В тот жаркий июльский день, когда антиквар совершил опрометчивый визит в жилище наркомана Димы, бюро судебно-криминалистической экспертизы на Екатерининском проспекте жило размеренной жизнью, перерабатывая и изучая регулярно поступающую не-жизнь, – огромный мегаполис исправно снабжал криминалистов работой.

В отделе экспертизы трупов… пардон, на отделе, как принято говорить среди тамошних старожилов, было прохладно. А в секционном зале и вовсе холодно. Вовсю пахали холодильники, кондиционеры и вытяжки, воздух пах формалином, спиртовыми растворами и еще чем-то настолько негуманоидным, что подмывало признать эти ароматы транс-гуманоидными, а то и постгуманоидными.

Сотрудников такая экологическая обстановка не волновала. Работники скальпеля и зажимов функционировали вполне штатно и, так сказать, гуманоидно, являя резкий контраст между жизнью и бывшей жизнью. Надо отметить, что вызывающая человечность проснулась в этих стенах не просто так – была она привнесенной, имея устойчивый автокаталитический характер, сиречь постоянно усиливаясь ближе к финалу трудовых будней.

Причину звали Дарья Михайловна по фамилии, кажется, Ицхакова. Была она ординатором нечеловеческой красоты с длинными ногами, кои медицинский халат не мог да и не желал прятать, тонкой талией и водопадом медно-рыжих вьющихся волос. Комплектацию дополняла пара огромных зеленых глаз, которые в минуты гнева темнели до почти океанских оттенков.

Понятно, что мужское население, начиная с престарелого завхоза, заканчивая юным лаборантом Жорой, испытывало постоянный самоподдерживающийся энтузиазм от такого соседства. Дарья Михайловна была со всеми вежлива, неизменно приветлива и весела, а заодно – индифферентна к знакам внимания, что по общему шовинистическому мнению подтверждало тезис: у рыжих нет души.

Впрочем, радость от ее присутствия не спадала.

Так и сегодня, старший медэксперт, доктор Семенов, которому ассистировала Дарья, работал с огоньком, сыпал умными фразами, своевременно острил, словом – трудился, как юный бог, пусть и перевалило ему слегка за полтинник. Молодой лаборант Жора не мог составить ему ни малейшей конкуренции, не говоря о коллеге Виталии Павловиче, который трудился в кабинете за стенкой над какими-то отчетами.

– Извольте видеть, Дарья Михайловна, гипотермия, одним словом, замерз до смерти. Прошу зажимчик…

На секционном столе покоилось тело, которое потрошили доктор и ординатор. В углу, возле жужжащего компьютера, сидел лаборант, старательно тыкавший в кнопки клавиатуры, чтобы занести патологоанатомическую мудрость в бланк. Иногда его дергали, заставляя вытаскивать из холодильника новое тело в компании санитара, увозить тело старое в его же компании, подкатывать столик с инструментами или готовить чай в предбаннике за стенкой.

– Хотя, казалось бы, уже полтора месяца ночью не ниже плюс двадцати имени товарища Цельсия! – продолжал доктор. – Однако не забудьте взять образец крови, м-да, направим в лабораторию. Уверен, что напился водкою…

– Интересно, как сумел замерзнуть? – прощебетала ординатор. – Все-таки не зима.

– Не имею представления. Да и вы очаровательную голову не загружайте – пусть полиция думает. Хотя, судя по следам на коже, почти наверняка уснул в рефрижераторе. Накушались до положения риз и уснули. Да-с, не умеете пить, не надо и учиться.

Пальцы доктора ловко управлялись с инструментом, что-то добывая из нутра покойного.

– Слышите, Жора? – окликнул он лаборанта. – Не стоит злоупотреблять, особенно на рабочем месте!

Лаборант оглянулся, подумав, что его вот опять сейчас оторвут от заполнения бланков, но случая дополнительно рассмотреть круглый ординаторский зад не упустил. Дарья этот осмотр засекла и ободряюще улыбнулась Жоре глазами, улыбнулась бы как положено, да только лицо находилось в плену медицинской маски.

