повезло, оставались покойны очень недолго, после чего поднимались и шли вслед своим убийцам.

Высокий худой человек в черном костюме улыбался, стоя на Вантовом мосту, а глаза его напоминали глаза насекомого, которые, казалось, смотрели сотнями фасеток в сотнях направлений сразу. Но никто в ночной час не мог заглянуть в эти глаза.