– Говорят, до тебя, наконец, добралось письмо от нашего пропавшего друга?

– Так точно, сир.

– Ты прочитал письмо?

– Нет, сир.

– Почему?

Первый из говоривших был стар. Статен, горд осанкою, легок на шагу, но паутина глубоких морщин, разбегаясь от уголков глаз, тяжкая складка между бровей и обвисшая кожа на щеках – все это вкупе с серебряной бородой ясно говорили, что пора весны его давно минула. Старик походил более всего на римский акведук – и крепок еще, и твердо попирает землю лапами арочных опор, да высыпается уже цемент, нет-нет да отвалится красивая облицовка. Если приглядеться – почти нет той облицовки, обнажена надежная нутряная кладка и всем ветрам открыта.

Одет он был вполне понятным манером. Более того, прохожие, завидев тот манер, уважительно кланялись и спешили уступить дорогу. Черное платье, меч у пояса и более того – лапчатый крест кровавой червлени на плаще выдавал в нем яснее ясного рыцаря Ордена Сант-Яго де Компостелла. Сапоги, звеневшие шпорами на каждом шагу, и густая красноватая пыль выдавали иное: рыцарь только что разделался с немалым отрезком пути верхами.

– Оно шифрованное, придется поработать.

– Шифрованное?

– Шифрованное, сир. Причем шифром крепчайшим, быстро его даже мне не прочесть.

Второй собеседник был для стороннего прохожего куда менее понятен. Платье вроде бы светское, да что-то не так. Долгополый, почти в землю упелянд коричневой шерсти при мимолетном взгляде походил на монашескую рясу.

Узкий пояс, тоже, надо отметить, коричневый, более всего напоминал вервие, которым прилично перехватывать одежду опять-таки лицам монашествующим. Впечатление дополнял такой же скромный капюшон, не замотанный на голове тюрбаном по обычаю рыцарей-модников, а накинутый, как положено.

Портили первое впечатление другие детали туалета. Сумка в тиснении, добротные пулены кордовской кожи на ногах и нож у пояса вовсе не хозяйственного назначения – скорее боевой кинжал, что слуге божьему неприлично.

И был он тоже не молод. Младше спутника. Гораздо. А все одно – не молод. Белого в бороде имелось куда больше исходной природной черноты, лишь воспоминания остались от вороной масти, доставшейся при рождении. Сколько лет минуло с той счастливой поры?

Сорок? А может, полсотни? Или, упаси Господи, шестьдесят?

Возраст его никак не угадывался.

Лишь миндалевидные глаза блестели из-под капюшона острым юным высверком, и, пожалуй, даже озорным.

– Хм-м-м… Это точно? – спросил старик под звон шпор по брусчатке.

– Судите сами… эпистола начинается со слов: «Дорогой и незаслуженно забытый друг!» Это, как вы понимаете, предупреждение, что использован код. Вступление к письму: «Не находил досуга, чтобы написать вам, чему не может быть никаких извинений». Не находил досуга в начале фразы – это значит высшую категорию шифрования, тройную. Если бы он сказал «Не может быть никаких извинений, но»…

– Я понял. Протокол безопасности писал я, я знаю, что все это значит. Однако шифр. А шифр, да еще высшей категории – он или боится чего-то, или нашел нечто очень важное. Настолько важное, что не только прямым текстом говорить нельзя, но и даже слабой шифровкою, – старый рыцарь нахмурился и закончил речь не совсем понятно. – Неужто удача?

– Не ведаю, сир. Но доктор опасается слежки – несомненно. Начальные буквы первых строк: к, и, п, р. Код Кипр – это опасность, как вы изволите знать.

– Изволю. Кипр, надо же. По всему видать, Хименеса крепко обложили.

– Или обстановка слишком неспокойная, сир.

Шпоры звенели, гвоздчатые подошвы пуленов вторили им, выбивая ритм из городской брусчатки. И с каждым шагом плыли мимо тесные стены улиц города. Изрешеченные деревянные ставни в обрамлении штукатурки или голых камней, двери в узорчатой оковке или без оной – вся эта городская оправа привычно текла мимо.

Люди прохожие, а было их по дневному времени и хорошей погоде немало, норовили проскользнуть мимо собеседников, не вслушиваясь в их и так не слишком понятную для непосвященных речь.

В самом деле, кому надо связываться с рыцарем святого Иакова и, тем паче, с его секретами?

Даже какая-то женщина, распахнув окно на втором этаже, разглядела пару на улице и не осмелилась вывернуть им под ноги содержимое ведра, что держала в руках. А намерения такие были, о чем свидетельствовали ее решительный облик и густая брань.

Город жил обыденностью: шумел, гомонил, вонял.