– Ну-с, вроде бы закончили, – констатировал доктор. – Дарья Михайловна, не сочтите за труд потом все оформить как надо. А вы, Жора, позовите санитара, верните покойного на место и давайте следующего. Кстати, кто у нас на очереди?

Лаборант очистил прозекторскую в направлении санитарном, а Дарья ловко избавилась от перчаток, дошла до стола с гроссбухом подле раковины для инструментов. Зашелестели страницы.

– Римская, Татьяна Илларионовна, 1992 года рождения… – начала было она.

– Ой, блин, простите! – перебил ее Семенов, стягивая маску. – Вот это настоящий кошмар и никаких для нас загадок! Вы видели тело?

– Нет.

– А я видел, пока оформлял вчера. Татьяна Илларионовна и ее супруг, кажется, Петухов… честно говоря, пробрало, а ведь двадцать лет на боевом посту, черт. Как увидел, так со вчера хочется выпить!

– Да что ж там такое?

Семенов со значением поглядел на младшую коллегу, и читалось во взгляде превосходство опыта.

– Заткните ушки, Дарья Михайловна, – палец указующе уставился в потолок, аккурат на прогуливающуюся муху. – Там, Дарья Михайловна, пиздец! Извините мой французский!

Ординаторша присела на табуреточку возле застекленного шкафа с инструментом, закинув ногу на ногу, что получилось против ее воли весьма соблазнительно.

– Такое ощущение, Илья Робертович…

– Я уже много раз просил! Просто Илья! – доктор запрещающе воздел ладонь.

– …что вы мне сюрприз на Новый год готовите!

– Это никакой не сюрприз, – сказал он и внезапно, не для вида, вовсе не рисуясь, помрачнел. – Это не дай бог. Никогда с подобным зверством не сталкивался.

Доктор перекрестился, а из кабинета за стальной дверью послышались голоса.

– Жора! Вот это надо отнести завотделом и поставить печати, – бубнил кто-то, скорее всего, доктор Виталий Павлович.

– Я сейчас не могу, мне Семенову помогать.

– Ты пока препираешься, давно бы уже сбегал.

– Сперва вот, а потом вот, сбегаю.

– Ну, мы работать-то будем? – грубый голос санитара.

– Давай, одна нога здесь, другая – там, – опять Виталий Павлович.

– Так Илья Робертович пока не отпустит… – заныл Жора.

– Мне уйти или работать будем? – бас санитара.

– Ну сами же видите, Виталий Павлович!

– Иди, иди уже, понабрали трудоголиков, понимаешь!

Вошел санитар – низенький и грузный мужик с двухдневными следами всякого отсутствия бритвы. В секционном зале воцарилась трудовая суета, в ходе которой лаборант и санитар при моральной поддержке доктора Семенова перегрузили тело неосторожного пьяницы со стола на каталку, а потом принялись выяснять, кого доставать следующим: Татьяну Ивановну Римскую, как записано в книге, или ее не менее покойного супруга. В это время лаборант робко поинтересовался у Дарьи Михайловны, что она делает вечером, а та, в свою очередь, как поживает Жорина девушка с пятого курса Мечниковки, чем повергла лаборантскую душу в совершенное смятение.

Пока Жора пытался прояснить ситуацию, что, мол, никакая она не девушка, в смысле девушка, но не его, доктор и санитар пришли к согласию, о чем возвестил Илья Робертович, велевший увозить «готовенького» в холодильник, а в зал явить тело Татьяны Римской. Иваныч и лаборант обернулись споро, вернувшись из холодильного помещения с рядами мрачных ячеек, в пять минут. Доктор взглянул на прибывших, а потом на каталку, после чего вопросительно – на санитара.

– Ох, лом мне в жопу!.. – прокомментировал увиденное бывалый Иваныч, разглядевший останки Татьяны Римской.

– И я о том. Ты же вчера не дежурил? – доктор Семенов был профессионально сумрачен. – Голова вот, значит, а тело, значит, отдельно. М-да-а-а… Ладно, Иваныч, Жора, перекладывайте!

