До Турне добрались поутру.

Мерзкий дождь, что принудил отряд к злосчастному постою в мельнице у переправы через Эско, не позволив попасть в город затемно, наконец изволил уняться. И это было хорошо.

Хорошее, как водится, потянуло за собой присущее ему отрицание, сиречь нечто поганое. Поганым оказался туман – жирная, измокшая земля принялась отдавать накопленную за сутки влагу. Дальше должно было стать совсем гадко, ведь солнышку на небе не противостояло ни облачка, ни тучки, а значит, когда оно восстанет над горизонтом во всей красе, туман обречен будет стать душным, жирным маревом, от которого сходят с ума люди и кони.

Пока же монахи еще поднимались на хоры в Нотр-Дам-де-Турне, чтобы возгласить антифон laudate Dominum de caelis laudate eum in excelsis, с чего начиналась Laudes Matutinae, всадники де Лалена шли сквозь исполинский туманный язык. Лучи светила еще только начинали растапливать его, и сквозь белую занавесь едва проступали очертания стен города.

Лошади шли понуро. Хмурились и люди – не слышно было даже обычных путевых пересудов, дай Бог выругается жандарм или паж, одернув лошадку, или просто так – от общей гнусности бытия. И мы не станем их осуждать, добрый читатель, ведь нам не выпало вскакивать до рассвета и, ежась от предрассветной сырости, обихаживать хмурых скакунов, чтобы после трястись в седлах, едучи сквозь непроглядную сырую мглу.

Даже Уго де Ламье, высеченный из кремня и стали, обозрев округу по выезде из села, приютившего их, не стал наряжать фланговый и головной дозор.

– К дьяволу, все одно – соберешься поссать, так не увидишь, как обгадишь гуся, – сказал он с солдатской прямотой.

– Сейчас не время, – ответил зевающий Жерар.

– Ссать на гусей?

– Отбивать яйца о седло! Спали бы себе и спали!

– К черту дозор, еще потеряются, ищи их потом.

– Кого, яйца?

– Тебя, молодого дурака, потому что ты и так среди трех сосен заблудишься! – огрызнулся де Ламье.

И это был последний связный диалог до самого Турне, да и тот, надо признать, не блистал.

Потом наступила пора нового диалога – с воротной стражей. Стража бдела. Отворять город до конца заутрени не полагалось, вот они и не отворяли. Пришлось рутинно козырять герцогской подорожной, чтобы в конце концов въехать за преграду стен и башен.

Столь ранний визит в Турне не входил в планы Филиппа, как и, о Господи, потеря умелого лучника Пьера. Поэтому, чтобы не усугублять, порешили не поддаваться соблазну, проехав город без остановок, а уж там – до самого Монса и точно без приключений. Перевалив через Эско, по набережной Сен-Бри добрались до церкви святого Иоанна, распугивая утренних прохожих, а оттуда – по улице Епископского посоха до ворот епископа Вальтера де Марви, все так же распугивая проснувшихся буржуа. Ворота выглядели надежно, покидать их было куда как жаль – всем хотелось остаться под их защитой хоть на денек. Но что поделаешь – служба.

Когда ворота имени грозы еретиков-катаров, грома божьего, героя Пятого Крестового похода и друга Франциска из Ассизы сделали им ручкой, голову кавалькады нагнал неугомонный в своем любопытстве шотландец.

Расправившись с галантными обязанностями наподобие «доброго вам утра, досточтимые сиры», он спросил:

– Мессир де Лален не соблаговолит разъяснить мне одну крайне неочевидную деталь?

Мессир благоволил, чему способствовала недолгая утренняя свежесть, когда солнце уже распугало туман, не поспев, однако, накалить воздух и землю до пределов мучительных.

– Отчего мы не следуем по реке?

– По реке? – не понял Филипп.

– Мы только что переправились через Эско и, если мне не изменяет память, у Монса переправимся еще раз, но уже в обратную сторону. Так не легче ли нанять лодку и со всем комфортом добраться до Монса водою?

– Ага. Теперь понял. Нас тридцать пять… тридцать четыре человека и целый табун лошадей. Нам не лодка нужна, а целый когг! И ради чего? Ради одного дневного перехода? Понятно, кабы от самого Брюгге рекой! Но так не выйдет, а было бы чудно.

– Было бы, было бы… – проворчал Уго, ехавший позади своего воспитанника. – Плыть-то против течения то есть нас любой дурак сможет остановить, да вот хоть тем же бревном, как давеча у моста. И вот это было бы куда как чудно – все на одном кораблике, в тесноте и – не убежать. Чисто караси в бочке!