– Обстановка неспокойная, и я неспокоен. Ведь Хименес пропустил уже три рапорта, что с ним не случалось за без малого двадцать лет ни разу. Хуже того, наш верный человек в Турне пропал. Нам стало известно, что он собирается лично проведать доктора, и на этом – молчок, никаких известий. А ведь так все ладно начиналось!

– Если мне будет позволено, сир, Хименес всегда перебирал со своим любимым принципом: прятаться на виду. Я понимаю, шнырять ночью по городу в черном плаще не стоит, но все же! Заявиться в Брюгге с требованием аудиенции у Его Светлости герцога – это перебор. Уж очень ты делаешься заметным, прыгая выше головы. Так недолго и допрыгаться. Не стоит дергать за бороду ни Бога, ни тем более Его Светлость.

– У Его Светлости нет бороды. У наследника тоже нет.

– Я пошутил, сир.

– Шутка смешная, м-да. Хм-м-м… куда же все-таки черти дели Хименеса? Так ведь ладно все начиналось! – повторил рыцарь свою исходную оценку неких событий в неведомых до поры землях.

Младший товарищ внес ясность.

– Ладно – это вы о том, что в каком-то бургундском городишке приключилась эпидемия и за неделю умерли пятьдесят человек? Сир.

– Оу! И когда ты начал безоговорочно доверять слухам?! Я чего-то не знаю в твоей недавней биографии? Не стукался ли ты головой? Почему пятьдесят, отчего не пять сотен? Или не пять тысяч? Догадываюсь, что и такие слухи ходили!

– Это мой долг, сир, собирать слухи, фактики, жареные новости, сплетни, а еще – пересуды и толки, включая кривотолки. Есть в моей вынужденной коллекции бабье злоречие, звон, трезвон, перезвон и пара сотен самых отвратительных диффамаций, комеражей вместе с наветами, поклепами, инсинуациями и оговорами. Иначе никак, сами изволите видеть.

Между тем улица, извернувшись, показала свой створ. Створ в свою очередь показал площадь, украшенную восьмигранным фонтаном в цветной плитке. Каждая плоскость высокой тумбы венчалась каменным резным гербом с искусно вделанным раструбом у подножия щита. Жерла извергали струи воды, алмазно искрившейся в солнечных лучах.

Это мог быть и был единственный в своем роде фонтан на целом свете – фонтан святой Анны. А значит, и место действия вскрылось со всей однозначностью – спутники прогуливались по Барселоне. Город очнулся от упоительной сиесты и, как было сказано, наслаждался обыденностью: шумел, гомонил, вонял.

Рыцарь и его товарищ неопознанного возраста достигли фонтана и уселись на бортике, мигом распугав добрых горожан, что набирали здесь питьевую воду. Ну, по крайней мере, заметную часть.

– Фа-а-актики! Вот то-то и оно, что фактики! – проворчал старик. – Если учесть, что эта эпидемия очень даже может оказаться тем, что мы искали так долго, нам не фактики нужны, а факты! Твердо установленные. Проверенные. И… как, бесовское наваждение, это называется?..

– Верифицированные.

– Точно! Верифицированные! Опять же Хименес куда-то пропал.

– В Бургундии война, сир. Очень много вооруженного народа. Доктор мог заехать туда, куда заезжать не следует; сказать то, что лучше не говорить; рассориться с людьми, с которыми ссориться не стоит, – много теперь есть нехороших возможностей.

– Хименес? Заехать-сказать-рассориться? Не туда, не то, не с теми? Этот хитромудрый хлыщ, скользкий как рыба? Ты сам в это веришь?

– Нет. Но возможность имеется.

– И слишком много. Ищут то, что мы ищем, не мы одни. Слухи, как ты сам отметил, расползаются быстро и далеко – только умей слушать. Он мог попасть в капкан к другим шпионам, например, французским. Людовик – продувная бестия, он слишком умен, чтобы не заинтересоваться такими слухами. Да и бургундский Валуа – не дурак, хоть и стар. Доктора могли попытаться завербовать, отравить, придушить в подворотне наши коллеги. Конкуренты.

– От таких примеров я весь изрезался бритвой Оккама, сир. Мой опыт говорит, что самое простое объяснение чаще всего самое верное, сами изволите видеть.

– Я изволю видеть, что у тебя отличное настроение. Это хорошо, ибо с таким настроением и за дело приниматься в радость!

– Письмо расшифрую до заката…

– До заката. А после – что бы там Хименес не изложил, собирайся в Бургундию. Надо внести полную ясность. Уж очень симптомы многообещающие – необходимо разбираться лично. Доверить такое я могу только тебе.

– Благодарю, сир.

– И будь осторожен.

– Когда я не был осторожен, сир?

– Так ведь и Хименес – вовсе не мальчик из церковного хора! И где он теперь? Вот то-то. Не хватало, чтобы и ты пропал.

На том и расстались.

Младший товарищ обещал обернуться с письмом как можно скорее, старший – тот лишь рукой махнул. А потом убрался от фонтана по каким-то своим рыцарским делам. Какие еще могут быть дела у рыцаря?