Пока лаборант и санитар совершали обратную операцию перемещения, Дарья Михайловна, писавшая диссертацию про то, что можно сделать с человеческим телом на криминальном поприще, а значит, насмотревшаяся куда больше, чем отпущено среднему обывателю, почуяла, как холодеет. И дело было не в морозном климате прозекторской.

Слишком неправильным было то, что она увидела, в чем ее, без сомнений, поддержал бы антиквар. Стол украшала оторванная голова с ошметками жил и белеющим хребтом из шеи, причем положить ее пришлось на щеку – иначе она все время скатывалась. Впечатленный лаборант с грохотом доставал инструменты, руки его не желали слушаться, а доктор тихо ругался.

– Ладно, бес с ним! – постановил он наконец. – Пусть тело полежит на каталке, а мы сперва разберемся с верхней частью, мда-с… Иваныч, побудешь пока тут?

– Да чего, на, Робертыч, побуду, мне ж все равно, на, – пробасил санитар, маскируя матюги междометием «на».

– Доставайте перчатки, Дарья Михайловна!

Эксперты – юная и опытный, захлопали латексом, а после приступили к голове, в то время как Жора засел за постылые бланки, а Иваныч донес себя до стула у дверей и незамедлительно задремал. Голова ворочалась в пальцах доктора, клавиатура стрекотала под лаборантским натиском, компьютер жужжал, тело покоилось на каталке у прозекторского стола. В воздухе, пронзенном могучими хирургическими лампами, как и прежде, витали негуманоидные ароматы, слегка разбавленные умеренным водочным выхлопом изо рта Иваныча. Потолок топтала муха.

И все было нормально, как всегда.

– Результат первичного осмотра подтверждаю. Акт декапитации произведен методом скручивания и прямого разрыва тканей. Время смерти подтверждаю. В области скуловых дуг повреждения в виде гематом черного и темно-синего цвета, предположительно в форме большого пальца на правой скуле и четырех пальцев на левой. С большой долей вероятности переломы лицевых костей. Уточнить после вскрытия тканей. Скальп частично отделен от черепа, по линии от правого уха до затылочного отверстия. Волосяной покров несет множественные следы травматического удаления. Надрыв левой ноздри порядка пяти-шести миллиметров. Нижняя губа имеет сквозную рану, предположительно прокушена – уточнить путем сличения зубов покойной с формой раневого следа. Глазные щели… Дарья Михайловна, какого, простите, черта?

Последнюю, неуставную, фразу доктор адресовал рыжей ординаторше, которая вдруг резко отскочила от стола, заставив Семенова обернуться на движение.

– Ну? – требовательно спросил он, уставившись на Дарью.

Та лишь ткнула пальцем в синем латексе куда-то за спину доктора.

– Да что?! – рявкнул тот, прервав стрекот клавиатуры и санитарский сон.

Иваныч выпрямился на стуле, а лаборант Жора с кафельным скрежетом провез стул по полу, отодвигаясь от компьютера. Доктор Семенов, несмотря на вдохновляющее присутствие Даши, быстро утрачивал терпение, потому как не нравилось ему нарушение плавности в работе, да и вообще – что-то ему перестало нравиться.

Перед взором как будто метнулась тень, затмившая даже беспощадный свет ламп. Сердце дало сбой, пропустив удар.

«Какого ж лешего, а?! В отпуск мне надо», – пронеслось в докторской голове.

А тут еще ординатор, не хватало истерик, тыкает пальцем и мычит! Это, граждане, перебор!

– Глаза! – сумела в итоге побороть себя Дарья.

– Что глаза?!

– Открылись!

«Ну, блин, вот нельзя баб до профессии допускать, даже таких!» – решил доктор и выпрямился.

– Дарья Михайловна… – фокусов со зрением и сердцем больше не было, но в мозгу как будто засела тупая игла, а виски как тисками сдавило, но Семенов справился. – Вы что, рефлекторного сокращения мышц никогда не видели?!

«Это на вторые-то сутки?» – подумал он против воли и обернулся к столу.

Голова глядела на него, широко открыв глаза.