Жерар, следовавший по правую руку от Филиппа, счастливо рассмеялся.

– Это, сир Жан, наш доблестный тевтон опасается бродячих банд, которые, как вы недавно слышали, обязательно разбегутся по окрестностям, как крысы по амбару, стоит нашим сюзеренам заключить мир!

Синклер, пустивший вороного рысью ошуюю Лаленова курсье, хмыкнув, сбил на лоб шляпу и почесал рыжий затылок.

– Выглядит разумно, если рассудить.

– Из-за этого «разумно» мы вынуждены ползти до Ши-ме, как гусеницы! – Жерар умудрялся облегчаться в такт короткой рыси и, ловко склонившись к гриве, разглядывать шотландца, чье обличье почти полностью скрывала Филиппова фигура. – Извольте показать хотя бы одного дезертира, и слопаю собственный шаперон! Мы же где следуем? Да в богоспасаемой Бургундии! А война где? Там – во Франции!

Шотландец вновь хмыкнул, лелея какие-то свои мысли, а Уго ответил еще более ворчливо, адресовав первую часть фразы Синклеру:

– Молодой еще, не понимает, – и для де Сульмона: – Ты думаешь, что война – это та драка у Монлери, в которой тебе довелось поучаствовать? Война – это бесконечная грязь, в которой копошатся кучки мародеров! Называют их всяко: разведчики, разъезды, фуражирские отряды, отбившиеся от войска, сбежавшие из войска – суть одна: мародеры. И все они режут глотки, угоняют коней, раздевают убитых, тащат все, что плохо лежит, и опять режут глотки! И после заключения мира ничего не кончается, а только начинается! Вот что такое война! И ей плевать на границы – мародер будет грабить и резать под Монсом и Марлем совершенно материально до тех пор, пока не отыщет его пика или крестьянские вилы! А что у нас впереди?

Жерар не желал сбиваться с выбранной саркастической манеры, он не выспался, и ему хотелось чего-то такого, чтобы хоть так расквитаться с собственной неустроенностью.

– Впереди у нас светлое будущее!

– Дурак, – беззлобно выругался немец. – Впереди – Арденны! Это вам не эти вот веселые лесочки с рощами. Это настоящий, огромный лес – подлинное раздолье для разнообразной мрази!

– Выглядит разумно, – молвил шотландец, опять почесав рыжий затылок.

Был он ночью нещадно кусан клопами, которые взалкали редкой в этих краях гэлльской кровушки, и теперь страдал.

Кстати, о страданиях. Филипп, хоть и был в том возрасте, когда все болячки заживают, как на собаке, но арбалетный болт при Монлери молодой рыцарь поминал регулярно, и чем дальше, тем чаще. Поминал тихим незлым словом – поначалу. Однако с течением лье ребра болели все сильнее – ему бы лежать или неспешно прогуливаться… а вместо этого принужден он был трястись на спине коня, по меткому Жерарову замечанию, «отбивать яйца о седло». И вообще, совершать массу резких движений. Посему тихое и незлое слово все чаще сменяло слово громкое и вполне злое.

Например, теперь, когда в двух сотнях першей от Турне германец запустил отряд из шага в рысь, не поинтересовавшись мнением командира на этот счет. Наворочавшийся за ночь на жесткой крестьянской кровати де Лален, которого внезапно тряхнул послушный знакомой команде конь, сказал что-то вроде: «Nom de dieu de putain de bordel de merde de saloperie de connart d’enculé de ta mère». Впрочем, теперь точного звучания фразы уже не выяснить.

Сказал достаточно громко, чтобы его услышал Жерар.

– Болит? – сочувственно поинтересовался он, а корректный шотландец предпочел поотстать, заняв свое место в строю, но его прощальную фразу все соседи расслышали вполне явственно:

– Обожаю французский язык, особенно ругательства. Как будто подтираешь задницу мягким шелком!

– Ерунда! – скривился рыцарь, потирая грудину через дублет, и рявкнул коню: – Да не рви вожжи, скотина!

Гнедой как раз чересчур настойчиво попросил повод, резко вытянув шею вниз, так что ругань надо признать вполне справедливой.

Де Сульмон покачал головой.

– М-да, эк тебя… может, приказать шагом? А то ты с лица какой-то серый.

– Шагом… шагом мы до завтра к Монсу не доберемся! А лучше бы добраться, сам понимаешь. Или тебе охота ночевать в поле? У нас ведь ни шатров, ничего.