Человек в коричневой одежке посидел на бортике еще немного и, тяжко вздохнув раза, кажется, четыре, встал и зашагал в сторону письма, расшифровки и скорого отъезда. От последней перспективы делалось тревожно. Прощаться с милой Каталонией он не жаждал, откуда и вздохи. Да что поделать? Не первый и, как он надеялся, не последний раз.

Такая служба.

Такая служба занесла человека не куда-нибудь, а прямиком в здание госпиталя при капитуле ордена Сант-Яго в Барселоне. При дверях, как положено, располагался внимательный привратник – крепкого сложения монах. Личность пришельца его заинтересовала крайне поверхностно. Тот шепнул короткую фразу – и страж просто ткнул в сторону калитки пальцем, который был толщиной с баварскую сосиску.

Миновав маленький дворик, стиснутый внешней оградой и стенами госпитального корпуса, человек в коричневой вроде-как-рясе свернул налево в сторону неприметной дверцы, за коей его встретили и осмотрели совсем не формально. Там, в зале с поперечником в дюжину шагов, обнаружилась настоящая караульня, всем своим видом напоминавшая, что общество святого Якова – часть церкви воинствующей. Шесть сержантов в бригандинах остались за длинным столом, где драили оружие, а трое встретили гостя, как положено.

Один остановил его поднятой рукой и расспросил со всей подробностью. Пароль, ответ, отзыв. Как звать гостя, с какой целью прибыл и надолго ли. В ходе беседы двое других вояк ненавязчиво стояли чуть поодаль по флангам, опершись на шестифутовые кузы с клинками едва не в длину древка. Удар такой штукой, даже не сильный, легко способен отвалить, скажем, руку. Если приложить обухом – долгий обморок гарантирован, а тупыми, окованными сталью подтоками запросто можно было поломать ребра. Словом, и снаряжение, и сами караульные внушали почтение, каковое гость не преминул явить.

– Порядок, – наконец кивнул начальник стражи, отступая в сторону. – Вы вольны пройти. И простите за беспокойство.

– Простить? За что? Я счастлив, что служба в барселонском командорстве несется столь ревностно.

– Библиотека на последнем этаже, – подсказал стражник и жестом приказал отпереть дверь одному из помощников, который немедленно обогнал человека в коричневом платье и трижды ударил древком в дубовую створку.

Изнутри послышался лязг засова, и наконец дверь отворилась. Внутри, понятно, сидел еще один караульный, которого как раз не хватало до полного десятка.

Библиотека занимала лишь небольшую часть последнего, четвертого, этажа. Быть может, в ней хранилось томов триста. Причем характер их был абсолютно мирный, никак не вязавшийся с охраной при входе. Евангелия, Жития святых, Псалтирь, катехизисы, сборники папских энциклик за разные годы, сочинения святых отцов – то, что обычно именуется собирательно «латинской патрологией». И что-то еще, конечно: служебники, требники и прочее – вовсе не удивительное для обычного служебного либрария при достойном соборе или монастыре.

Но зачем, скажите на милость, прятать за окованными сталью дверьми и гранью клинков Блаженного Августина? Кому нужен этот тотальный Nihil obstat? По здравому рассуждению выходило, что остальную часть этажа занимали вовсе не книги, а, например, орденский архив, где хранились документы не для каждого читателя. А то и вовсе строго секретные.

Гость церемонно поздоровался с архивариусом, а потом испросил «Метаморфозы» Овидия, всенепременно печатное издание.

– Метаморфо-о-о-озы??? – протянул библиотекарь, больше похожий на кабацкого вышибалу, чем на пропитанного пылью книжного червя, какового против воли рисовало воображение при виде шкафов и пюпитров.

– Так точно. В командорию поступили два печатных экземпляра, – кивнул человек.

Библиотекарь вздохнул и выбрался из-за конторки, причем сразу стало понятно, как такой бравый молодец оказался при бумажках. Он очень сильно хромал, а левая рука не разгибалась.

Гость, глядя на него, думал о гранадской сабле, турецком копье или берберском джериде – что еще могло искалечить воина?

Отставной солдат Ордена думал, что пришелец казался приличным человеком, а вот, глядишь ты, вместо Тертулиана – проказник Назон. Вместо Credo quia absurdum – In nova fert animus mutatas dicere formas. Куда катится мир!

Мир в лице гостя катился прямиком к укрытому за книжным шкафом столику с подготовленным пером, чернильницей и стопкой бумаги. Пришелец разложил на столе письмо, открыл Овидия и взялся за работу.

Надо ли говорить, что печатное издание было первым ключом к шифру?

Прочие крылись в памяти человека в коричневом упелянде, что так походил на рясу. Один он расчертил в таблице на чистом листе, непрерывно что-то считая. