– Не, ну а чего ты грубишь?!

– Я грублю? Нет, это я грублю?! Это ты тут быка включил не по делу, нах!

– Кто быка включил?! Я быка включил?! Ты мне чо, предъявить собрался?! Кто тут бычара?! Я бычара?!

– Нет, бля, ты не бычара, ты – пес, бля.

– Ты, козел, помело не контролируешь, да?! Пизда тебе бескрайняя, считай, что допизделся, уебок!

Такой или примерно такой диалог состоялся в прекрасный летний день в кафе на берегу озера в самом сердце парка «Сосновка». Погоды стояли невероятно жаркие, как было заведено тем летом и что было крайне нетипично для самого холодного и сырого мегаполиса в мире. Мегаполис задыхался, корчась на раскаленной асфальтовой сковороде, задыхалась и основная масса его жителей, не считая малой толики аномально теплолюбивых термофилов.

Тем не менее в контексте озера, лесной тени и ледяного пива день был просто чудо как хорош. В самом деле, если не надо изнывать на постылой работе, трястись в общественном транспорте в обнимку с потными согражданами или дышать выхлопом двигателей внутреннего сгорания в вечных пробках, жара способствует умиротворению и даже некоторым образом повышает общую витальность.

Примечательный диалог имел место между представителями двух компаний молодых людей, чья витальность и так была на высоком уровне, ну а жара с пивом и вовсе перевели стрелки манометров в красную зону. Кажется, кто-то кого-то задел плечом, возвращаясь от стойки с пенной добавкой в руках. Потом кто-то кому-то что-то сказал, а тот ответил. Слово за слово и, разворачивайся события в Париже в галантном XVII веке, далее неминуемо последовало бы предложение прогуляться вечером за монастырь кармелитов Дешо или на улицу Пре-о-Клер.

Но дело было в Питере во времена куда более простые. От сиюсекундного насилия молодых людей временно удерживала все та же жара – обоим было лень, но и уронить себя оказалось невозможно, посему диалог затянулся. Минутой позже к беседе подключилась третья заинтересованная сторона – бартендер. Ему вовсе не улыбалось провести вторую половину дня за ликвидацией следов поединка, который мог перерасти в полномасштабные боевые действия – тяжущихся поддерживали в тылу по три или четыре таких же горячих парня.

– Вэй, уважаемый, давай нэ надо тут, э? Уважаемо прошу, давай ругаться нэ в кафэ, э? Тут люди отдыхает, зачем портить все? – закричал из-за стойки под навесом гость города, недавно прибывший из далекого Баку.

– Заткнись, чебурек! – немедленно среагировал первый юноша в джинсах, кроссовках и легкой футболке, которая едва не трещала от распиравшей ее мускулатуры.

– Завали хавэлло, епта! – поддержал его оппонент, снаряженный похоже, если не считать спортивной майки вместо футболки и белой кепочки «пирожок» в характерном стиле озерковских гопников.

Темп беседы, начавшейся так многообещающе, был безнадежно утрачен, а в ее течение вторглась четвертая сторона в лице пары девиц в таких нарядах, что в старое время их и за ночнушки не признали бы.

– Петя, ну Петя, мы же отдохнуть собрались, а ты опять, ну Петя! – прощебетала блондинка характерной заемной масти, повиснув на изрядном бицепсе обладателя футболки. – Ты же обещал!

Ей вторила другая, тоже блондинка, масти, наоборот, природной:

– Иван! Я тебя из околотка вытаскивать задолбалась уже! Сейчас ты опять это самое, а мне потом до ночи бегай по ментам и вот это вот все! Давай лучше пиво пить!

– Вай, слушай, какой умный женщин сказал, а! – одобрил гость из солнечного Азербайджана, который отлично прозревал реальность сквозь туман фразы про «вот это все».

Хотя какой там, к лешему, туман!

Конфликт неумолимо катился к перемирию. Драться не хотелось, хотелось пива и расслабленной неги. Тем более что ни один вроде бы не покинул поле боя, а их вроде бы уговорили. Да и в самом деле, было бы из-за чего рисковать лицом?

– Не, ну я-то чо, а, Свет, чо ты на мне виснешь, а? – все более добродушно заговорил Петя. – Я чо, виноват, а?

– Ой, она задолбалась, ой, скажите! – обратил внимание на подругу Иван. – Какие менты, вот с чего менты? Задолбалась она… мы ж так, чисто бочинами теранулись, да, братан?

Петя почесал затылок, ответив в том духе, что бывает, теранулись и что бабам в мужские базары встревать – последнее дело, уж, наверное, и без них развели бы тему по понятиям, чай не детсадовцы. Перемирие шло к пакту о ненападении, ребята в тылах усаживались за столики, готовясь обратить внимание на пиво. И никто не заметил, как на дорожке, что выворачивала из-за рощи по направлению к озеру, зонтикам и стриженным в шар деревьям на берегу, появился высокий худой человек.

Между тем вышел из-за рощи он довольно давно – в самом начале искрометного диалога, дошагав до летнего кафе аккурат к его окончанию. Он носил черные туфли неопределенного возраста, костюмную пару черной шерсти с длиннополым пиджаком поверх серо-белой рубахи – все вытертое и Бог знает какого года выпуска, как и ботинки. Голову без единого намека на растительность украшала шляпа с шелковой лентой – тоже черной. Был незнакомец очень бледен, словно не пропекало его вместе со всеми гражданами на беспощадном солнечном огне аж с середины мая.

Иных примет, кроме склонности к черным тонам в одежде, потом и вспомнить никто не смог. Разве что худоба и неприятно большие кисти рук. Крашеная блондинка Света так и говорила, когда ее расспрашивали те, кому положено:

– Просто огромные руки, просто нереально, как лопаты. И пальцы длинные, как у паука.

Кстати, именно ей довелось заметить незнакомца. Он словно вырос за спиной у обладателя белой кепки – у Ивана, который только что угрожал ее Петру расправою. Будто и не было никого на дорожке – в этом Светлана готова была поклясться – она достаточно долго смотрела поверх плеча милого в нужную сторону, чтобы обратить внимание на столь приметного персонажа. А тут отвернулась буквально на три секунды, убедиться, что Петя умиротворен в первом приближении, как подле Ивана образовался этот бледный гражданин высокого роста.

Света увидела его и вздрогнула.

«Вот мазохист, а?! Пиджак на такой жаре! Черный!»

Петр перехватил взгляд и повернулся в нужную сторону. Иван, слегка удивившись, что это за гляделки такие, сделал поворот кругом и едва не упал.

– Ты что за хрен, нах? – не сказал, крикнул от неожиданности.

– Чо вылупился, батя? – вежливо, по-питерски уточнил Петр.

«Батя» – это потому, что незнакомому человеку могло быть с равным успехом и сорок пять, и шестьдесят пять годков. Если напрячь воображение, то могло и семьдесят пять. Словом, больше, чем видели Петя и Иван на двоих. Батя между тем, прекратив пялиться на первого молодого человека, обратил взор на второго, совершенно не обращая внимания на заданные вопросы.

– Слышь, чувак! Ты чо, глухой? Или в Кащенке сегодня день открытых дверей, епта? – уточнил Иван, сбив ладонью кепочку на затылок. Надо ли говорить, что он вовсе не был в восторге от столь пристального осмотра собственной персоны.

«Чувак», кем бы он ни был, удовлетворившись увиденным, вновь уронил взгляд на Петра. Именно уронил, таким тяжким он казался. Наконец, спустя полновесную минуту, он подал голос:

– Ты пес? – спросил он басом, глубоким, как фарватер Невы, и, чтобы не возникло ненужных иллюзий, палец его уставился в грудь Петра.

– Чо-о-о?! – взвизгнул тот, опять распаляясь. – Ты меня как назвал, дед?!

Пауза в пару секунд, пришелец словно переваривал услышанное.

– Он, – палец навелся теперь на Ивана, – сказал, что ты пес. И?

– Что «и»? Что «и»?!

Высокий человек опять поглядел на второго юношу.

– А ты козел? Он назвал тебя козлом.

Диспозиция под сенью зонтиков летнего кафе сложилась следующая: Иван отступил на шаг и теперь стоял в одну шеренгу с Петром. Девушки образовали вторую шеренгу позади молодых людей. А в тылу вновь поднималась из-за столиков успокоившаяся было группа поддержки, точнее – две группы.

– Послушайте… – начала было Иванова спутница, но незнакомец буквально вморозил готовые вылететь слова одним взглядом.

– Тебе чего надо, епта? – вежливо, по-питерски уточнил Иван.

– Вы оба – не пес и не козел. Вы – уписавшиеся девочки. Мужчины за такие слова убивают, – высокий человек наклонился, будто колодезный журавль, и вывернул из земли изрядный обломок кирпича, весь в сколах.

«Какие же они острые», – вдруг подумала Света против всякой своей воли, ей было очень и очень не по себе.

Пришелец аккуратно отряхнул бывший кирпич от грязи и бросил его под ноги молодым людям.

– Ваше дело, кем быть: мужчинами или уписавшимися девочками.

В конце концов прорезался голос у натуральной блондинки и очень неглупой девушки – той, что пришла с Иваном:

– Нет, вы послушайте! Зачем вы их подзуживаете! Только все успокоились! А тут… нет, ну вот что вы такое, а?! – юноши разом обернулись на ее возмущенный возглас, а высокий худой человек кивнул.

– Девочки, которые прячутся за юбки, – он еще раз посмотрел в глаза Ивану и Петру, опустил зрачки в направлении половинки кирпича, а потом зашагал прочь, покрывая каждым шагом, наверное, метра полтора.

Молодые люди сперва вроде бы дернулись за ним, но… Петр вдруг присел на корточки, погладив ладонью обломок, а потом поглядел снизу вверх на Ивана.

– Пес, говоришь? – голос его был совершенно спокоен.

– Конечно, пес, – его оппонент не добавил ни одного обычного неопределенного артикля: епта, бля или нах.

Петр уже не сидел на корточках. Его напряженная поза больше напоминала позицию для низкого старта, а пальцы правой руки цепко оплели кирпич. Левая же нашаривала что-то за спиной. Иван шагнул назад, что-то выразительно щелкнуло, и в лучах солнца засверкал нож – ухоженный клинок фирмы Cold steel. Зазвенела разбитая бутылка, а потом вторая – от столиков к ним уже бежали друзья, в кулаках поблескивали розочки и раскручивались ремни с тяжелыми пряжками.

Высокий худой человек огибал озеро и уже почти скрылся из виду, так ни разу не обернувшись.

Солнце едва перевалило за полдень.

Ровно в 12:30 на углу Светлановского проспекта и улицы Орбели с видом на обшарпанный забор силикатного кирпича с синими воротами автомобиль «Форд Фокус» всеволожского разлива поцеловал в скулу «Ладу Ларгус» разлива тольяттинского. Поддельный американский болид, выруливавший с Орбели, пытался проскочить и не проскочил. Машины шли плотно, на нервах, с игрой в шашки – шансов ворваться в поток «на халяву» почти не было. Но пилот шустрого универсала предпринял попытку с известными последствиями.

Визг тормозов, хлопок отвратительного декопира о декопир, брызги пластмассы.

Секундой спустя в корму пострадавшей «Лады» причалил другой «Форд», на этот раз маршрутный «Транзит» под управлением гостя из солнечного Бадахшана. Следовавший позади «Лансер» следовал без соблюдения хотя бы видимости безопасной дистанции, посему его маневр уклонения не увенчался успехом, зато привел левое крыло в тесный контакт с задним бампером такси. Еще один хлопок.

Провинившийся «Фокус» одновременно принял в заднюю полусферу понтовитый Q-7 золотистой масти.

Опять хлопок, снова брызги пластика и осколки фар на асфальте.

А потом – ожидаемый мат.

Посреди загруженного проспекта прямо на перекрестке стояло пять машин, их экипажи ждало долгое и выматывающее разбирательство со стражами дорог. Всех прочих – пробка. Вкусная километровая пробка, которую многомудрые навигационные программы вскоре зальют багровым цветом. Солнышко между тем собиралось добавить огня, залив город жестокой белой жарой в 40 градусов по Цельсию.

Не стоит говорить, что лучи добра боевыми лазерами сверлили участников ДТП буквально из каждого транспортного средства. Неразумные участники прыгали вокруг пострадавших колесниц, много кричали, совершая массу ненужных телодвижений. Разумные – выставляли в это время аварийные знаки, чтобы, значит, еще кто-нибудь не приехал.

Все было как обычно – подобная дрянь случается в громадном мегаполисе каждые десять минут в том или ином масштабе. Необычным был лишь зрительский контингент, а точнее – единственный неправильный зритель. Нормальные пешеходы крутили пальцами у виска, качали головами – неодобрительно, сочувственно, презрительно, в лучшем случае активируя камеры карманных телефонных приборов, чтобы обогатить бездонные залежи ютьюбовских курьезов. В среднем всем непричастным было категорически все равно, а скорее даже по фигу, или, если употребить совсем верный термин, – насрать. Не со мной ведь случилось? Вот и ладненько.

Лишь одна бабулька, спешившая по каким-то важным пенсионным делам, расщедрилась на свежий комментарий:

– Все спешат, все спешат, а куда спешат? Эх, молодежь, понакупили машин! При Брежневе им плохо было! Зато теперь хорошо, стойте теперь!

Неправильный пешеход был высок, худ, лыс и наряжен явно не по погоде – в черный шерстяной костюм поверх рубашки, словом, наш недавний знакомый из Сосновки.

Он довольно долго стоял на перекрестке, обозревая беснующихся автолюбителей, к которым быстро подключились пассажиры маршрутного такси, коим не светило попасть к местам назначения в запланированный срок. Вой в немаленьком коллективе был так могуч, что перекрывал гудки полусотни машин.

Поначалу народ просто переругивался. После – опространствили узкий круг виновных: полноватого коротышку из «Ларгуса» и сумрачного бородатого хипстера на «Форде». Что тогда начало-о-ось!

Надо отметить, что началось с явным перебором, даже если учесть контекст: +40, разгар рабочего дня, злобная городская публика. Обычная дорожная перепалка даже в Питере редко достигает таких оборотов. И обороты эти только нарастали.

Лучше всех выступала владелица золотистого «Ауди» Q-7. Рыжая бизнес-красотка в деловом костюме и очках «Линдберг» излагала так, что матерные рифмы Юры Хоя и Сергея Шнурова казались какими-то вялыми и сморщенными. Окажись рядом даже заслуженный военно-морской боцман – и тот достал бы блокнотик для памяти. Но боцмана не оказалось.

Оказался, как уже говорилось, высокий человек в черном.

Он подошел к беснующейся группе автомобилистов, постоял за спинами. Через время его ладонь сомкнулась на хиленьком плече сумрачного хипстера. Тот пытался вывернуться, но куда там. Незнакомец выволок его из толпы и что-то говорил с минуту.

Потом худой человек развернулся и зашагал к площади, где бурливый проспект Энгельса отсекает Испытателей от Светлановского. Там, в преддверии Удельного парка, располагался неплохой, можно сказать, очень хороший магазин для любителей охоты, походов, рыбалки, стрельбы по тарелочкам и прочих развлечений настоящего мужчины.

Хипстер же глядел вслед худому секунд тридцать пять. По истечении оных он открыл дверь авто и залез внутрь, не обращая внимания на совсем разошедшуюся бизнес-леди.

– Пидор мелкий! – выла она, стукая изящными ухоженными ладонями по капоту «Фокуса», причем глаза ее сверкали зеленью. – Куда пополз, прособаченный карась! Ты, бля, знаешь на сколько попал, пиздоголовый ты уебень!? Твоя жопа теперь вот у меня где! Ты теперь очком зевать будешь, говно жрать будешь, пиздюк! На меня смотреть! На меня смотреть, я сказала! Ушлепок! Ты знаешь, вообще, кто я?! Он еще отворачивается! А ну, вылез из своего ебанного ведра!!! Я тебе сейчас гаечный ключ в пердак забью! Вылез, бля!!!

И он вылез.

В лицо красотки уставился травматический пистолет «Оса» М-09 о четырех стволах. От люксовых очков «Линдберг» все четыре ствола отделял в лучшем случае дециметр.

Магазин «Страйкер» у Светлановской площади был истинным наслаждением для мужского сердца. Или не мужского. В общем, для всякого, что бьется чаще при виде одного из самых красивых и гармоничных феноменов материального мира – оружия. Местечко для людей, которые понимают в этом толк. Для которых слова «коллиматор», «магнифаер», «ресивер», «планка Пикатинни», «сверловка Ланкастера» – не пустой звук, а нечто упоительное.

Для Олега Веднеева данные и многие другие слова звучали музыкой. Он знал толк в оружии, отлично стрелял, а голова его была размером с Дом Советов во всем, что касалось стволов, затворов, прикладов, лож, тактического обвеса. К сожалению, на этом его достоинства в коммерческом приложении заканчивались.

За десять лет в компании «Страйкер» он так и не смог подняться выше должности продавца, что, кстати, устраивало его вполне. Гражданин Веднеев был чудовищно, запредельно не амбициозен. И в этом была проблема. Другая проблема крылась в том, что и продавец-то из него был так себе – он просто любил все, что стреляет, режет и рубит, а этого мало, особенно в годы второго издания Великой депрессии.

Примерно об этом и рассказывал Олегу Рюриковичу заместитель директора по HR, захвативший кабинет управляющего магазином. Перед завкадрами стояла непростая задача оптимизации, а проще говоря – увольнения всех, кого можно уволить. Олег Веденеев перед завкадрами, наоборот, сидел, потупив очи долу.

«Эйчар» оправил поло с лакостовским крокодильчиком на кармане, слабым мановением руки крутнул ноутбук, пламенеющий официозом. Официоз уставился в лицо Веднеева, еще глубже вжав того в стул.

– Олег, ты десять лет в фирме. Десять чертовых лет! И вот твои показатели, – кадровый палец постучал по рамке монитора. – Расскажи мне, почему показатели, и так, видит бог, хреновые, за последние два года упали до уровня плинтуса? Сколько ты продал за последние три месяца?

– К-к-кризис… – только и смог проблеять Олег.

– Вот именно! – кадровый палец покинул компьютер, чтобы взметнуться к потолку. – Кризис! Значит, обязанностью каждого члена коллектива является труд! Работа за пятерых! Продавать, продавать, продавать! Рвать клиента на куски! Затаскивать его с улицы! Вцепляться! Не отпускать, пока тот не купит хотя бы сраный магнит на холодильник!

– Я стараюсь, я…

– Головка от… патефона ты! – замдиректора откинулся в скрипнувшем кресле. – Ты не вцепляешься! Ты тупо сидишь и ждешь у моря погоды. Когда клиент сам изволит подойти к Олегу свет Веднееву. Тупо сидишь и ждешь. Сколько тебе платят? Если я подниму зарплату Минцу и Сергеенко на пять тысяч рублей, а тебя выкину, оба будут прыгать от счастья, а фирма сэкономит тридцать тысяч в месяц. Ты вообще осознаешь, что ты здесь у нас фактически на побывке? Ты денег получаешь больше, чем приносишь компании.

– Это неправда, я в том месяце продал «Фабарм» за сто пятнадцать…

– Бэ-бэ-бэ, мэ-мэ-мэ! Что ты мямлишь! Продал он! Минц только в этом месяце втер три «Сайги», «Вепря» и дорогущий «Штайер». А ты?

– Порох, патроны, дробь… – начал было Олег, но «эйчар» его перебил.

– По-о-орох! – губы сложились в издевательскую трубочку. – Четыре банки сраного дымаря за двести семьдесят рублей? Ты, Олежа, осознаешь, что ты – мудак?

Олежа осилил лишь обреченный кивок. Он мог бы возразить, что расходников он продал уже тысяч на десять, но не смог. Коммуникация вообще была его слабым местом, а уж если собеседник предъявлял претензии и ругался, тридцатипятилетний мужик с гордым отчеством Рюрикович и вовсе впадал в ступор.

– А раз ты осознаешь, я тебя, мудака, перевожу на испытательный срок! – завкадрами хлопнул по столу так, что электронный прибор из далекого Тайваня подскочил, а Олегу пришлось втянуть голову в плечи. – Сроку тебе месяц! Получать будешь минималку плюс обычную комиссию. Сколько продашь – все твое. Но больше никакой халявы! Ишь, уселись на шею, дар-р-рмоеды! Пшел вон отсюда! И позови Минца – сейчас я ему тоже хвоста накручу, чтоб не зазнавался.

Веднеев «пшел», аккуратно затворив дверь. Руки у него тряслись. Минималка – это… это двенадцать тысяч пятьсот рублей – услужливо подсказал ему арифмометр в голове. Тот же арифмометр не затруднился подсчитать, что если минималка начнется уже с этого месяца, то ипотечный платеж за роскошную восемнадцатиметровую студию в человейнике на Парнасе ему не выплатить, а значит, придется брать микрокредит под конский процент.

Но, скажите на милость, как его возвращать? Да еще под конский процент?

Олег отдавал себе отчет в том, что «вцепляться» и «тащить клиента с улицы» он не умеет, и если не научился за предыдущие десять лет, то в ближайший месяц ему точно этого навыка не освоить.

Заняв место на табурете за прилавком, он отослал напарника в кабинет и с грустью обозрел интерьер. Магазин был пуст – ни одного клиента. Хоть в самом деле тащи с улицы!

«Иначе мне жопа».

Ружья и винтовки матово блестели по стенам, под стеклом надежно покоились ножи, образцы патронов, приспособы для снаряжения, разнообразные ершики и прочие милые мелочи, которые Олегу в скором времени придется покинуть.

«Навсегда. А что потом?»

Веднеев уронил лицо в ладони и неслышно застонал. Что он умеет? Ничего. Кому он нужен? Никому. Чего он добился к тридцати пяти? Ничего, если не считать квартиры-студии, откуда его очень может быть, что и выкинут. Куда? Да буквально на улицу.

«Вздернуться, что ли?»

При мысли о петле его передернуло, Олег поднял голову, и взгляд его уперся в шикарный дробовик UTS-15 в коробе из толстенного стекла у витрины. Карабин навел на мысль о холодном стволе под челюстью, мгновенной вспышке и темноте, которая подведет итог всей его бесполезной жизни, наконец избавив от проблем и зудящего кадровика.

«Вот ведь заноза! Откуда он вылез вообще! Без году неделя в конторе – и уже замдиректора! И тыкает! Жил же нормально, и тут этот!»

В магазине по-прежнему было пусто, если не считать роскошной задницы Жанночки в отделе одежды. Жанночку по достоверным слухам потрахивал генеральный, так что ее уж точно не сократят. Минц – лучший продавец прошлого месяца по всему Северо-Западу. Сергеенко – не лучший, но гораздо лучше, чем он. Так что…

Отчаяние накатывало волнами, и Веднеев опять уставился на UTS-15. Если заглянуть чуть дальше, то за преградой витрины можно было видеть немаленький кусок проспекта. Там светило солнце, ходили люди, в том числе фрагментарно одетые женщины. Иногда очень симпатичные. Бросить это все и дезертировать со стволом под челюстью и мозгами на обоях?

«Да запросто! Очень я нужен симпатичным женщинам? Сколько у меня не было этого самого? Полгода? Год?»

Внезапно время замедлилось. Люди вроде бы пересекали солнечный прямоугольник, но как будто в рапиде. Даже неразборчивое бу-бу-бу из кабинета замолкло, слишком быстрое, чтобы складываться в слитный слышимый звук. Солнечный свет превратился в яркое белое желе, в котором увязли пешеходы и машины. Сердце неудачливого продавца пропустило удар, а в пейзаж вторглось нечто новое. Какая-то тень.

В левом углу витрины появился очень высокий человек в черном костюме, который не шагал даже, а вроде как маршировал по тротуару. Медленно, как и все. Поля его шляпы колыхались в такт шагам, а руки с крупными кистями отмахивали, почти как на параде.

Взгляд Веднеева приклеился к фигуре, что вторглась в его персональное окно в мир. И человек это почувствовал. Он очень неспешно повернул голову, найдя Олеговы глаза. Пришелец не сбился с шага, не остановился, он просто повернул голову, растянув губы в улыбке. Он шел вдоль витрины, смотрел и улыбался. И как бы ни тормозило время, ведшее себя куда как несолидно, широкие шаги незнакомца вынесли его из поля зрения. Он пропал. И время возобновило нормальный бег.

Из кабинета забубнил кадровик, Жанночка продолжила шуршать в своем отделе, а Олег вдруг успокоился. Он еще раз оглядел торговое помещение, а потом встал со стула, прихватив ключи из ящичка под прилавком.

Мысли из головы словно вымыло. Что лучше всего, вымыло отчаяние. Олег чувствовал себя отлично, уверенно. Он знал, что делать.

Продавец неслышно скользнул к двери, повернув шпингалет замка в положение «закрыто». Потом так же неслышно утянул с плечиков разгрузочный жилет, а после подкрался к демонстрационному коробу с роскошным дробовиком UTS-15. Через пять минут на прилавке лежала нарезная «Сайга МК» с тактическим ремнем. Четыре кастомных магазина «Пафган» на сорок зарядов (имелись в подсобке и такие) – старых добрых 7.62\39 конструкции Елизарова-Семина уже покоились в подсумках разгрузочного жилета, а пятый торчал в приемнике карабина.

Жилет удобно охватывал торс продавца, а талию захлестывал патронташ, набитый боеприпасом 12 калибра «Магнум», сиречь длиной 76 мм.

Пальцы совершенно без участия мозга ловко снаряжали спаренный надствольный магазин UTS. Когда двенадцатый патрон исчез в окошке, Олег передернул маслянисто лязгнувшую помпу под стволом и вставил в камору последний, тринадцатый «Магнум».

Олег вышел из-за прилавка. «Сайга» висела за спиной, в руках – дробовик, на бедре – здоровенный охотничий нож. Олег шел и улыбался, как черный человек всего семь минут назад. Шел он к кабинету.

Заместитель директора по HR успел недовольно скривиться, когда в дверь постучали.

– Да! Опять ты, Олежа?! Ты знаешь, как ты меня задолбал своим блеяньем за сегодня?! – зарычал он, а потом сбился и замолчал, увидев, что держит задолбавший Олежа в руках. – Ты-ы-ы чего-о-о?

Веднеев оскалился и запел неожиданно громким высоким голосом, отчаянно фальшивя:

– А-а-а раскинулось море широко!

И волны бушуют в дали-и-и!

Грохнуло, как будто атомная бомба рванула в маленьком кабинете. Картечная осыпь лишила завкадрами половины головы. В звенящей тишине клацнул затвор, а по полу покатился дымящийся пластиковый цилиндр.

– Това-арищ, мы едем дале-око!

Подальше от ентой зямли-и!

Доворот ствола и новый грохот.

Веднеев покинул начальственный Олимп. На Олимпе осталось два тела с нелепо торчащими нижними челюстями. В торговом зале он сообщил Жанночке, что больше не в силах он вахту стоять и что в топках его не горят огни. Больше его коллега ничего не слышала, ибо лишилась ушей вместе с известной частью черепа.

Потом Олег вышел из дверей, освежая магазин дробовика новыми тремя патронами. Прохожие услышали, что:

Для многих это была последняя песня.

Последней она оказалась и для Олега Рюриковича Веднеева, так как долго ли, коротко ли, а на проспект Энгельса приехал ОМОН.

Строгое серое здание с колоннами, что на Суворовском, 50, является олицетворенной мощью и надежностью. Сама его архитектура заявляет со спокойным чувством собственного достоинства: не смотри, что мы без барочных завитушек и позолоты, как виднеющийся в перспективе Смольный собор, зато мы – власть. Дом имеет полное право на подобные заявления, ибо вместил в себя Главное управление Министерства внутренних дел по Санкт-Петербургу.

В тот самый день, ближе к вечеру, понимающий зритель мог вообразить, что воплощенную мощь и надежность трясет от фундамента до колонн. И правильно бы вообразил. Тряска исходила из святая святых, из центрального мозгового вместилища – кабинета начальника Управления генерал-лейтенанта полиции Глупова – ударение на «о». Там разыгрывалась драма, без пяти минут трагедия – по случаю экстренного совещания, посвященного ЧП в Выборгском районе.

Хозяин – ударение на «о», не кричал, не ругался, не призывал молний с неба. Но весь кабинет буквально пронизывала энергия чрезвычайной ситуации. Державные знамена с золотыми кистями у торцевой стены, лакированный стол размером со взлетку маленького авианосца и даже четыре звезды (по контрольной сумме обоих плечей) на генеральских погонах – все было подернуто невидимым черным крепом. Впрочем, не таким уж и невидимым – стоило иметь воображение чуть более развитое, чем у моллюска, как креп начинал проступать, уж очень тяжкими были генеральские словеса. Короткие генеральские усы топорщились моржевидно, как бы целясь в присутствующих. А присутствовали лучшие люди в количестве изрядном – не хватало лишь второго зама, который своевременно сломал ногу.

Генерал-лейтенант охватил взглядом помещение, отметив наличие и отсутствие.

«Как в школе, честное слово», – подумал он, подловив мысль, что очень хочет поднять каждого и сверить Ф.И.О. со строками в журнале.

Помолчали.

Тишину рубили лишь тик-так башенных часов с ходиками в углу да барабанная дробь, которую выбивали из столешницы хозяйские пальцы.

– Так, – произнес, наконец, генерал-лейтенант, коего мы будем далее звать для краткости запросто – генералом, или по имени-отчеству – Павлом Сергеевичем. – Я к вам, профессор, и вот по какому делу!

Подчиненные заулыбались булгаковской почти цитате, ибо о деле они были осведомлены лучше всех и от этакой осведомленности нервничали, что провоцировало разнообразные непроизвольные фокусы мелкой мимики – не смотри, что младше полковничьих не сыскать было звезд на погонах. Даже очень серьезные люди – всего лишь люди.

– Улыбаетесь вы совершенно напрасно, – порадовался собственной провокации Павел Сергеевич. – В папочках перед вами – коммюнике, я бы даже сказал – сводка за сегодня.

Личный состав с залповым шелестом растворил папки тисненой кожи, растворил свою и генерал.

– Что мы имеем с гуся? С гуся мы имеем: массовая драка в парке «Сосновка» – двое убитых, пятеро госпитализированы в тяжелом состоянии. Ножевые, раздробления… Та-а-ак… Массовая драка на перекрестке Светлановского и Орбели – один убитый и девять госпитализированы, один в крайне тяжелом. Травматические пистолеты, биты, ножи, ушибы, раздробления… Та-а-ак! Массовая драка на Фермском шоссе? в Удельном парке – один убитый, трое госпитализированы в тяжелом состоянии. Драка, практически дуэль!.. На углу Скобелевского и Ярославского проспектов – два трупа, огнестрельные. Ну и стрельба на Светлановской площади – одиннадцать убитых, включая двух сотрудников полиции, тринадцать раненых, включая еще двух сотрудников. Итого! Семнадцать трупов с 12:00 до 15:25! И тридцать человек ранено. И все в квадрате со стороной четыре километра. Хотелось бы в этой связи услышать, что скажет начальник транспортного цеха, а именно начальник Управления по Выборгскому району, полковник Артамонов! Виктор Иванович! Можно вас все-таки услышать?

Полковник встал, сверкнув парадным шитьем, и сопроводили его взгляды коллег, по большей части сочувственные. Справедливости ради надо сказать, что читалось в них и облегчение – надо же, как не повезло мужику, слава Богу, что нас минула сия чаша. Главный страж Выборгского района откашлялся, нервически пригладил черные волосы и начал свой крестный путь.

– Согласно оперативным данным, имевшие место инциденты имели характер спонтанных, возникших на бытовой почве конфликтов. Исключение составляет случай со стрельбой на Светлане… извините, Светлановской площади. Насколько можно судить, согласно первичному опросу, подозреваемый имел… имел… судя по всему, внезапно сошел с ума. Непрогнозируемый характер…

– Достаточно, – генералова ладонь мягко, но непреклонно повелела полковнику «сидеть!», и тот сел – а что поделать? Служба. – Непрогнозируемый характер и семнадцать убитых за три с половиной часа – это уже не характер. Это сводки с фронтов. Это почти Сталинград и уж точно – Панджшерское ущелье. Отчего качает головой начальник главного следственного управления?

Полковник юстиции носил погоны с двумя лазоревыми просветами и фамилию, прямо скажем, ко многому обязывающую, – Андропов. Головой он качал вовсе не от того, что был не согласен с красочными эпитетами, на которые расщедрился шеф, а по многолетней привычке.

– Нет-нет, товарищ генерал-лейтенант, я так, автоматически.

– Автоматически, товарищи, мне позвонили оттуда, – палец Павла Сергеевича указал за спину, попав между знамен, где на стене висел понятно-чей-портрет. – Кстати, вы в курсе, как фамилия той девушки, которую подстрелили из «Осы» на углу Светлановского? Знаете, чья она дочь? Есть мнение, что нам лучше помолиться за ее здравие, так как пока непонятно, выживет, нет. Если нет, молиться нам придется еще усерднее, и не факт, что поможет. Ну и побоище у площади… что, Константин Семенович?

Первый заместитель начальника Управления поднялся из кресла одесную шефского места, пустив генерал-майорскими звездами солнечных зайцев, которые испуганно прянули на потолок.

– Павел Сергеевич… – замов голос не слишком вязался с его представительной фигурой, от которой не ожидаешь столь высокого тенора. – Осознавая всю серьезность ситуации, но… как бы это… в сводке-то совершенно верно указано: непрогнозируемые бытовые конфликты. Четыре драки, переросшие в – сами понимаете… и один рехнувшийся чудик, который работал в оружейном магазине, то есть сидел на горе рабочих стволов. Там…

Глаза его прогулялись по дорожке, протоптанной шефом, – к государеву портрету.

– Там не могут не понимать, что предсказать такое и превентивно пресечь невозможно. Кто ж мог это самое… А главный вопрос: кого ловить и кого сажать? Треть фигурантов того! Зачинщиков беспорядка нет, а значит, какие наши действия? Что мы теперь можем? Там не могут не понимать.

– Во-о-от! – генерал облокотился на стол локтями, подав начальственный торс в сторону подчиненных. – Спасибо вам, товарищ генерал-майор! Сразу видно, заместитель у меня – государственного мышления человек! Враз ухватил суть! Если нам карать некого – покарают нас! Это же азы! Кто-то всерьез думает, что там будут вникать в ситуацию? Там будут вникать только в статистику! А еще – в тот вой, который уже подняли наши обожаемые СМИ и эти ваши блогеры в этих ваших интернетах. Смею уверить, что железнодорожный состав помоев уже подогнан, лопаты дрожат от нетерпения в натруженных руках, лопасти вентилятора раскручиваются. К исходу сегодняшнего вечера они накинут. И тогда фекальный взрыв затмит солнце на неделю. Пресс-служба уже докладывает, что количество обращений с требованием разрешить свободную продажу оружия выросло на двадцать три процента, а количество обращений с требованием запретить оборот любого оружия – на двадцать семь. И это люди еще с работы не вернулись толком! Представляете, что будет часам к девяти?

Все представляли.

А еще все представляли, что, судя по начальственной риторике, экстренное совещание вырабатывает экстренные меры. Но не по противодействию преступным элементам – потому как противодействовать фактически некому, а по экстренному поиску стрелочника. Бардак имел место, и он привлек внимание Москвы. Наказывать за него надо, а некого. Значит, накажут всех. Следовательно, нужна кровавая жертва. Это же в самом деле азы.

Лучше всех понимал ситуацию начальник УМВД по Выборгскому району, который по всем понятиям был идеальным стрелочником. Получать за всех ему не хотелось, что стимулировало мозговую деятельность до предела.

Он поднял руку, прося слова.