– Обычное сокращение мышц! Вот! Редко, но бывает! Достали из холодильника, тут тепло, плоть оттаивает и… – неизвестно, как долго доктор успокаивал бы себя, собственную подступающую мигрень и внезапно одуревшего ординатора, как вдруг замолчал.

Пришлось замолчать.

Потому что глаза не просто открылись. Они смотрели. Семенов мог поклясться, что зрачки внезапно сузились, словно среагировав на яркий свет.

В прозекторской раскатился парный грохот. Природа первой его половины была понятна – Иваныч вскочил, уронив стул. Насчет второй части были сомнения – кажется, за спиной опрокинулась каталка. Лаборант Жора как-то нелепо взмемекнул и принялся медленно вставать, а ножки стула издали еще один отвратительный скрип по кафелю.

Все трое пялились куда-то за спину доктору. Тот очень хотел посмотреть, что там такое, почему нормальные его коллеги, многие из которых испытаны годами анатомичек, все разом потеряли спокойствие и ведут себя как истеричные барышни. Очень хотелось, но его как заморозило. Он не мог не только повернуться, но и поднять руку.

И не мог до тех пор, пока сзади, вдоль его ног не легла тень, зыбкая, но вполне явственная – что-то закрыло медицинский осветительный прибор о трех лампах.

Доктор Семенов с тягучим усилием, словно воздух стал плотнее воды, развернулся на каблуках и тут же рухнул на задницу, пребольно ударившись о ножку секционного стола. И это было очень хорошо – резкая боль не позволила потерять сознание от невозможного, неописуемого ужаса.

Перед ним стояло, покачиваясь, нагое безголовое тело Татьяны Ивановны Римской. Голова на столе медленно развела челюсти, чтобы потом с клацаньем их захлопнуть. Тело подняло ногу и сделало шаг, а потом еще один.

Доктор закричал, закричал изо всех сил, силясь разорвать ощущение кошмара, окутавшее его.

Художник с необычной для славянского туземства фамилией шел по коридору, что устремился от света во тьму. Свет при входе в судебно-криминалистический морг сменял полумрак в глубине здания – не совсем тьма, только если в смысле онтологическом. Да и морг, строго говоря, был не морг, а Бюро судебно-криминалистической экспертизы, на территории которого помещалась и обязательная трупорезка вместе со всеми ее холодильными и расчленительными атрибутами. Вот туда-то и нацелил художник носы старомодных летних сандалий.

Если приглядеться внимательно, пенсионер был не вполне обычным.

С одной стороны, несомненный дед. Лет ему на вид… да поди разбери, сколько! Может, семьдесят? Однако, найдись кому поинтересоваться, можно было рассмотреть на левом запястье художника страшноватый шрам, явно осколочной природы, который, змеясь, убегал глубоко под рукав его парусинового пиджачка.

Осколок в руке мог накликать мысль по нынешним временам почти крамольную: не ветеран ли Великой Отечественной? Но это значит, хронометр его оттикал хорошенько за восемьдесят как минимум. Вот тут и крамола – двигался дедушка невероятно бодро и легко, а тросточку носил как будто лишь для солидности. А так подумать, почему обязательно та самая война? Ветеранский статус вместе с ранением легко было заработать в самом широком ассортименте – от Кореи до Афганистана, а то и африканской или вьетнамской экзотики.

Подумав об Афганистане, гипотетический наблюдатель мог бы и успокоиться, – солдаты той войны как раз вступают в подходящий возраст с белыми головами, но еще крепкими мускулами. Но странного бодрого пенсионера никто не разглядывал и приобретенными несовершенствами не интересовался – в тот летний день странностей хватало в самом Бюро, всем было не до постороннего дедушки.

Он щелкал тростью по кафельному полу, невозбранно продвигаясь вдоль дверей, каталок и многочисленных плакатов служебного назначения: чисто медицинских, по гражданской обороне, охране труда и технике безопасности; двигался он к повороту, за которым ждала лестница в полуподвал. Как раз оттуда пробочно вылетели три доктора или не доктора – словом, обладатели белых халатов. Они-то и организовали начальный этап нездоровой суеты, на которой заканчивалось участие художника в одной из прошлых глав.

– Семенов, не ори! – проорал один.