– Неохота, – подтвердил приятель.

– Тогда не нуди, мне и так не слишком хорошо.

– Я же так, я же с целью…

– Знаем мы твои цели, – пробасил из задней шеренги Уго, понукавший солового мерина. – Так и скажи: мне лень, я устал. Слуша-а-ай! Галопом, марш!

И отрядные кони один за другим набрали ход, переходя в быстрый, куда более плавный, аллюр.

Мимо замелькали редкие дубы, обрамлявшие дорогу, уходящие в бок тропки и перекрестки с путевыми столбами, а из-под копыт весело полетела грязь, мигом покрывшая всадников едва не по ноздри, а может, и выше. Кавалькада неслась навстречу встающему солнцу.

– Этак полегче?! – гаркнул немец, а потом броня его души дала трещину и, привстав на стременах, он оглушительно свистнул и затянул какую-то протяжную германскую песню, что, согласимся, было для него уж и вовсе необычным.

Припев подхватил жандарм, происходивший из Лотарингии, посему хорошо осведомленный, что почем в тевтонских землях, а ему, совсем уж внезапно, вторили еще двое, кажется, из дизаня лучников. Так, весело с песней, отряд сделал галопом с половину лье, пока, наконец, кони не утомились.

Филиппу в самом деле «этак» стало полегче. Все-таки он был очень молод и отличался отменным валлонским здоровьем, весьма свойственным всей де Лаленовой породе. А может, солнце и свежий воздух вкупе с бодрой скачкой так подействовали?

Впрочем, воздух вскоре сделался куда как несвеж – солнце поднималось все выше, и на смену утренней благости уверенно заступала дневная духота, марево и жар. Кавалькада перешла на рысь, а потом и вовсе пришлось пойти шагом. Так в путевых тягостях пролетело утро и грянул полдень, и грянуло солнышко из самого зенита, как бомбарда по крепостной стене, таким лютым палом, что невольно пришлось задуматься о привале.

К голове колонны подскакал лучник Анри Анока, с тем чтобы резюмировать общие настроения. Он сверкнул редкозубой улыбкой, утер рукавом грязюку с лица и доложил командиру, довольно-таки исчерпывающе:

– Так что, сир, народ все! – и опять улыбнулся во всю ширь.

– Понимаю, – Филипп кивнул, потому что насчет «все» – все было совершенно понятно без доклада. – Эй, Уго! Где там твой слуга? Он уж очень здорово знает окрестности!

Уго обернулся в седле, скрипнув всей сбруей – от ленчика до сапог, а де Лалену пришлось в это время накрутить ухо своему гнедому, который взялся косить глазом на лошадку лучника, а также мерзопакостно скалить зубы – явно с целью драки. Филиппа нагнал слуга.

– Где лучше остановиться, просвети?

– Это, вашество, можно и прямо тута, – он ткнул палец в землю под копытами. – А можно тама.

– Тама – это где?

– Так тама! – палец отчертил кусок горизонта в десяток лье. – За вон теми холмами – деревенька, в деревеньке – корчма, в корчме – пиво.

– Годится, – хмыкнул рыцарь, размышляя о пиве. – А далеко?

– Не-е-е, недалече. С четверть лье.

– Точно?

– Не-е-е, неточно, может, и меньше.

– Меньше – это еще более годно, – ответил Филипп, всматриваясь в макушки невысокого всхолмья, будто желая срезать их взглядом. – Ступай на место, а то кони сейчас точно подерутся.

Слуга придержал кобылу, немедленно отстав. Жерар же принялся разворачивать планы на ближайший привал. Во-первых, по его мнению, было бы не худо отведать того самого пива – холодного и с пеной, с чем Филипп был совершенно согласен. Во-вторых, плотно закусить чем-то свежим, к примеру свининой, но сошла бы и баранина. В-третьих, опять отведать пива и завалиться спать на часик-другой, ибо спину ломит и вообще – такая жара, что никаких сил нету. План все признали настолько толковым, что даже Уго не нашел в нем изъяна.

Приободрились и кони. Причем настолько, что их смогли раскачать для последнего рывка галопом – четвероногие тоже хотели пить, в тенек и свежего овса или просто – пощипать травки без утеснения седел и подпруг.

Но увы.

Чем ближе была деревня, тем более призрачной становилась перспектива комфортного привала.

Первыми принялись волноваться лошади. От головы колонны до самого хвоста прокатилась волна недовольного ржания и фырканья. Жераров серый принялся мотать башкой, прядать ушами, за ним – скакун де Лалена и дальше вдоль колонны. Вторым был Жерар, оказавшийся чуйким не хуже своего коня.