«Ну, точно, как в школе, – вновь усмехнулся про себя генерал. – Ишь, сейчас будет выкручиваться. Посмотрим, посмотрим!»

Впрочем, помогать полковнику он не собирался.

– Виктор Иванович! Это очень удачно вы руку тянете! Вы бы не могли пролить свет на то, каким образом два бойца ОМОНа оказались в морге, а еще двое – на «Культуре 2»? Все понятно, свихнувшийся подонок с двумя стволами – гражданским просто крайне не повезло. Но ОМОН! Они ж у нас не брызгалками вооружены!

Полковник, только что яростно листавший сводку и собственные документы, заблаговременно припасенные в Управлении, мог бы много сказать касательно ОМОНа и его «брызгалок». В частности: почему это с него спрашивают, ведь ОМОН в прямом подчинении шефа. Но ситуация не располагала. Ему надо было выкручиваться.

Он встал и принялся выкручиваться.

– Согласно данным с места преступления, преступник был вооружен штурмовым дробовиком UTS-15 с большой емкостью магазина и карабином «Сайга» с магазинами повышенной емкости до сорока патронов. Повышенная таким образом огневая мощь…

– Почему на вашей земле продаются сороказарядные рожки? Если я не ошибаюсь, это незаконно.

– Так… – полковник развел руками. – Это применять их на территории Российской Федерации незаконно. Оборот не запрещен. Мало ли кто практической стрельбой занимается, скажем, в Финляндии? Как же такое запретишь?

– Замечательный город. Ни у кого нет мозгов, и оружие под каждым кустом, – прокомментировал начальник, скорбно уложив подбородок на арку из соединенных кулаков. – Что вы хотели сказать, Виктор Иванович?

– Я, собственно, хотел указать на некоторые факты, добытые в ходе первичного и углубленного опроса свидетелей и пострадавших, – полковник приободрился, принявшись с новой яростью шебуршать бумагами, а так как стоя это было крайне неловко, генерал снизошел:

– Докладывайте сидя, Виктор Иванович, что вы подскакиваете каждый раз – не на плацу, чай.

Страж Выборгского района сел и, наконец, победительно извлек искомый документ.

– Вот! Согласно данным опроса, мы можем предположить, что некая связь между всеми инцидентами имеется! – полковничья длань пала на бумагу. – Вот! Обратите внимание! Были опрошены сорок три свидетеля и до десяти пострадавших, которые были в состоянии. До двенадцати свидетелей и четверо пострадавших со всех мест нарушения правопорядка говорят, что на всех местах нарушения правопорядка был отмечен гражданин с идентичными приметами. Можно уверенно предполагать, что это один и тот же человек – на всех местах нарушения правопорядка.

Собравшиеся подобрались. Общий фигурант – это не Бог весть что, но хоть что-то. Хотя бы какая-то надежда на подозреваемого. Или не надежда, а тень.

– И? – уточнил шеф.

– Мужчина, европеец, высокий рост, судя по всему, совершенно лыс, без следов растительности на лице. Неопределенный возраст между сорока – сорока пятью и шестьюдесятью годами.

– Думаю, в Выборгском районе таких сыщется тысячи с полторы. А в городе – и того больше. Пока – небогато, – подначил начальник следственного управления. – С чего вы взяли, что это одно лицо, Виктор Иванович?

– Я, товарищ Андропов, взял это из материалов. Вы бы не перебивали и сами все услышите, – полковник с ненавистью глянул на несвоевременно встрявшего коллегу. – Все опрошенные в один голос упоминают черный костюм из гладкой плотной ткани, вероятно, шерстяной, черную шляпу…

– Никак Михаил Боярский? – рассмеялся первый зам, и смех подхватило все общество, но Виктор Иванович упорно продолжал, повысив голос.

– …и черные туфли. Не самый обычный наряд в нашу жару, – при этом люди в больших погонах благодарно подумали о кондиционере, что пахал изо всей мочушки. – В такую погоду, сами понимаете… летняя форма одежды. Шортики и футболочки, а тут какой-то деятель в черной шерсти. Это ж сдохнуть можно, сами понимаете! Так вот, согласно данным, деятель этот побывал на всех местах нарушения! И предположительно вступил в вербальный контакт со всеми группами граждан-правонарушителей.

– Какой контакт? – генерал иронично улыбнулся.

– Вербальный. То есть вступил в разговор. Пострадавшая в Сосновке гражданка Пономарева показала, что конфликт этот самый гражданин прямо спровоцировал. Там, сами понимаете, две компании подвыпивших молодых людей в летнем кафе, завязалась перепалка с переходом на личности, но все почти замяли по обоюдному примирению сторон, как вдруг в разговор на повышенных тонах включился этот тип и спровоцировал. Показания подтверждаются показаниями пострадавшей там же гражданки Гайдамак. На Орбели, в Удельном парке и так далее – везде одно и то же. Только вот со стрельбой на площади непонятно. Часть свидетелей показывает: гражданин в черном заходил в магазин «Страйкер» и вступал в вербальный контакт с будущим правонарушителем; часть – что заходил, но не вступал; другие говорят, что просто проходил мимо.

– Если некий гипотетический персонаж успел побывать всюду, так должны быть его фото. В парках, допустим, глухомань, но на углу Светлановского и Орбели все под камерами. И на площади тоже, – резонно заметил полковник Артамонов. – Кроме того, все нынче на смартфонах, снимают круглые сутки всякую чушь. Опять-таки, видеорегистраторы на машинах.

Виктор Иванович предпочел до поры умолчать, что камеры на Орбели год как не работают. А видеорегистраторы, как по команде, оказались развернуты куда угодно, только не туда, где мог стоять непонятный тип. Все, кроме одного. Для умолчания имелись поводы свойства почти триумфального в сложившемся тухлом контексте, точнее, всего один. Всего один повод, который дала камера наружного наблюдения в «Страйкере».

Полковник пролистнул свою папку, открепив от скоросшивателя лист А-4, обильно испятнанный принтером.

Лист лег, явив собравшимся шагающую фигуру в черном. Лицо наполовину скрывала шляпа, но кое-что можно было разобрать. Распечатка прогулялась по рукам, добравшись до генерала.

– Это все? – спросил тот, насмотревшись.

– Никак нет. Имеется стоп-кадр с видеорегистратора маршрутного такси № 101. Два свидетеля и один пострадавший утверждают, что этот тип стоял именно с этой стороны. Правда, почти ничего не видно, только какая-то тень.

Нутро скоросшивателя покинул очередной листок. В углу виднелся размытый силуэт черного пиджачного рукава и длиннейшая тень, рухнувшая на капот «Форда».

Генеральский глаз прогулялся и по этому фото, а генеральские усы вновь встопорщились моржеобразно.

– Вы предполагаете, что некто целенаправленно гулял по городу, провоцируя людей… – он побарабанил пальцами по тисненому орлу на папке. – …людей в подходящих ситуациях на конфликт? И люди в подходящих ситуациях: ссора под алкоголем, ДТП и так далее – реагировали, вступая в драки?

– Так точно!

– И это единственная версия?

– Так точно!

– Ну что, я в панике, – шеф по сложившейся привычке ответил цитатой из какого-то фильма, Виктор Иванович так и не смог вспомнить из какого. – Потому что если мы представим в Москву вот этот ваш болезненный бред, а оттуда о-о-очень горячо интересуются по причине массового характера и пострадавшей дочки сами знаете кого, и окажется, что мы тянем пустышку, нас сожрут с говном. Причем в основном вас, Виктор Иванович.