– Сам не ори! – крикнул другой, поддавая шагу, так что полы халата заполоскались в воздухе. – Что мы Василенкову говорить будем?!

– А вот это вопрос! – третий не кричал, но все равно говорил громко и заполошенно. – Не уехать бы в дурку!

Первый заныл сквозь зубы, словно мучаясь по стоматологической части:

– Пусть Василенков сам идет и разбирается, даром, что ли, доктор наук! – он вновь заныл, продолжив непонятно, как будто читал давнюю мантру. – М-м-м!!! Доктор он! Заслуженный! Отличник 300-летия Санкт-Петербурга! Заслуженный работник имени Бехтерева! А у меня ассистентка в обмороке и лаборанта надо откачивать!

– И меня! – поддакнул третий, догоняя рослого коллегу.

На этих словах троица поравнялась с художником, который вместо того, чтобы уступить дорогу, шагнул наперерез.

– Здравствуйте.

Люди в белых халатах с невыясненными должностями как на стену налетели.

– Ты кто? – невежливо сказал первый.

Художник вздохнул, скучным голосом повторив:

– Я дед покойного гражданина Петухова, – и внезапно резким хлестким рыком: – С телом моего внука проблемы?!

Первый не обратил никакого внимания на неожиданный аффект, раздраженно отпихнул помеху в сторону, закричав:

– Какого лешего посторонние?! Куда охрана, я не знаю! – и помчался дальше, точнее, сделал попытку.

Пока второй собирался сказать горюющему родственнику, что прием граждан происходит в другом крыле и надо бы уважаемому проследовать, как горюющий родственник перехватил трость под самый кончик, а рукоятью, как крюком, сцапал первого за плечо.

– Сто-ять!

– Что?!! – первый развернулся. – Да ты знаешь, мля, что тут проис…

– Предполагаю, – ответил дед и произнес не вполне понятную фразу: – У вас никого не ранили? Не поцарапали, не укусили?

Первый смог только захлопать ресницами – видно было, что дозу впечатлений одного дня ему уже не переварить. Он повел захваченным плечом, взмахнул рукой, отшибая трость.

– Ты, козел! Ты чего себе позволяешь?!

Трость описала полукруг, повинуясь чужой руке, чтобы вернуться с другой стороны, причем на этот раз в захвате крюка оказалась докторова шея. Старик с неожиданной силой притянул его к себе, изрядно пригнув, так как был доктор порядочно высок.

– Повторяю: в прозекторской есть раненые? Это важнее, чем вы можете себе представить, – его глаза впились в глаза первого. – Успокойтесь и отвечайте порядком: не пострадали ли ваши сотрудники или вы сами. Можно говорить.

Доктор замычал.

– Мэ-э-э… я цел, наши тоже, – и добавил, – были целы.

– Уже лучше, – ответил старик, обводя взглядом двух других людей в белом. – Посторонние, помимо меня, к вам сегодня не заходили? Если заходили, то кто именно?

– Нет! – уверенно выкрикнул третий, тот, что требовал, чтобы и его откачали, добавив уже не так уверенно: – Вроде бы…

– Точно, никого не было! – поддержал его второй.

– Не было, не было! – доктор попытался отрицательно замотать головой, что было не слишком удобно в плену клюки.

Старик внимательно осмотрел всех троих, потом словно принюхался.

– Видимо, и правда не было, – убрав трость в штатное пенсионное положение вдоль ноги, добавил: – А вот это очень плохо.

– Чего? – не понял первый, растиравший намятую клюкой шею.

– Ничего, – ответил художник, сделал разворот кругом и через плечо: – Известите Владимира Викторовича, как собирались, ему лучше быть в курсе дела. Весь этот отвратительный цирк может повториться. Ступайте.

Троица докторов порысила в направлении заведующего отделом судебно-медицинских экспертиз. Художник же нырнул в проем двери, что вела к лестнице, совершенно игнорируя лифт, хотя, казалось бы, возраст располагает к таким элементарным удобствам.

Немного прогулявшись по цокольному этажу, старик имел возможность наблюдать медицинскую суету. Сотрудники высовывались из кабинетов с настороженными ушами, кто-то куда-то бежал или быстро шел – было стойкое ощущение непорядка и множества лишних и совершенно бесполезных движений. На художника никто не обращал внимания.

И было понятно почему.

Конец коридора, куда стремился наш странный знакомый, исторгал разнообразные звуки. И были те звуки, выражаясь старорусски, прелестного свойства, то есть могли прельстить. За дверью, что вела в рабочее помещение патологоанатомов, кричали. А еще плакали женским голосом и, видимо, истерично ругались голосом мужским. Периодически что-то падало или иным способом приглушенно грохотало.

Фраппированные коллеги не спешили посмотреть, что же происходит за пределом дверей, а редкие храбрецы, решившиеся пересечь тот предел, пулей вылетали обратно в очень сжатый срок. Самое конструктивное, что носилось между беленых стен, можно свести к следующей сентенции:

– Чего там?

– Хрен его знает.

– Слабо сходить посмотреть?

– Сам сходи.

Все прочее относилось к вовсе неконструктивному.

Не диво, что до аккуратного старичка, пусть и незнакомого и явно постороннего, никому не было дела. Художник беспрепятственно достиг двери с табличкой «№ 15» поверх фанерной створки, которая была замаскирована под английский дуб. Зайдя внутрь, он обнаружил кабинет-предбанник. Напротив располагалась железная дверь с лампой в красном колпаке поверх нее, по левую руку стояли массивные шкафы и тумба с ящичками картотеки. Вдоль стены с дверью высились застекленные полки с папками и скоросшивателями. По правую руку у окна – три стола буквой «П».

Столы и были источником прелестных звуков – примерно двух третей их.

Очень красивая рыжая девушка, чья внешность просилась в журнал с полуголыми моделями или на жаркий южный пляж, а никак не в прихожую того света, рыдала, закусив ворот медицинского халатика, сидя за левым от входа столом. На нее кричал не слишком красивый молодой человек, сжавшийся на стуле противоположного рабочего места. Девушка отругивалась сквозь слезы. Спектр высказываемых мнений был так глубок, что в целом напоминал предвыборные дебаты.

На одну секунду канонаду звуков накрыл звучный кошачий мяв – когда художник открыл дверь, из помещения огромными прыжками эвакуировался кот, мастью напоминавший девушку, а комплекцией – ее стол.

– Даша! Даша! – закричал молодой человек. – Успокойся! Надо успокоиться!

Рыжая глянула на него, исторгла новый поток слез.

– Я спокойна!!!

– Тогда пойди и разберись с этим бардаком!!! – его палец ткнул в сторону стальной двери, из-за которой в этот момент громыхнуло падающими металлическими предметами.

– Почему я, ты же мужчина! Я туда не вернусь!

– Я мужчина-лаборант, а ты женщина-ординатор! – парировал молодой человек. – Оставь этот сексизм, иди разбираться!

– Я туда не вернусь! – взвизгнула женщина-ординатор, а мужчина-лаборант вторил ей почти матерной бранью.

– Что я, по-твоему, могу сделать?!

– Я не знаю, ты же диссертацию защищаешь в этом году! – лаборант на этот раз уже не почти, а вполне полновесно выматерился. – Я зато знаю, что, когда сюда придет Викторыч, нам всем звезда! А Семенов с Палычем и Арансоном уже за ним побежали!

– Так, – сказал Понтекорово, заняв геометрический центр помещения.

Раздалось удивительно громкое молчание, бывает такое, когда тишина раздается на фоне предыдущей безобразной какофонии. Даже красивая ординаторша перестала подвывать, так что стало слышно жужжание конденсатора в нутре неонового светильника под потолком. За дверью в прозекторскую кто-то уронил тазик.

– Что здесь происходит? – спросил пенсионер.

– Та-а-ам… – девушка вновь уткнулась лицом в ладони и зарыдала, а художник вынужден был обратить взор на лаборанта.

Впрочем, напрасно. Он не рыдал, но его связь с реальностью змеилась куда большими трещинами, чем у визави. Поняв, что ничего, кроме «ой, пипец, ой, пипец» от сильной половины не добиться, Понтекорво подошел к ординатору.

