Дверь, ведущая внутрь мельничной башни, оказалась заложена бревнышком, которое подпирало ручку снизу, противоположным торцом врастая в землю. Глупую деревяшку выбили и выбросили, завоевав таким образом проход к доступному в походе удобству.

Места в мельнице оказалось не так чтобы много. Скорее совсем мало, если учесть тридцать пять здоровых мужчин, которые пытались как-то умять себя внутри. С одной стороны, это самое неблагозвучное и не сулившее комфорта «умять» было суровой необходимостью – гроза подступала, раскатывая залпы небесной артиллерии все ближе. С другой, форменное безобразие – негоже людям военным так нарушать правила размещения на постое из-за какого-то там дождика. Уго, влачивший крест отрядного погонялы и штатного ворчуна, обозрел интерьер, отчего в восторг не пришел.

– Слушай меня! – рявкнул он, протолкавшись в приблизительный центр собрания, которое пока тянуло лишь на сборище. – Слушай, я сказал!!!

Немец поднял руку, а голос его разом накрыл нараставший вполне цивильный, а вовсе не военный гам. Народ заоборачивался и примолк.

– Успеете еще начирикаться, что за дурные бабы! Значит, так! Сейчас пятеро пажей возьмут ноги в руки и побегут к коням! И чтобы глаз не спускать! Уяснили?

Пажи не уяснили, а один, совсем молодой безусый мальчишка в синей ливрее, даже попытался выспросить, какие именно пажи – рыцарские или от дизаня лейб-лучников. Ответом выступили исполинская затрещина, совет не умничать и приказ:

– Вот этот говорливый назначается старшим дежурной смены по конюшне! Ты понял?

На этот раз паж понял – умеренное рукоприкладство искони помогало экономить слова. Он принялся споро отбирать четверку товарищей по несчастью, впрочем, не повысив голоса ни разу, дабы не попасть в поле зрения немца – это было чревато новой затрещиной и новыми работами. Немец между тем продолжал вещать:

– Нужен дозор. Как хотите, а сидеть всем в этой клетке нельзя. Считайте, что мы на войне! Анри! Два лучника и двое слуг сейчас берут оружие и бегом под деревья напротив двери. Пусть спрячутся – там под листвой не должно сильно капать. Изволь распорядиться.

Опытный дизанье идею ухватил мигом: четыре бойца в лесу за полсотни шагов от двери – отличный секрет и сюрприз для любого незваного гостя, который вознамерится нарушить их покой грубым образом. Если таковые гости будут, конечно. Но уже если поступила вводная «считать себя на войне», то сами понимаете. Лучники – «ты, ты и вон те двое» – похватали из тюков шлемы, луки, а также походные плащи – не мокнуть же в самом деле, после чего убыли нести службу.

Жерар, никак не желавший расстаться с пасторальными настроениями, попытался учинить бунт, сказав, что не кажется ли это легкой придурью – устраивать вот такие маневры в полудохлой мельнице, когда вот-вот будет дождь?

– Да, если подумать, придурь-то вовсе не легкая! – закончил он в полный голос, и очень зря, так как обратил на себя внимание немца.

– Та-ак! – протянул тот. – Теперь ты! Ты, Жерар, сейчас полезешь наверх сам-третий.

– Чего-о-о? Зачем?!

– Полезешь на предмет осмотра перекрытий и полов – не свалится ли все это добро нам на головы при первом порыве ветра! Потом оглядишь кровлю, где надо – подопрешь шестами – палок здесь хватает. После ты, Жерар, сам третий будешь сидеть возле окон и бдеть, не крадется ли враг коварный. Повторяю, шутки кончились, считай, что ты на войне! Марш!

Жерар пригорюнился, но, прихватив собственного слугу Дамьена – взрослого крепкого парня из крестьян, а также одного пажа, полез по скрипучей лесенке наверх.

Вслед таким перемещениям необходимо описать саму мельницу, где довелось укрываться нашим знакомым. Добротную башню конической формы о трех этажах венчала поворотная надстройка, где когда-то скрежетали деревянные шестерни, приводимые в движение ветряными лопастями. Нижняя часть представляла собой квадратную залу с парой жерновов в центре. От них вверх через дыру в потолке уходил приводной вал – здоровенное бревно, потемневшее от времени.

Пахло прелым сеном, вымокшей штукатуркой, что уже начинала отслаиваться от стен, и старым деревом – вполне ожидаемые ароматы заброшенного места, которое еще помнит недавнюю свою суетливую жизнь.

Суеты, впрочем, усилиями неугомонного Уго прибавилось. Лучники и слуги сваливали у стен тюки с амуницией и походные сумы, жандармы звенели шпорами, устраиваясь, оставшиеся пажи распаковывали вьюки с целью поснедать, чем Бог послал. Потолок скрипел под ногами жераровой тройки, а меж половиц сыпался какой-то сор. Люди гомонили, а нежилые запахи просквозил густой походный дух: кожа, конский и человечий пот, дорожная пыль, пропитанная жарким солнцем, которое еще не успели скрыть тучи.

Наконец на лестнице показался Жерар, который возвестил:

– Полы крепкие, перекрытия тоже. Можно размещаться на втором этаже, все не так тесно будет.

– Добро! – отозвался Филипп, слегка ошалевший от такой распорядительности своего воспитателя. – Давайте, господа, в самом деле, кто-нибудь с мсье де Сульмоном, а то не повернуться, а скоро будет и не продохнуть!

Пара жандармов полезли на второй этаж вместе со своими кутилье, внизу стало посвободнее, отряд разместился так, что даже придирчивый Уго признал диспозицию годной.

Хлопнула дверь, отсекая залу пусть и хлипкой, но преградой от ветра и дождя.

– Жак! – кликнул Филипп слугу. – Сообрази пожрать.

Жак, тот самый уроженец Берниссара, который так подробно просвещал де Ламье касательно мельницы, бросился соображать, а немец предложил Филиппу подняться на третий этаж и обозреть окрестности.

– Так Жерар же бдит! – возразил он.

– Не доверяю я твоему приятелю. Шалопай! Пойдем, не ленись.

Филипп, успевший уже устроиться на тюке с кирасой подле жернова, думал уже дать отдых натруженной спине, но пришлось, пусть и с ворчанием, последовать за Уго. Скрипучие ступеньки вознесли их на второй этаж, где у маленьких окошек по четырем стенам сидели уже Жерар, усиленный двумя людьми вместе с жандармами и их кутилье, а потом и на третий этаж, где не сидел пока никто.