Полковнику оставалось броситься с головой в омут, и он бросился.

– Я вынужден настаивать на разработке именно такой версии. В любом случае, согласно данным, имеется факт нахождения данного лица во всех местах нарушения правопорядка. Принимая во внимание крайнюю степень нервозности по причине жары, часть вялотекущих конфликтов теоретически можно довести до вполне материальных драк и даже до стрельбы. Мы же не знаем, с кем еще этот персонаж успел пообщаться и сколько провокаций ему не удались? Если учесть характер последствий, здесь пахнет не только статьей 33-4, «Подстрекательство», но 105-й – «Убийство» и 212-й – «Массовые беспорядки».

«На сегодня Иваныч, похоже, выкрутился».

– Найдите мне эту тень, – постановил генерал, метнув листы с фотографиями по столешнице.

День после посещения наркоманового гнезда на Чугунной сложился для Кирилла Ровного… извольте видеть – тяжко. Сперва он не помнил, на каком свете находится. Потом время, безопасность и виски сделали свое дело, и он обнаружил себя на земле, вполне живым и почти здоровым – только руки тряслись, как с дикого похмелья.

По земле в это время топталась следственная оперативная группа ФСБ, а заодно – важный и бесполезный прокурор, который всем мешал. Когда гильзы были собраны, фотографии и первичные показания – тоже, чекисты повлекли антиквара на Литейный, 4. Разговор в Большом доме сложился для Кирилла Ровного… Извольте не сомневаться – опять-таки не легко.

За пять часов, наполненных сигаретным дымом и выматывающими расспросами, инквизиторы извлекли, кажется, не только интересующие подробности, но и всю вообще подноготную. Антиквар, если бы не страдал от табачной вони, мог даже проникнуться уважением к способностям чекистов.

Ведь он был, как ни поверни его, свидетелем. На что горазды конторские, сменись его статус в разряд подозреваемых, – не дай Бог даже представить. Кирилл вспомнил все.

Когда познакомился с Петуховым, с кем тот был «на ножах», а с кем, напротив, дружил. Причем даже в годы далекой срочки в стройных рядах, хотя, казалось бы, двадцать лет минуло. Что он знает о бургундских документах? О чем рассказывал наркоман Дима? Не доводилось ли им встречаться раньше, или, возможно, были какие-то общие знакомые?

Давайте вернемся к вашему первому визиту в дом на Чугунной? Давайте.

Не отметили ли вы, гражданин Ровный, каких-то странностей? Отметил – бегающий по дому полутруп с вытаращенными глазами. А в самый первый визит?

Давайте вернемся к личности художника… как его фамилия, вы сказали? Понтекорво.

Где вы изучали французский? В школе. А среднефранцузский – в вузе.

Пакет документов вы обрабатывали самостоятельно или привлекали сторонних консультантов? А они не могли сообщить о вашем интересе третьим лицам? Я им ничего не говорил, чтобы они могли понять, чем именно я интересуюсь. Нет, и не показывал тоже. Господин Петухов – тем более, слишком жадный.

Так что у нас по художнику Понтекорво? А что по художнику? Так не зарегистрирован на Чугунной никто с такой фамилией. Подумаешь, может, он там квартиру снимает, или не снимает, а живет, но прописан где-нибудь в Колпино? Он вообще в России не зарегистрирован – нет такого гражданина.

Тот вечер, когда в вашей квартире погас свет, почему вы думаете, что к вам пытались проникнуть? А как вам кажется, звонок и покарябанная дверь – считается за улику? Заметьте, прямо на следующий день убили Петухова. Мы заметили.

И так раз за разом – по кругу.

Мрак.

Да еще эта омерзительная привычка Быхова и Бецкого непрерывно курить, присмаливая новую сигарету от еще не потухшей первой! Это если не принимать во внимание манеру беседы, когда от реплики Быхова его напарник словно «прикуривал» свою – очередную, чтобы от нее «прикурил» опять Быхов! Не всякий сдюжит.

Антиквар и не сдюжил.

Когда через пять часов они так и не добрались до главного – до второй части бургундского архива, который Богуслав-старший сдал конторе в далеком 1945-м, Кирилл взмолился:

– Товарищи дорогие! Я же сейчас у вас прямо тут сдохну. Двину коней. Заверну ласты. Склею лыжи. Зачехлюсь!

– Устали? – Бецкий сочувственно поднял глаза от бумаг, раскиданных по столу, что размещался в маленьком кабинете с самой непритязательной казенной обстановкой и кремовыми стенами из гипсокартона.

За другим столом, напротив, сидел маленький чекист Быхов, с пулеметным стрекотом заколачивавший клавиши ноутбука. Ради чего он так старался при наличии двух работающих диктофонов, осталось невыясненным. Наконец, оставив прибор в покое, он поинтересовался:

– Вам, гражданин Ровный, не любопытно, почему вы тут сидите? – и немедленно закурил.

– Мне любопытно! Мне было любопытно еще два часа назад! А теперь у нас… – Ровный глянул на часы, выпростанные из-под манжеты. – А теперь у нас 21:45. Я слегка перенервничал за сегодня, как вы могли догадаться. Устал.

Хочу есть. Еще сильнее – выпить коньяку. Скоро задохнусь от вашего дыма – я же не курю и не курил никогда!

– Владислав Аркадьевич, отвори форточку, что мы в самом деле как в газовой камере, – запоздало отреагировал Быхов, обратив внимание только на последний пункт антикваровых претензий к окружающей реальности.

Бецкий послушался, встал из-за стола и отворил.

– Не поможет, – Ровный страдальчески проследил за инквизитором, чье прозвище после пяти часов опроса, так похожего на допрос, воспринималось теперь иначе – куда натуральнее.

– Хоть не повредит, – сказал Бецкий от окна.

– Все полегче, – вторил ему Быхов.

– Кислород, знаете ли, – подхватил Бецкий.

– Вам однозначно надо вздохнуть и расслабиться, – сказал Быхов, а Ровный, принявшись мотать головой от одного к другому в такт репликам, понял, что чекисты снова взялись за свой любимый словесный пинг-понг.

– Мне домой надо! Коньяку! И в койку!

– Коньяку? – уточнил Бецкий и ловким движением выхватил с полки шкафа у стены том Уголовного кодекса, а из-за него – булькнувшую бутыль «Старого Кенигсберга».

Антиквар, отчетливо вообразивший себя в обнимку с унитазом сразу после дегустации этого раствора, сглотнул. При одной мысли об органолептических свойствах теплой коричневой смеси ему стало нехорошо. Могло получиться так, что до унитаза ему не поспеть, причем безо всякой дегустации.

– Вы извините, конечно! – выдавил он, ерзая на крайне неуютном стуле перед столом Бецкого, на коем ему довелось провести пять упоительных часов. – Я, кажется, точно перечислил последовательность: домой, потом коньяку, а после – незамедлительно до койки! Вам самим бы не помешало и именно в такой последовательности!

– Мы сейчас будем писать рапорт о сегодняшней стрельбе, – сказал Бецкий, возвращаясь на место.

– В любом случае, – подтвердил Быхов.

– А потом отчет о расходе боеприпасов, – сказал Бецкий.