– Так, – повторил он, – полагаю, вы напуганы. Прошу сосредоточиться, я пришел помочь. Первое: вы точно не ранены? Порезы, царапины, ссадины? Если да, не было ли контакта с любыми жидкостями трупов?

– Не-е-ет! – рыжая голова замоталась из стороны в сторону отрицательно.

– Точно?

– Да-а-а! – она вытерла слезы рукавом. – Вы правда поможете?

– Постараюсь, – коротко сказал старик. – Второе: я верно понял, что один из ваших подопечных…

– Да! – выкрикнула девушка. – Она… только я не псих! Не псих! Она без головы! Ходит! И… я думаю…

Ординатор Даша вытянулась к собеседнику и зашептала глотая буквы, а рефреном ей вторил лаборантский «писец, просто писец».

– Я думаю, что второй, в холодильном помещении, – кивок в сторону стены, – тоже! Слышно плохо, но, кажется, там что-то стучит!

– Понятно. Теперь третье. Я спрашивал ваших коллег, но спрошу еще раз у вас: не было ли здесь посторонних? Или просто чего-то странного? Возможно, что-то показалось, что угодно? Или вы думаете, что показалось?

Девушка, всхлипнув, извлекла из кармана упаковку салфеток и принялась распаковывать ее дрожащими пальцами.

– Посторонние? Только вы. Я думаю. Нет! Я уверена! Никто не приходил, точно. А странное у нас по секционному залу бродит.

– Ох-х-х… – художник вздохнул и как-то осунулся, растеряв разом половину собственной бодрости, обернувшись на миг тем, кем он и был, – старым, очень усталым человеком. – Это очень плохо.

И тень легла на его лицо, спрятавшись в рубцах морщин.

– Плохо? – рыжая Даша прижала руки к груди, впившись алыми ногтями в салфеточный комок, в глазах вновь засверкали слезы.

– Очень, – кивнул художник. – Но, надеюсь, вас это не коснется.

– Не коснется?

– Обещать не могу, – старик отступил от стола, поклонился. – Сударыня, полагаю, дверь заперта. Мне нужна ваша помощь: откройте ее.

Даша-ординатор замотала головой.

– Нет, нет, нет, я туда не пойду. Нет, нет, нет, нельзя открывать, там, там, там… – казалось, что она вновь переключается на диалог с внутренним голосом, но гость это дело пресек.

Его речь вновь, как недавно в коридоре первого этажа, стала жесткой и хлесткой, как кнут.

– Отставить истерику! Я обещал помочь и помогу, но мне надо попасть внутрь. Для этого вы должны меня пустить, насколько я понимаю, без вашего пропуска дверь не откроется, – он указал рукой на электронный замок двери в прозекторскую.

Более не слушая возражений, старик снял шляпу и бросил ее на стол, высвободив длинные седые волосы, рассыпавшиеся по плечам. Потом он отчеканил пять шагов до двери.

– Сударыня, благоволите открыть замок.

Ординатор Дарья поразилась внезапной перемене во внешности старика. Без дурацкой сетчатой шляпы, ровесницы «Приключений Шурика» или первого человека в открытом космосе, он выглядел не старым, скорее древним. Как нечто навсегда исчезнувшее из нашего мира и теперь лишь отбрасывающее тень в виде музейных статуй, картин или грозных когда-то рыцарских лат.

Она встала, вышла из-за стола, сверкнув стройными икрами, подошла к двери, достала карточку-пропуск и поместила его в щель замка. Замок пропел свое ти-ли-ли, а железное чрево двери отозвалось клацаньем. Створка подвинулась. Дарья ухватилась за рукоять и с силой потянула на себя.

Художник перехватил трость левой рукой, и, когда из прозекторской на него исторгнулись мертвый свет хирургических ламп и облако недоброго запаха, правая рука легла на рукоять, а большой палец откинул невидимый фиксатор. Рыжая Дарья охнула, увидев, как обычная стариковская трость удлинилась, а потом разделилась надвое.