Окна на вершине башни исторгали дрожащий предгрозовой свет – на диск солнца накатывали тучи, и теплые его лучи то и дело спорили со вспышками зарниц. Мельница, как и положено, стояла на холме, так что друзья оказались выше самых высоких ив по берегам Эско.

– Вовремя спрятались, м-да-а-а… – протянул Филипп, указав пальцем в бурливый небосклон. – Смотри, как бушует!

В самом деле черный тучевой фронт почти накрыл их, а гладь реки, проглядывавшая за листвой, уже покрылась первыми оспинами дождя. И было их с каждой секундой все больше. Ветер теперь не шалил, порывы сменились слитным натиском чудовищных масс воздуха, которые заставляли стонать и содрогаться деревянную надстройку над башней.

– Бушует знатно, – согласился немец. – Хорошо, что на первом этаже нет окон – ведь залило бы.

– И так зальет, надо бы закрыть ставни! А то, богом клянусь, натечет на пол, а потом и к нам прольется.

– Закроем, закроем! – ответил старый воин, мрачневший с каждым мигом. – Не нравятся мне эти следы.

Он ткнул ладонью в коричневой перчатке в сторону моста и ленты дороги подле него.

– Это, право слово, ерунда какая-то, – Филипп нахмурил брови. – Прав Жерар – с осторожностью ты слегка перебарщиваешь. Ну следы, ну и что?

– Что, что… не нравится мне это, вот что! – немец оперся обеими руками о край окна и стал разглядывать что-то одному ему ведомое в недалекой дали, что была доступна взору с высоты.

– Следы? – Филипп рассмеялся. – Мы в Бургундии, здесь живут тысячи людей, ну чего страшного может быть в конских следах! Да еще у переправы! Здесь, клянусь громом, в день, наверное, полсотни лошадей проезжает! И это в покойный день!

– Вот чему тебя батюшка учил, а? Нельзя быть таким беспечным!

– Меня не батюшка учил, а ты! – парировал Филипп. – Батюшка мой, Гийом сеньор де Лален, Бюньикур, Бребьер и Нуайель-Вьон, штатгальтер Голландии, Зеландии и Фрисландии, дома в родном Лалене появлялся по большим праздникам и то не всегда. Он, как ты помнишь, то послом в Англии, то наместником в Люксембурге, то сенешалем в Остреване, то бальи в Эно! Даже интересно, чему он мог меня научить, а главное – когда? Милый брат Жак да ты – вот все мои учителя!

– Брат Жак, мир его праху, научил тебя красоваться на падармах. А вот папенька Гийом мог бы рассказать, как мы едва не отправились к апостолу Петру на постой из-за беспечности, дай бог память, в 1426 году под Бруверсхафеном, когда мы схватились с англичанами. Точно так ехали на разведку и…

– Избавь меня от военных баек, Уго. Я эту историю слышал раз сорок. Все равно потом батюшку ранили в сражении, как связано это и какие-то следы в сердце герцогских земель?! – Филипп даже расхаживать принялся от стены к стене, так был возмущен очередным нравоучением, явно неуместным к тому же.

– Меня тоже ранили… – заметил немец и отвернулся от окна. – Сам подумай: пять или семь рыцарских коней за два-три часа до нас! В том самом направлении!

– Их точно пять или семь? А может, три-четыре?

– Может, и так, – согласился немец.

– С чего ты взял, что они рыцарские?

– А какие??? – удивлению Уго не было предела. – Тяжелые дестриэ с широким шагом, копыта крупные, следы глубокие, да и шли спешно.

– Теперь мокнут под дождем в поле где-нибудь между Селем и Ожимоном! Дико им сочувствую!

Уго злобно зыркнул на воспитанника из-под бровей, снял берет, перчатки, заложив последние за пояс, а первый повесив на рукоять меча.

– Слушай меня внимательно. Я эти следы заметил еще по дороге в Куртрэ. Ну, думаю, мало ли что? Потом опять – поутру. Все равно, думаю, неважно. А теперь снова они. Те же копыта, те же подковы на девяти гвоздях! Дорога хоть и сухая, а на глине все одно – пропечатывается добре. Я нарочно заметил: одна подкова чуть сбитая на сторону, у другой гвозди по правой стороне с меньшим промежутком, чем по левой.

– Ну?

– Подковы гну! – немец разозлился от такой непонятливости. – Прямо перед нами из Брюгге выехали люди на хороших конях. А следуют они упорно в ту самую сторону, что и мы! Как ты думаешь, много ли народу на лошадках ценой в добрых восемьдесят турских ливров может выехать из Брюгге туда же, куда и мы?!

– Я думаю, сколько угодно. Мало ли у Его Светлости может быть дел помимо нашего? Послал еще пару рыцарей куда-то, оказалось, что им с нами по пути, что с того? Мне кажется, ты немного… короче говоря, ерунда это все. Да и что могут сделать семь человек, если их семь, отряду в тридцать пять мечей?

– Именно. Если, – Уго подошел к Филиппу и ткнул его пальцем в грудь. – Если семь, если впереди их не поджидает кто-нибудь еще, о ком мы не знаем.

– Господь милостивый и святая Мария Лурдская! Ты куда клонишь? Что там впереди засада?! Но, скажи на милость, как они узнают, где нас караулить, если за нами никто не следит? Ведь те орлы опережают нас на три часа! Или они ясновидящие?!

– А зачем за нами следить? Мы ни от кого не прятались. О цели нашего маленького похода вы с Жераром пели у Петрония едва не в голос! Да и во дворце никто особой тайны не делал. Кроме того, с сохранением секретов в лагере нашего обожаемого наследника, графа Шароле, примерно как между тремя кумушками – через день все знают про все!

Филипп закрыл лицо ладонью и вздохнул. Что он хотел сказать и как возразить воспитателю, осталось неведомым, так как за окном полыхнула молния, которой вторил и умопомрачительной силы удар грома, заставивший башню задрожать. По крыше застучали, захлопали тяжелые капли, и их перестук вскоре слился в единый рокот.

– К дьяволу! – закричал Филипп, перебарывая шум ливня и вой ветра. – Затворяем ставни! И пора бы чего-нибудь пожрать!

Это было разумно. Что бы ни ждало друзей впереди, дождь оказался проворнее и настиг их прямо теперь. Пришлось соответствовать, с чем согласился даже Уго. Тем более что насчет пожрать он был большой специалист. Древняя армейская максима: ешь, когда можно, и спи, пока дают, – сработала безотказно.