– Фу-у-у! Откуда гарью тянет?! Гарью и еще каким-то… каким-то… да почти дерьмом несет! – постановил он и ошибся.

Позади за топотом копыт послышалось сопение Уго, после тот сплюнул.

– Лучше бы это было дерьмо.

Жерар обернулся на голос старшего товарища.

– Это не дерьмо. Это – трупы, – пояснил тот и опять сплюнул. – Вот вам и привал, мать твою!

– Не понял?

– Сейчас поймешь, – обещал де Ламье и вновь сделался мрачен.

Понимать было нечего – все оказалось слишком очевидным.

Стоило дороге вскарабкаться на холм, взорам всадников предстал печальный пейзаж, слишком характерный для военной поры, чтобы представлять какую-то загадку.

По обеим сторонам дороги простиралось хлебное поле, вытоптанное и в проплешинах гарей. А подле соседнего холма лежала деревня. Ограбленная и сожженная.

Когда-то, совсем недавно, это было солидное, зажиточное поселение дворов на двадцать. Теперь половину строений пятнали следы огня, от второй половины остались лишь стены. Плетни были повалены, двери выломаны или порублены топорами. А вокруг валялась забитая скотина и люди, забитые точно так же – как скот. Они-то и давали тот самый запах, который Жерар принял за аромат дерьма, ибо трупы были, наверное, уже суточные. Правда, хватало и того самого дерьма, вывалившегося из распоротых животов или просто вывалившегося, откуда оно обычно выпадает, во время жуткой агонии, что постигла многих селян.

Впрочем, в подробности отряд окунулся чуть позже.

Пока же, осадив коня на гребне, Уго возгласил:

– Вот, мессир де Сульмон, это и есть война.

– Да-а-а! – жандарм, тот самый лотарингец, подскакал к шефу и его товарищам. – И это всего в четырех часах пути от города! Извольте видеть!

Строй кавалькады сломался. Спутники сгрудились на холме безо всякого порядка. Многие из них лицезрели подобное уже не раз, но вид бойни все равно подавлял. Уж очень разительный контраст складывался: солнышко, зеленая трава и деревья в летнем наряде, напитанные влагой после дождика, и тут же местная голгофа. Даже очень крепкие люди невольно крестились и сплевывали через плечо.

Между тем Уго выехал вперед, принявшись оглядывать окрестности из-под перчатки.

– Анри! Анри, давай ко мне!

Дизанье приблизился, шпоря мерина, который вовсе не горел желанием шагать в сторону деревни, благоухавшей смертью. Опытный лучник сказал коню «тпру-у-у», остановив того по правую руку от де Ламье, и оглядел местность.

– Пришли с юго-востока, прямо через поле, смотри, как колосья потоптаны. Ушли, видать, туда же. Больше ничего не скажу, надо рассмотреть поближе, – Анри поправил перевязь и покачал в ножнах здоровенный корд.

– Погоди. И все стойте! А то конец следам! – прорычал Уго, останавливая всех нетерпеливых, после каковых слов полез наземь.

Он кинул повод на переднюю луку, отошел на три-четыре шага и встал на колени. Вскоре к нему присоединился и Анок.

– Ага, те самые, – сказал он. – Тоже заметил?

– Попробуй не заметь, я же не слепой, – ответил Уго, ковыряясь в земле. – Шли рано утром, земля еще сырая была… отпечатки на загляденье.

– Точно те самые. Вот эта подкова, сбитая на сторону, и эта на девяти гвоздях. А вот, смотри, следом знакомый какой, а! Смотри, как ноги широко ставит, я его еще у моста вчера заприметил. Они!

– Да что вы там бубните? – недовольно окликнул друзей Филипп. – Какие они?

– Наши старые знакомые, – Уго поднялся, взял коня в повод и залез в седло. – Отъедем?

Де Лален и немец отвели меринов в сторону шагов на двадцать, после чего де Ламье проворчал, показывая на остатки деревни.

– Впору задуматься, шеф. Наши старые знакомые из Брюгге приехали аккурат туда, где непонятные люди сожгли деревню.

– Пахнет история все хуже, – согласился Филипп, после чего немедленно возразил. – Если засада, то какая-то странная. Зачем они полезли в деревню, в то время как должны были ждать нас тихо, как кот у норы? Ну, коли ты прав и эти самые непонятные люди скачут впереди нас, чтобы в самом деле навести на засаду.