В левой руке художника Понтекорво лежала трость, лишенная крюковатого своего навершия. В правой сверкал клинок, показавшийся неопытной в таких делах девушке длиною не меньше метра.

Старик шагнул в секционное помещение.

Там было опрокинуто все, что можно опрокинуть, кроме секционного стола под трехламповым светильником. На столе лежала женская голова с жутко изорванной шеей. Нагое синюшное тело валялось рядом в россыпи битого стекла, происходившей из разнесенных вдребезги дверей шкафов с инструментами и выметенных оттуда колб.

Появление старика как будто спустило курок. Зрачки в слепых глазах вдруг тронулись, а голова принялась щелкать фарфоровыми зубами. Как будто желая окончательно порвать реальность, безголовое тело, уродуя ноги и руки в осколках, подобралось и встало. В посеченной коже торчали десятки стеклянных клиньев, как шипы на панцире какого-то моллюска.

Вдруг тело, неуклюже, но очень быстро переставляя ноги, побежало к старику, раскидывая хирургическую посуду, инструменты и вездесущее стекло.

Художник шагнул вперед и в сторону, а клинок в его руке превратился в стальную радугу. Свист на миг сменило чавканье разрубленного мяса, когда сияющий полукруг пересек ахиллово сухожилие на левой ноге трупа. Его внезапный бег прервался, и тело рухнуло в бок.

Старик наступил на лопатку и дважды взмахнул клинком, вонзая его в хребет – в грудной отдел, а потом в поясницу. Труп задергался, заскреб руками по полу, а ноги начали конвульсивно сотрясаться. Клинок взлетел острием к потолку, а потом резко вниз, стряхивая капли крови. Понтекорво, подойдя к столу, посмотрел в глаза голове, все так же бешено клацавшей зубами.

Он нараспев произнес:

– Requiem aeternam dona ei, Domine. Et lux perpetua luceat ei. Requiesca in pace. Amen, - и слова заметались в пустой комнате.

Клинок вновь ожил, глубоко вонзившись между носом и глазом. Челюсти не успели щелкнуть еще раз, навсегда замерев в кошмарном немом крике. Зрачки потухли и остановились.

Понтекорво обратил взор к Дарье, так и замершей у входа.

– Проводите меня к холодильникам. Как я понял, и там непорядок.

Дарья немо повиновалась, увлекая художника за собой в комнату с рядами холодильников, где и правда не утихал постоянный стук. Он подошел к единственной дергавшейся дверце ячейки, выдвинул ее наружу и, распевая все те же слова, опять заработал клинком. Внутри ячейки три или четыре раза чавкнула разрубаемая плоть, и стук прекратился.

В мертвецкой комнате воцарилась положенная столь скорбному месту тишина.

Художник оглядел помещение, высмотрев у раковины развешанные полотенца, принялся со всей тщательностью вытирать клинок, который и поместил потом в ножны. Смертельное оружие опять стало скучной тростью с резиновым стаканом на конце и опорным крюком над рукоятью.

Еще один взгляд. Художник развернулся и вышел навстречу перепуганным глазам ординатора.

– Пойдемте, сударыня, к вашему рабочему месту, – она повиновалась снова и все так же немо.

Оказавшись в кабинете, где продолжал истерично материться лаборант, так и не вылезший из-за стола, старик завладел шляпой, которую и водрузил на голову, снова став скучным и обыденным, как и его шпага полминуты назад. Он уже почти покинул комнату, когда в дверях его настиг громкий женский шепот.

– Что может быть хуже?

Художник обернулся, вопросительно подняв брови.

– Вы сказали: «Очень плохо», – рыжая Даша указала глазами на разверстую дверь прозекторской. – Что может быть хуже?

Гость помолчал, будто размышляя, стоит ли отвечать. Впрочем, так и было – он размышлял.

– Тень в городе. Вот что хуже, – наконец ответил он.

– Чья тень?

– Тень Хозяина, – сказал старик и навсегда покинул сперва морг, а потом и территорию Бюро судебно-криминалистической экспертизы.

Девушка же почему-то поняла, что «хозяин» и «тень» следует писать с заглавной буквы. Впрочем, ей бы в голову не пришло написать эти слова.