Товарищи, старый и молодой, заперли перекошенные оконные створки и побежали вниз, попутно проведав Жерара.

– Эй! – крикнул тот, подпрыгивая на боевом посту. – Ставни закрывать? Если закрою – ни черта не увижу, а если не закрою – нас утопит! Ветер-то какой!

Де Ламье посоветовал закрыть окна и смотреть сквозь щели, а один из филипповых жандармов рассудительно заметил, что в такой темнотище да сквозь дождь все одно видать не дальше собственной руки даже при открытых ставнях, так, мол, и так – все едино. Окна решено было затворить, но:

– Все равно бдите! – постановил Уго.

На первом этаже оказалось хоть глаз коли. Сполохи молний пробивались сквозь щели в хилой двери, но не освещали ровным счетом ничего. Какой-то распорядительный кутилье извлек из вьюка фонарь и, поставив его на жернова, принялся высекать искру. Кто-то, кажется, Анри, сказал, что это просто отменная идея – устроить пожар в старой, высушенной как порох мельнице. Но обошлось, и вскоре темень отпрянула, напуганная теплым масляным светом, который полился из пергаментного тубуса.

За стеной грохотало, выл ветер, из амбара доносилось испуганное ржание лошадей а какой-то паж тонким-звонким голосом обещал:

– Будешь лягаться – колбасу из тебя сделаю, пидорас шерстяной!

– Кстати, о колбасе. Колбаса – это очень хорошо, – отозвался лучник с невыясненным именем, и все согласились, что это мудрая мысль.

Собрание принялось за обед – обстановка располагала.

Вдоль вертикального вала капала вода. Вода вообще была всюду – сам воздух сделался настолько влажным, что еще чуть-чуть и обратится в жидкость. Или это лишь мерещилось после недавней сухости и пыли? Как бы то ни было, в стену тараном стучало ненастье, зала же с жерновами на время заимствовала почти домашний уют.

Какой-никакой свет, запахи чеснока, лука и солонины, хруст снеди на зубах, прерванный лишь однажды сочным звуком пинка и словами:

– Да не чавкай ты, чучело!

Впрочем, бесполезно – чавкающие чучела водились здесь в слишком большом изобилии.

Кто-то вколотил нож в стену между каменных блоков, и на него повесили еще один фонарь, а третий вскоре засиял на другой стороне жернова. Становилось все уютнее. Анри Анок подумал о четверке дозорных, что мокли в секрете, и ему стало их жалко, о чем он и возвестил:

– Жиль, как дохаваешь, бери троих и смените караул. Как бы они там не утопли! Поливает-то как, черт принес эту грозу!

Было видно, как сказанный Жиль пригорюнился, но вошел в положение – ведь утопнут боевые товарищи, как пить дать! А один из жандармов сказал, что вас не понять, сутки до этого стонали и требовали дождя, а теперь недовольны. Завязалась вялая перепалка.

Пока бойцы приканчивали паек и развлекались беззлобными шпильками, которые сопровождали, наверное, еще солдат Александра Великого, Уго и Анри задумали прогуляться. Один – сменить караул, другой – в амбар к лошадям.

– Пойду гляну, не отлынивают ли лодыри.

– Оно тебе надо? – спросил Филипп сквозь набитый рот.

– Кто, если не я? Копыта расчистить, подковы проверить, задать воды… пойду.

И пошли два испытанных воина нести служебное ярмо, а на освободившийся тюк сразу появился новый претендент, сир Джон Синклер, а может, Жан де Синклер – кто разберет этих шотландцев?

Он выступил из дрожащего полумрака, звякая шпорами, и, обозначив полупоклон, сказал:

– Мессир Филипп, не помешаю?

Тот замахал руками, мол, пожалуйте, будьте как дома и все такое. Королевский поверенный распахнул плащ, в который кутался ранее, передвинул перевязь с мечом и уселся рядом.

– Не желаете ли угоститься? Колбасы из герцогских закромов свежайшие, м-м-м, да и хлеб превосходен, – проявил вежливость Филипп после недолгого молчания, ощутив неудобство галантного свойства, ибо понял, что разговора не избежать, а шотландец отчего-то смущается начать его первым.

– Благодарю, я только что откушал, но вы, верно, не видели – здесь темновато.

– Легка ли дорога? – молодой бургундец проявил вежливость еще раз, а сам отметил, что галантное неудобство уверенно сменяется неким иным – каким именно, он не мог пока сообразить.

– Не трудна. Бывало гораздо хуже, – ответил сир Джон.

– Наверное, в ваших горах такую непогоду и непогодой-то не называют?

Синклер рассмеялся.

– Мы Синклеры, лорды Рослин, что в Мидлотиане. Пять лье на запад, а там уже Эдинбург, самый настоящий лоуленд, сиречь равнина. Любой хайлендер умрет со смеху, если сравнить наши холмы и горки с настоящими горами.

– Простите. Я плохо знаю географию вашей родины.

– Ничего. В горах бывал. Там все иначе, и погода не радует. Особенно зимой, – шотландец огладил рыжую бороду, судя по всему, крепко задумавшись.

«Вот же гусь какой! Сам приперся, а развлекать его должен я? Или правда скучает, поговорить не с кем, а я тут вроде как хозяин?» – пронеслось в Филипповой голове.

Остановившись на последней гостеприимной мысли, молодой рыцарь принялся исполнять долг вроде как хозяина, а именно – развлекать.

– Лорд Синклер! Как же вы оказались так далеко от собственного замка – во Франции, при дворе нашего дорогого короля?

– Замок совсем не мой собственный. Я младший сын Якова, младшего брата Генри II, папеньки Уильяма, действующего лорда Синклера, 2-го графа Оркнейского и Шетлендского, 1-го графа Кейтнесс, барона Рослинского. После того как он лишил наследства своего первенца, я в очереди на титул, кажется, одиннадцатый. Уильям весьма плодовит – законных сыновей у него в запасе шестеро. Чай, все не перемрут. Ну а мне осталось искать удачи в чужих землях. Сражался в Италии.

Потом – во Франции. Но во Франции повезло: поступил в королевскую гвардию, а оттуда – на дипломатическую службу, будь она неладна.

По окончании многословного погружения в начала шотландской генеалогии два рыцаря принялись увлеченно обсуждать любимую тему всех аристократов: кто кому приходится родственником. Беседа прихотливо извивалась, заведя попутчиков в такие дебри, где человек неподготовленный легко свернет шею. Выяснилось, что во времена Филиппа Августа один из древних Синклеров нес службу во Франции и женился на много раз пра, много раз троюродной бабке из рода, на ветвях которого в конце концов созрели де Лалены. То есть, хоть и сорок девятая вода на киселе, а все родня.