– Не знаю. Кабы знал, не предлагал бы задуматься. А задуматься точно пора, – немец указал перчаткой, вымазанной в грязи, на юго-восток, туда, где весь горизонт без изъятия чернел от исполинской массы Арденнского леса. – Мародеры ушли туда. И наши знакомые, готов спорить, туда же. А нам ровнехонько в ту сторону, прямо за ними, след в след.

– Ну… не совсем… мы уйдем слегка восточнее – по дороге.

– А что им помешает подкараулить нас? Правильно, ничего. Даже если они и не по нашу душу, то мародерам самое место у дороги – там есть кого пограбить.

– Есть у меня мнение, что первыми они пограбят как раз тех парней, что скачут впереди. Следят они за нами, нет – бабка надвое сказала. А нарваться на мародеров они легко могут.

– Ладно. Надо ехать в деревню, посмотрим, что и как. А потом и привал нужен, или мы безо всяких разбойников передохнем. И давай пока молчок? Не стоит парней лихорадить раньше времени.

– Точно так, Уго! Сам думал об этом.

– Хорошо. Это хорошо, – немец так нажал голосом на слово «это», что Филипп переспросил:

– Что «это»?

– То, что ты хоть иногда начинаешь думать.

Думать – это важно.

Насколько необходима данная трудная и непривычная большинству подданных разнообразных сюзеренов штука, друзьям довелось понять в самом скором времени. Всем, включая несокрушимого и опытного де Ламье.

Деревне досталось жутко.

Банда человек в сорок-пятьдесят или даже шестьдесят окружила ее ранним утром, когда сон крепче всего. А потом началась потеха.

Мародеры нашпиговали собак стрелами, чтобы не раздражали, а потом принялись вышибать двери. В домах резали, рубили, кололи и насиловали – все как положено в ходе осуществления плановых зверств. Уцелевших, тех, кому не повезло умереть быстро, вышвырнули на улицу, где…

Кто-то повис на суку – в центре деревни росла пара отличных буков. Другие расстались с жизнью с кишками наружу. Кое-кого обвязали хворостом, познакомив после с факелом. Иных убивали с выдумкой, отрубая конечности по частям, прижигая огнем и опять отрубая, до тех пор, пока люди не превращались в сошедшие с ума воющие куски мяса. В оконцовке по деревне пустили красного петуха.

Теперь бывшее зажиточное сельцо разлагалось, источая невыносимый смрад.

– Шлюхины дети, а, вот же ж шлюхины дети! – приговаривал Анри Анок. – Даже не ограбили толком! Вот зачем это все?!

– Скучают парни, – расщедрился на ответ его лучник, кажется, по имени Жак Сюше. – Скучают, вот и веселят себя, как могут. А могут они вот так.

Отряд перестал быть отрядом. Люди, потрясенные видом страшного и бессмысленного насилия, бродили между домов, стояли кучками и вовсе не оглядывались по сторонам. Бойцы у де Лалена подобрались хорошие, да вот только одна беда, почти все – неопытные. Но даже опытный Уго поддался всеобщему унынию, а зря, ибо оглядываться в столь непростое время стоило. А еще лучше – выслать дозорных на окрестные холмы.

И уж, наверное, надеть доспехи. Снять железо – дело хлопотное, но лучше потратить время, если боевая сталь не пригодилась, чем очутиться в том самом жалком положении, когда доспехи нужны прямо сейчас, но прямо сейчас лежат во вьюках.

Филипп стоял у старого бука, размышляя, не стоит ли срезать повешенных. И похоронить, чего требовали и христианские, и вообще – правильные человеческие понятия. Но, поднимая глаза от босой синюшной ноги, что качалась перед глазами рыцаря жутким маятником, к изуродованному лицу, де Лален понял, что его взгляду что-то мешает. Что-то испоганило близкий горизонт, что-то двигалось на холме, что противолежал погибшей деревне.

Переместив взор от убитого, шеф отряда осознал, что похороны крестьян – достаточно отдаленная и даже призрачная перспектива. Над гребнем поднимались все выше и выше пики и алебарды – целая роща. Миг – из-за вершины показались их владельцы – шеренга за шеренгой. Тускло блестели шлемы, нечищенные кольчуги на расстоянии казались вязаной шерстью.

Филипп обернулся.

Холм позади был украшен еще хуже – на его вершине собирались всадники.

– К оружию!!! – заорал рыцарь изо всей мочи, что крылась в его молодой глотке. – Тревога!!!