– Спасибо, что табельное не изъяли на экспертизу, – заметил Быхов.

– Это точно, – кивнул Бецкий.

– И только потом – в койку, – добавил Быхов.

– Из чего вас делают?! – поразился Ровный. – Словом, сегодня от меня никакого проку. Свою часть бургундских бумаг я сдал. С вашей частью сегодня… короче – не осилю. Из чего бы вас ни делали, моя конструкция пожиже. Я вырубаюсь, как холодильник! Мне домой надо!

Чтобы вышло доходчивее, антиквар молитвенно сложил руки на груди и добавил:

– А то уже голова квадратная. И задница.

Инквизиторы принялись смотреть на Кирилла с явным разочарованием, но, если думали разбудить в антикваре совесть таким образом – напрасно. Уж что-что, а совесть Ровного была изготовлена из куда более прочного материала, чем он сам – на слабо не прошибешь!

– Тогда условимся на завтра, гражданин Ровный? – уточнил Быхов.

– Зовите меня на ты. Кирилл. Можно даже Кира. Мы после сегодняшнего – не чужие люди, – прозвучало неоднозначно, и чекисты рассмеялись.

– Надо проводить гостя, – предложил Быхов.

– Заодно проветримся, – ответил Бецкий.

После чего все трое покинули Управление ФСБ по Санкт-Петербургу, держа курс на зеленый «Паджеро», который Быхов, пилотировавший болид вместо антиквара, еще днем аккуратно припарковал на служебной стоянке, что на Захарьевской улице.

Под сенью Большого дома было покойно.

Его стены, казалось, смогли парировать даже тот градус потустороннего ужаса, что испытал Ровный поутру. Однако он знал, что прежним уверенным и беззаботным господином ему не бывать, наверное, никогда. Невозможно отрешиться от всего произошедшего. Невозможно.

Чтобы не оставалось сомнений, антиквар глянул на свое отражение в боковом стекле «Мицубиси». Ему ответил взглядом незнакомый полуседой человек, в коем с большим трудом можно было опознать здорового сорокалетнего мужика, каким он проснулся половину суток тому.

Рядом нарисовались возмутительно свежие Быхов и Бецкий. А потом, без всякого предупреждения, – художник Понтекорво.

Ровный увидел его, сказал «ой» и подпрыгнул, повернувшись на 180 градусов. Рядом дернулись фигуры Быхова и Бецкого, в один момент извлекшие оружие.

Перед ними стоял именно он – вредный старик со скамеечки подле дома на Чугунной. Парусиновая пара, дурацкая сетчатая шляпа и трость все так же были на месте.

– Стоять! – приказал Быхов.

– А теперь аккуратно три шага назад, – сказал Бецкий.

– Клюку – на землю и руки за голову. Ты кто?

Дед и не подумал сделать ничего из веленого столь непреклонным тоном. Напротив, он поудобнее оперся на трость и, склонив голову, обозрел чекистов, совершенно игнорируя пистолеты.

– Моя фамилия Понтекорво, – наконец молвил он. – Вы как раз хотели меня видеть. Вот и я.

– Откуда ты знаешь? – спросил Быхов, пораженный настолько, что даже опустил ПМ.

– Невелик секрет! Но это неверный вопрос. Верный вопрос таков: вы, уважаемые инквизиторы, никак собрались отпустить этого человека одного домой? Вы осознаете, что сей ночи господину Ровному не пережить? Вы о чем думаете? Я спрошу точнее: вы вообще хоть иногда думаете? Вам ведомо, что вокруг творится с самого утра? Вам известно, кто наведался в город?

Сколько мне лет? Когда живешь так долго, подобный вопрос звучит странно – какая разница? Кто я? Высокий худой человек. Когда-то я был… не могу вспомнить. Помню только, что когда-то был я, а теперь я – это не совсем верное слово. Но кто? Когда я пытаюсь думать об этом, в те редкие случаи, когда я пытаюсь, в голову будто втыкается кинжал, граненый швейцарский мизерикорд. Он режет и буравит мою бедную голову, разделяя прошлое и вечное сейчас, в котором я существую.

Но я редко задаю эти вопросы вовсе не из-за кинжала, боль и страдания – мои старинные друзья, я не помню, когда их не было рядом. Наверное, когда-то не было. Беспокоит меня не боль, а то, что помимо меня есть еще что-то. Оно огромно. Его не охватить взглядом, даже если бы было на что смотреть. Его не охватить разумом, даже если он есть. Касательно собственного разума у меня большие сомнения, потому что иногда мне кажется, что я лишь часть этого огромного нечто.

Иногда.

Кажется, только иногда.

Все остальное время я уверен, что есть только оно, а я лишь мгновенный росчерк на границе его сознания, мерцающий болотный огонь, который загорается и гаснет во тьме. Загорается и гаснет, загорается и гаснет, и так до бесконечности. Бывает, не часто, но бывает, что между бликами над этим болотом, в момент, когда огонек уже гаснет, в нем просыпается тот я, что был когда-то, и он задает вопросы. И тогда в мою бедную голову втыкается граненый швейцарский мизерикорд.

Все остальное время я – часть оно, невероятно огромного оно, которое зажигает меня, чтобы через миг погасить, а потом опять зажечь и снова погасить.

Время?

Почему я постоянно говорю про время? Там, где обитаю теперь я, нет времени, там нет ничего, что можно назвать любым человеческим словом. Так что пусть будет время – надо же как-то называть протяженность моей жизни, которая вряд ли сойдет за жизнь. А что там есть, что есть внутри него?

Там есть лишь невообразимая мощь, мечущаяся энергия, сгусток силы и страшная боль. Когда я гасну для мира и оказываюсь внутри, мне кажется, что оно расколото чудовищным ударом, как зеркало, покрытое тысячами трещин. Осколки его необходимо соединить. Я не знаю, зачем. Но оно приказывает.

И тогда я делаю то, для чего предназначен.

Ищу, смотрю и забираю жизни.

Почему-то мне кажется, что давным-давно я уже забирал жизни и делал это мастерски, пусть и дурацкими людскими средствами, слишком мелкими, чтобы сравниться с его могуществом. Сравниться – так я сказал? Смешно. Мощь самого большого муравейника рядом со взрывом вулкана – примерно так выглядит человечество со всеми его арбалетами, пиками, пушками, боевыми слонами, бронированными кораблями и ракетами рядом с разбитым вдребезги и страшно ослабевшим оно.

Откуда я знаю все это?

Я не знаю откуда, я не имею своей памяти.

Но внутри него вместе со мной мириады жизней. Малую толику забрал я. Сначала они кричат, а потом затихают, растворяются и пропадают, чтобы метаться в вихрях его энергии, куда неизбежно возвращаюсь и я, и там я могу слышать эхо их воплей, эхо их воспоминаний. Большинство их я не понимаю и не смог бы понять никогда, но кое-что доступно даже моей бедной измученной голове.

Как вышло, что эта измученная голова может думать, не растворившись в общей силе и боли? Наверное, потому что я мастерски забираю жизни, хорошо вижу и умею искать.

Тьма. Вспышка. Опять тьма.

Я загораюсь, затухаю, чтобы загореться вновь. Я брожу и ищу.

Потому что я лишь мгновенный росчерк на границе сознания.

Я мерцающий огонек на болоте.

Я – его тень.