И это очень хорошо, что сорок девятая, – с таких родственников взять нечего, откуда, опять-таки, искренность отношений.

Искренность увлекла новонайденных родичей с дороги родословия на дорогу приключений – еще одну излюбленную тему. Приключения привели прямиком в солнечную Италию, а Италия – в Брюгге, где оба рыцаря имели единственного общего знакомого итальянца – Петрония.

– Что за тип этот Петроний? – спросил сир Джон. – Я хорошо разбираю тамошние говоры, но не могу взять в толк, откуда он.

Филипп почесал затылок под шляпой.

– Это не меня надо спрашивать, а Уго! Они старые знакомые. Но Петроний уже бог знает сколько лет тому осел в Брюгге, вот и нету никаких следов акцента. Он, считай, местный.

– Не похож ваш кабатчик на кабатчика. Вроде обычный толстяк, но иногда так глянет, что аж до костей, если вы понимаете, о чем я.

– Опять вопрос к Уго! Они воевали вместе. И… еще какие-то дела делали. Так что наш Петроний с большим прошлым человек, откуда и взгляд.

– Мне показалось, что его в Брюгге если не боятся, то опасаются, – Синклер заинтересованно глянул на Филиппа. – Из-за непростого прошлого?

– Он о прошлом никогда и никому не рассказывал. Опасаются – да, но не поэтому. Во-первых, – де Лален принялся загибать пальцы, – Петроний может намять бока, очень даже запросто. Во-вторых, у него там не таверна, а натуральное отделение биржи. Кого только в тот кабак не заносит! Хитрый итальянец всегда знает все. Иногда кажется, что во дворце узнают новости после Петрония. Упадут цены на соль, поднимутся на сукно, волнуют ли жителей Гента военные налоги, да, черт возьми, сами жители еще не уверены, а он уже знает – волнуют. Трудно не уважать человека, который не только в состоянии набить морду, но и помнит, что вы кушали на завтрак. Кстати, а вот и несокрушимый де Ламье пожаловал!

Перед собеседниками в самом деле объявилась рослая фигура немца. С плаща стекала вода, с провощенных сапог – комья жидкой грязи, на шпорах – глина, лицо недовольное и хмурое, но это как водится.

– Дождь не унимается, досточтимый сир Уго? – спросил Синклер, привставая.

– Кой там черт! Дерьмо падает с неба все сильнее. С неба должно падать только птичье дерьмо, а не вот это вот, да еще в таких количествах! – Уго скинул плащ, встряхнул его, подвесив в воздухе водяную кисею.

– Уго, просвети нас, чем таким ты занимался в Италии вместе с нашим жирным другом Петронием? – Филипп хитро прищурился, гадая, не даст ли слабину Уго, нарушив многолетнее молчание по поводу некоторых интересных вопросов.

Зря щурился молодой рыцарь. Немец лишь покачал головой, поправил перевязь с длинным мечом и кинжалом и отрезал:

– Этого никому знать не след. Было и было. Кому надо – знают. Всем остальным – незачем. И… – Уго поглядел в лицо ученика сверху вниз. – …Запомни о Петронии главное: он тебе не друг.

– А тебе?

– Он не друг никому.

Филипп был настроен порасспросить воспитателя, копнуть прошлое на всю глубину. Тем более спешить было некуда. Да и последняя фраза требовала пояснений. Не бывает такого, чтобы кто-то не был другом кому-то – не настолько плох Петроний, хотя, конечно, жадина, выжига и плут.

Но расспросить не вышло.

То самое неудобство, которое сменило галантную неловкость при начале беседы с шотландцем, решилось, наконец, подняться во весь рост… ну, если будет позволена такая формулировка.

Лицо молодого рыцаря приобрело зеленоватый оттенок и крайне озабоченное выражение. На лице была нарисована проблема, и была та проблема самого деликатного свойства. Зоркий Уго, который, как мы помним, смотрел именно на него – на лицо, данные перемены заметил. Если зоркости ему было не занимать, то вот тактом и предупредительностью характер немца не отличался никогда.

– У-у-у, юноша! Ты ел ту колбасу, что мы везли из Брюгге, или ту, что затарили в Куртрэ?

– Брюгге, – только и смог выдавить Филипп.

– Сколько ты ее сожрал, несчастье?

– Кусков семь или девять, не помню!

– Тогда до свиданья, мы тебя не скоро увидим, – постановил Уго и, более ничего не говоря, протянул ему свой плащ.

Рыцарские сапоги затопали по земляному полу, рыцарские шпоры раззвенелись, а Филипп с ужасом понял, что к первой, главной проблеме неделикатной природы добавляется вторая, не менее важная. И Господь с ним, с ливнем! Проблема была в костюме, оснащенном по последней бургундской моде устрашающим ансамблем пуговиц и завязок.

Существовала нешуточная вероятность того, что первая проблема разрешится самопроизвольно до того, как рыцарь успеет побороть вторую – герцогские колбасы оказались и правда не такими свежими, каковыми представлялись голодному Филиппу изначально. Итак, сапоги топали, шпоры звенели, дверь приближалась очень медленно, а за спиной послышалось напутствие де Ламье:

– Не забудь про дублет! Б-г-г-г-г!!! – сказал он и заржал, почему-то подобные ситуации представлялись немцу исключительно забавными.

Улица встретила рыцаря ушатом воды – лило так, будто в небесах кто-то опрокинул исполинскую бочку. Было крайне неуютно, а сплошные черные тучи без единого просвета то и дело рассекали молнии. Воздух благоухал свежестью и мокрой травой, но рыцарь знал, что вот сейчас его лично окутают не совсем свежие ароматы. И несся он к спасительным ивам, как крученый андалузский жеребец.

Впрочем, бежал он не абы как, а с расчетом – в направлении секрета, то и дело взмахивая рукой.

«Не хватало еще получить стрелу в задницу, черт возьми, а ведь это у нас в секунду оформят, если не заметят! Вот будет всем анекдотам анекдот: Филипп де Лален, победитель падарма „Кольцо феи“, прервал инспекцию по причине выстрела в полупопицу, который произвели его собственные лучники сослепу, пока тот кочевряжился под кустом!» – подумал чемпион помянутого падарма, длинной рысью влетая под сень деревьев.

Листва умудрялась парировать половину воды, распределяя ее по струйкам и каплям, так что оставался шанс просто вымокнуть, а не вымокнуть насквозь. Это в том случае, если проблема разрешится споро, в чем Филипп не был уверен. Он промчался мимо удивленных лучников, которые засели в кустарнике против дверей. Впрочем, надо признать, что сильно удивленными они не выглядели – подумаешь, загадка: куда понесло шефа с такой скоростью и таким сложным выражением лица, да в самый дождь?

Шеф между тем убедился, что лучники его не подстрелят, достиг старой, устало склоненной ивы шагах в двадцати от секрета и стал срочно решать вторую проблему, которая мешала ликвидации проблемы первой и основной. Здесь необходимо понять все сложности, которые преподнес Филиппу бургундский костюм: очень удобный в носке, красивый и продуманный, кроме одной незаметной детали.

Шоссы шнуровались к дублету вокруг всего подола. Маленькие такие завязочки, пропущенные в парные отверстия так, что наружу торчали узлы плетенных из шелка шнуров с бронзовыми литыми чейпами на концах. И была тех узлов ровно дюжина, включая четыре штуки на спине, вне всякой видимости. Но до них требовалось еще добраться.

Филипп, подвывая и постанывая, взялся за пуговицы походного гоуна, который напялил в мельнице по случаю нагрянувших с грозой холодов. Гоун пришлось скинуть вместе с плащом, повесив его на сучок. За шиворот немедленно потекла вода, но победитель падарма «Кольцо феи» уже мужественно сражался с дублетом. Будь ситуация не так накалена, можно было аккуратно распустить шнуровку на рукавах, потом расшнуровать сам дублет, потом отвязать шоссы от подола и снять одежку долой. Но положение свое Филипп верно определял жалким и смешным, посему пришлось ограничиться усеченным вариантом: дрожащими руками он распустил узлы на спине, выдернул шнурки из проклятого дублета и принялся аккуратно спускать штаны сзади, присаживаясь под ивой.

Капли барабанили по полям шляпы, ветер поддувал в оголенную часть тела, проблема неделикатного свойства разрешалась с завидным напором, а рыцарь облегченно отдувался – успел. Пальцы его при этом страховали тыльную часть шосс, а заодно брэ от контакта с последствиями потребления свежайших колбас, глаза же обшаривали пейзаж. Рыцарь горячо интересовался парой добрых лопухов или хорошим таким пучком травы, а лучше несколькими.

В ходе рекогносцировки Филипп выяснил, что довелось ему забежать сильно вбок от дозора, так что заросли кустов на границе рощи не мешают видеть мельницу со стороны дверей. Кроме того, между древесными стволами можно было преотлично обозревать дорогу, а вот мост совершенно скрывался в сумраке и пелене дождя. Да и мельница предстала ему в виде размытого силуэта, который то и дело оконтуривали сполохи молний.

Наконец, проблема иссякла под аккомпанемент грома. Пара лопухов была найдена и употреблена. Рыцарь как раз накидывал плащ, когда понял, что видит на дороге два силуэта: мельницу и какого-то мужика. Ну, по крайней мере, Филипп так решил – ведь не место даме под таким-то ливнем! Мужик, если это был именно мужик, шагал с противоположной от входа стороны – из лесу на берегу реки. И, судя по всему, был один.

– Прошляпили! – зашипел де Лален, имея в виду Жерара, на чьей ответственности была глухая часть башни.

Он пригнулся и подбежал к кустам, где сидела четверка лучников. Те уже засекли чужака, который вполне беспечно огибал мельницу, явно намереваясь зайти внутрь. При очередном сполохе стало видно, что это и правда мужчина. Долгополый плащ начисто скрывал фигуру, но из-под капюшона торчала борода, так что вариантов немного – ровно один. Кроме того, плащ и грозовой сумрак не позволяли рассмотреть, есть ли у незнакомца оружие.

– Ну? – требовательно спросил Филипп, присев за кустом возле лучников.

– Видим, сир! – сипло прошептал старший, кажется, его звали Пьером.

– А чего сидите? Почему не пресекаете? – рыцарь вознамерился шагнуть вперед и пресечь, но второй лучник, куда более опытный в таких делах, схватил его за плечо.

– Куда, вашество! Нельзя! Вдруг он не один, а мы и выскочим на радость!

– Точно! – подтвердил Пьер, а под капюшоном утвердительно качнулась его голова в остроносой шляпе. – Пока он один, пусть догуляет до нашей стороны башни, чтоб его с той стороны не видели, если есть кому смотреть. Если что, только на первом этаже полторы дюжины вооруженных парней, что он им сделает в одиночку-то?

– Не сделает, – пообещал второй, острожный лучник, потянув из-под плаща лук с уже прилаженной к тетиве стрелой.

Ударила молния – исполинская ветвь голубого огня на половину видимого неба. На миг свет заиграл на недобром стальном наконечнике – граненом шиле длиной в мизинец. Раскатился гром. Когда он затих, Пьер прошептал в сторону пары кутилье:

– Чего уставились – по сторонам бдите! – и лучнику с настороженным оружием: – Пора!

В самом деле, если у чужака были сообщники, теперь они не могли его разглядеть за мельницей. Тот же, не таясь, уже шагал к входу. Коротко прозвенела тетива. Стрелу унесло сквозь ливень. Миг, и пришелец замер, уставившись на оперенное древко, выросшее перед его ногами, а у лучника на тетиве уже лежала новая стрела – жутковатый английский срезень, которым так удобно бить в плоть, не закрытую латами.

– Теперь можно, – сказал Пьер. – Вам пособить?

– Справлюсь, – Филипп проверил ход меча в ножнах и выбрался на дорогу, думая, что, если чужак все-таки с компанией, лучников лучше до поры не раскрывать.

Гость стоял, не шелохнувшись. Видать, его очень впечатлила внезапная стрела. Впрочем, на поверку впечатление было так себе. Чужак спокойно смотрел на приближающегося человека.

Рыцарь шел через дождь. Вода стекала по плащу и разбивалась о тяжелые кавалерийские сапоги. Ливень слабел. Его монолитная стена дробилась теперь на струи, пусть и толщиной с корабельный канат, а поверхность луж пенилась пузырями.

Размытый силуэт незваного гостя стал четче, проступил через водяную занавесь. Страха или чего-то похожего рыцарь не испытывал – человек был один, на перевязи висело оружие, а в кустарнике его страховал стрелок, в чьей сноровке он только что убедился. Бдительности, однако, Филипп не терял, шаря взглядом по стене ивовых зарослей.

Подойдя на два шага, он смог разглядеть пришельца, а рассмотрев, испытал разочарование. Невысокий, средних лет, простое лицо в обрамлении нечесаной клоковатой бороды пегой масти, нос как репка, морщины… Обычный крестьянин лет пятидесяти, которого застала в поле гроза, а они развернули по такому важному случаю целую войсковую операцию.

– Добрый день. Ты кто? – сказал рыцарь, остановившись.

– Прохожий, – донесся из-под капюшона исчерпывающий ответ, после чего плащ колыхнуло, а прохожий сделал попытку то ли развернуться и уйти, то ли извлечь что-то из-под суконного своего покрова.

– Ц-ц-ц! – меч с шелестом выскочил из ножен, прорезав струи воды.

Три с половиной фута стали замерли над плечом, а капли дрожали на плоскости, словно боялись смертельно острых лезвий.

– Ц-ц-ц! – предупредил Филипп еще раз. – Далеко собрался?

– Туда, – человек кивнул в сторону мельницы.

– Я тоже туда. Подними руки, так чтобы я видел, поворачивайся и шагай.

Чужак исполнил все в точности. Двигался он нарочито медленно и плавно – как требовалось. Бургундец видел, чувствовал, что его не испугались, но и нарываться на неприятности пришелец явно не хотел.

– Открывай дверь, – приказал Филипп, когда их короткий путь иссяк и, запустив незнакомца внутрь, громко возвестил: – Гость в дом – Бог в дом!

С одежды обоих моментально натекла изрядная лужа, а все честное собрание на первом этаже мельницы разом повскакивало, в свете масляных фонарей засверкало оружие.

– Но-но! Полегче, – крикнул де Ламье, выйдя в середину залы – к жерновам, так что его сдвоенная тень от огня за спиной упала на ноги вошедших, а от того, что теплился на стене, улеглась поверх ступеней лестницы. – Ты кого нам приволок из леса, досточтимый сир?

Досточтимый сир между тем сдернул плащ с незнакомца, явив его простецкую серую тунику ниже колен, стоптанные башмаки и гетры из грубой шерсти. Голову покрывал войлочный колпак, делавший пришельца похожим на мухомор, а на поясе не было никакого оружия, если не считать за таковое маленький хозяйственный ножик в самодельных ножнах из сыромятины.

– Вот, встречайте. Говорит, прохожий. Куда идет? Говорит, туда. Сиречь сюда – на мельницу. Я и подумал: раз нам по пути, чего не приветить хорошего человека? – сказал Филипп, пряча меч, потом он избавился от плаща, который скинул на руки пажу, и продолжил, ткнув гостя в бок. – Ты же хороший человек?

Тот задумался на пару мгновений, будто бы размышляя: каков он – плох или хорош, чтобы потом ответить:

– Не знаю, – без громового и дождевого сопровождения голос оказался под стать владельцу – никакой. Не тихий, не громкий – серый, как его туника.

– Ты чего здесь делаешь? – по лестнице спускался Жерар, и видно было, что он не шибко рад внезапному явлению, каковое его пост добросовестно проморгал.

Незнакомец опять подумал.

– Живу.

За жерновами в полумраке раздался смех Анри Анока.

– Пха-ха-ха! Вот это доклад! – и, видимо, адресованное лучникам его дизаня. – Учитесь! Как излагает! Коротко и доходчиво! Ты хороший? – Не знаю! Чего делаешь? – Живу!

Десятник обошел жернова, чтобы присоединиться к Жерару, Уго и Филиппу.

– Слушай, ты, красноречивый! Хрен ли ты шляешься под дождем, хрен ли ты тут забыл и какого хрена ты есть? – столь длинная тирада повергла крестьянина, а кто бы это еще мог быть, в и вовсе долгое раздумье. Наконец он ответил.

– Я мельник.

– Мельник?! – судя по голосу, Анри терял терпение, судя по его встопорщенным усам – тоже. В самом деле, кто поверил бы в так бедно одетого мельника? – Это, надо думать, твоя мельница?!

– Моя, – гость кивнул, качнув мухомором на голове.

– О как! – встрял Жерар, очень желавший искупить собственную невнимательность служебным рвением. – А чего у тебя так пустенько? Где работники? Чего муку не мелешь?

– Не хочу. Устал, – ответ, пусть и более многословный, чем обычно, окончательно раздосадовал десятника. Тот подошел к якобы мельнику, сгреб его за грудки и потряс, так что мухомор заболтался туда-сюда.

– Ты, мать твою восемь раз, если сейчас не начнешь говорить толком, я тебе вот этим, – здоровенный кулак повис перед носом, – зубы заколочу в глотку! Ну что, заколачивать?

– Я огонь в окошке увидел, – мельника если и проняло, то виду он не подал, говорил все так же сонно и с куда большей расстановкой, чем требовало непростое его положение, ведь лучник вовсе не шутил насчет зубов. – Огонь увидел и пошел проведать гостей. Добро пожаловать.

– Слушай, Уго, а глаз у старичины острее даже твоего! – Жерар практически всунул голову между кулаком Анока и носом мельника. – Я в этой темнотище не то что огня бы не увидел, я бы…

Рослый немец шагнул вперед, отстранив лучника, сграбастал чужака за шиворот, причем его шея почти исчезла в здоровенной тевтонской лапе. Уго отволок добычу к жерновам – под свет – и усадил на землю, а Жерару сказал, нарушив плавность его служебного рвения:

– Ты бы точно ничего не заметил. Ты бы донжон Шатоде-Кюси проворонил, пока не ударился дурацкой своей головой! – после, в сторону мельника: – Послушай, мужик, ты не замерз? Может, тебе выпить с нами вина и поесть хлеба?

– Мне не надо, я свое съел и выпил, – отказался мельник.

– Тогда спасибо за гостеприимство – нас твоя мельница здорово выручила.

Мельник пожал плечами, мол, располагайтесь, раз уж пришли.

– Но с нами ты все же выпьешь! – Уго достал оловянную флягу, которая висела у него через плечо на ремне, и сунул под нос деду. – И кусок хлеба дайте, да не забудьте посолить!

– Что ты с ним цацкаешься?! – рыкнул Анри, грозно подступая к жерновам. – Вина ему?! Да я лучше…

– Тихо!!! – черная перчатка германца легла на грудь десятнику. – Не мешай! Вот так… попил? Поел? Теперь рассказывай.

– Что рассказывать?

– Ну, мужик, ты же понимаешь, как это выглядит? Мы сидим, снаружи льет так, что добрый Жерар в окно тебя даже разглядеть не смог, а ты говоришь, что увидел свет – это под таким-то ливнем, под такими-то тучами! Это значит, что ты сидел в леске у реки и внимательно смотрел за переправой. Жилья там нет, значит, сидел ты именно в леске, или мы бы тебя увидели – я очень внимательно оглядел окрестности до грозы. Раз ты, простой с виду человек, прятался в лесу, значит, тебе это зачем-то нужно и, как я думаю, кто-то тебя туда посадил и крепко попросил смотреть за переправой. Доходчиво излагаю? Нигде не ошибся? Так вот, я хочу знать: кто и зачем тебя туда посадил? Что просил высматривать? Как и когда ты должен доносить, что высмотрел? Вот такие мои вопросы, и лучше бы тебе начать общаться, как между порядочными людьми принято. Или вот этот мой друг… – он повернулся к лучнику. – Обидится на тебя еще сильнее, хотя он и так расстроен. Ты же расстроен, Анри?

– Еще как! – подтвердил он, а Уго продолжал.

– Когда мой друг обижается, он чаще всего больно режет людей ножиком. Больно, долго и с большой выдумкой. Ведь ты это можешь, добрый Анри?

– Запросто!

– Вот видишь, мужик, какие у тебя перспективы! Так что лучше начинай рассказывать по порядку и не думай, что мы поверили, будто ты мельник!

Мужичина, кем бы он ни был, тяжко вздохнув, оглядел собрание – толпу здоровенных, увешанных оружием бойцов, которые не стесняются, да и привыкли пускать его в ход.

– Я правда мельник, – сказал он.

– Да хоть Дева Мария! Начинай говорить, или я отдам тебя доброму Анри – у него ты не только говорить, петь станешь!

Мельник снова тяжко вздохнул, словно осунулся, но, пусть не петь, говорить начал.

– Раньше здесь постоянно ездили. Потом выше по реке построили новый мост и ездить почти совсем перестали. Потом я устал, с тех пор муку не мелю, только иногда встречаю гостей, но редко, здесь почти совсем никого нет. А когда проезжают – не захаживают. Тоскливо здесь стало. А потом новый мост рухнул. Теперь здесь опять ездят туда, – его корявый палец безошибочно нашел направление на Куртрэ и Турне, – и сюда. Но в гости опять редко заходят. Тоскливо здесь. Вот, например, до вас проехали купцы. А чуть раньше еще какие-то. Четверо на больших конях. Очень спешили. Один страшный, толстый, хотел остановиться, вот как вы, боялся дождя. Второй его отговорил – второй еще страшнее, хоть и совсем не толстый и старый. Уехали. Но я все слышал – звук над водой далеко-о-о разносится, а я привык слушать и смотреть.

Мельник поднял бесцветные, словно выцветшие глаза под кустистыми бровями, обвел взглядом людей перед собой и остановился на Филиппе.

– Про вас говорили, молодой господин.

– Про меня?! – воскликнул тот. – С чего ты решил, что про меня?!

– Про вас, – мельник снова качнул колпаком-мухомором.

– Да откуда ты знаешь? Они имя называли? Но… ты ж меня первый раз увидел и имени знать не можешь!

– Имя не называли. Но кто, если не вы? «Молодой рыцарь», так и сказали, – это вы, – пробубнил мельник.

– Ересь какая, право слово! Пф! – Филипп даже фыркнул от подобной нелепицы, а мельник продолжал.

– Не ездили бы вы дальше, молодой господин. Старик уж очень страшный, если вы ему нужны, так навряд для чего доброго. Оставайтесь погостить. У меня все остаются, кто приезжает. Только совсем редко теперь. Тоска здесь.

Жерар рассмеялся, а народ вокруг его поддержал, настолько дурацким выглядело предложение – остаться гостить на развалинах мельницы – бред, чистый бред!

– Ну, мужичина, спасибо тебе за такое лестное предложение, но мы поедем, пожалуй! Дворец у тебя, что надо, но у нас дела!

Мельник перевел взгляд на Жерара.

– Кто-нибудь все равно останется. Всегда остаются. Здесь неплохо. Здесь просто тоскливо. А вот там, куда вы собираетесь, – страшно. Даже мне. Опасный и толстый не понимает, что старик страшный, а вот я сразу понял. Вы люди добрые. Накормили меня, вином угостили. Так что, раз надо – езжайте. Хотя… – мельник вновь оглядел собравшихся. – Кто-нибудь все равно останется. Все остаются.

Один из жандармов, что сидел на втором этаже и вроде как был причастен к Жерарову недосмотру, досадливо крякнул, хватив кулаком по ладони:

– Уго, ты, конечно, ловок со своими подходцами – разговорил этого пня! Только без толку – он же явно не в себе! Несет какую-то чушь, а вы и уши развесили! Ты его послушай! Устал он муку молоть! Ни один нормальный крестьянин мельницу не забросит – потому как для всех он мелет зерно, а для себя – денежки! Если он нормальный. А этот – ненормальный. Рехнулся и бродит тут! Нечего слушать всяких юродивых, поехали! Слышите, дождь почти перестал, да и гром все дальше. Уходит гроза, да и нам пора – до Турне еще ехать и ехать!

– В самом деле! – поддержали жандарма со всех сторон.

– До Турне пять лье, не меньше!

– А уже крепко за полдень, дотемна не успеем!

– Успеем, если не будем яйца чесать!

– Поди успеешь ты по раскисшей дороге.

– Тем более надо спешить! Собирай лошадей!

На том и порешили.

Люди забегали, собирая нехитрый походный скарб, кто-то помчался в амбар с седлом на плече, другой увязывал вьюки, третьего послали за караульными, остальные гомонили и беззлобно сквернословили дежурными солдатскими ругательствами, которые и не ругательства вовсе, так мало в них подлинной хулы и так много походных забот. О мельнике все забыли, а он так и сидел, привалившись спиной к замершим навек жерновам.

Долго ли, коротко ли, собрались.

Лошади стояли поседланы, а люди только и ждали команды. Филипп оглядел свое воинство, убедился, что все на месте и все в порядке, и, ухватив рукой с намотанным на нее поводом переднюю луку, хлопнул сапогами по мокрой траве и взлетел в седло, не коснувшись стремени.

– На конь! На конь!

Лучники, слуги, пажи и жандармы взбирались на спины лошадям, кто так же ловко, как молодой бургундец, а кто и не так. Кони переступали ногами в лужах и раскисшей глине, фыркали, недовольные подневольной своею участью, моросил дождик, совершенно истративший недавний напор, ветром растягивало тучи, и видно было, как солнце катится к западу. Отряд построился в колону по два и:

– Правое плечо вперед! Марш! Марш!

Кавалькада потрусила с холма, оставив позади мельницу и сумасшедшего ее хозяина, который вновь заложил дверь бревнышком и теперь стоял подле, глядя на отряд из-под войлочного колпака, так похожего на мухомор.

От холма до моста не было и ста туазов, казалось, что там ехать, но возникло непредвиденное осложнение. Головные кони заупрямились, точнее, заупрямился гнедой мерин Филиппа, который сперва встал как вкопанный, а когда хозяин принялся его понукать, заложил уши, принялся скалиться, свечить и злобно ржать. Насмотревшись на такое дело, раз-упрямился и Жераров серый, а вслед за ним беспорядок накрыл всю колону.

Чего испугался гнедой, де Лален не мог взять в толк – разве что давешнего гуся нафантазировал памятливый конь? Мост, хоть и старый, казался надежным, был он широк, с деревянными перилами по краям. Деревянный настил на первый взгляд был крепок, да и на второй тоже. Разве что скользко после дождя – ну так им не скачки устраивать, просто перейти на ту сторону спокойным шагом.

Наконец коней уломали, восстановили порядок, и отряд пошел через реку.

Реку, и без того не самую мелкую, раздуло ливнем. Вода поднялась на пол-туаза и теперь захлестывала мшистые А-образные опоры выше поперечин. Течение несло листву, сбитые ветром ветви и прочий сор, и было то течение против ожиданий быстрым. И никто не видел в грязно-черной мути несущегося, как таран, огромного бревна.

Голова кавалькады успела миновать середину переправы, когда раздались глухой удар и треск. Филипп едва удержал коня поводом от постыдной паники, что удалось далеко не всем всадникам и далеко не сразу. Отряд накрыло криками, ржанием и грязными богохульствами, мост же продолжал скрипеть и трещать. Рыцарь, справившись с мерином, выехал на противоположный берег и только тогда смог рассмотреть, что же происходит на мосту.

Бревно надломило одну балку в центральной опоре, поплыв себе в неведомую даль. Опору перекосило, а брус, несущий пролет по правой его стороне, выскочил из пазов, и теперь целая секция моста кренилась вбок. Почему мост не разваливается, Филипп сообразил не сразу, а сообразив, бросил повод Жерару, соскочил наземь и понесся назад, крича во все горло:

– Проезжай, проезжай живее, кто-нибудь, за мной!

Брус держался по единственной причине: под ним на поперечине стоял лучник, тот самый, что был старшим в секрете, – Пьер. Он упирался ногами в балку, загривком выжимая брус над собой. Над собой он удерживал всю страшную тяжесть половины мостового пролета и скачущих по нему лошадей. Как ему это удавалось и когда он успел соскочить на опору, Филипп не ведал.

Но храбреца надо было вытаскивать, о чем Филипп и кричал на бегу.

Когда последние кони прошли опасный участок, а рыцарь и еще двое или трое сообразивших в чем дело людей почти добежали до перекошенного пролета, нога лучника скользнула по замшелой поперечине. Он устоял на одной ноге долю мгновения, а потом, издав короткий крик, грянулся вниз – лицом и шеей об горизонтальную балку опоры. Несущий брус последовал вслед, приложив Пьера промеж лопаток. Что-то хрустнуло, миг – и над телом лучника сомкнулась черная непроглядная вода. Мостовой пролет застонал, заскрежетал и тяжко осел на сторону.

Де Лален вместе с подоспевшими товарищами стоял и тупо пялился на место, где только что человек заплатил жизнью за их переправу.

– Чтоб меня, – сказал кто-то, кажется, кутилье из дизаня лейб-лучников.

– Может, он того… ранен? – спросил второй, не слишком уверенно. – Может, того, нырнуть и вытащить?

– Ага, а мы закажем панихиду по двум рабам божьим заместо одного. Бедняга Пьер, – ответили ему из-за спины. – Даже тела не найти, унесло течением.

Филипп же подумал с внезапной ясностью: «Один все-таки остался. Всегда кто-то остается». После чего взглянул на мельницу, высившуюся над холмом. У дверей никого не было. И нигде не было.

Кутилье, проследивший взгляд шефа, сказал:

– Внутрь сбежал, старый глист.

«И заложил за собой дверь бревном снаружи», – подумал рыцарь.

До Турне добраться не успели.

Темнота застигла отряд в поле, вновь зарядил дождь, так что пришлось искать ночлег в ближайшем селе. Староста, которого выдернули из постели в ночном колпаке, был не сказать чтобы счастлив. Но, увидев столь представительных воинов, да еще с подорожной грамотой от самого герцога, почтительно сглотнул и сделался любезен.

Маленькая корчма не смогла бы вместить и половину отряда, поэтому людей распределили по домам. Дом самого старосты оккупировали Уго, Филипп и Жерар на правах начальства. Дом был хороший – просторный, в два этажа, с белеными стенами в фахверковой оплетке.

Жена старосты была так мила и обходительна, что отрядила обоих сыновей обиходить рыцарских скакунов, а сама принялась кормить «дорогих гостей».

Филиппу за день хватило, причем так изрядно хватило, что от еды он отказался, только умыл лицо и сразу упал в кровать. Проваливаясь в ласковые объятия Морфея, он слышал, как за стеной судачат со старостой за кружкой пива двужильный немец и друг Жерар, которого хлебом не корми – дай поболтать.

– …вот таким вот образом, пролет рухнул, извольте видеть, почтенный староста! – живописал он недавние злоключения. – Как мы уцелели, одному Богу известно! Целый пролет, вы представляете?

– Погоди ты блажить! – пробасил де Ламье. – Не знаком ли вам мельник? Ну, мельница у старого моста на холме, каменная, трехэтажная, отчего-то заброшенная.

– Как это отчего-то? Понятно отчего: мельник утонул лет пять назад. Старина Герман, очень даже хорошо я его знавал. Теперь непонятно, кому ее передать – наследников-то нет, по закону вроде как должно отойти в казну, но казна – она, знаете как, не быстро шевелится, вот и стоит пустым ценное здание. А Герман утонул, да. Вот точно в такой ливень, как сегодня, сверзился с моста у собственной мельницы, да и с концами. А почему вы спрашиваете, почтенный рыцарь?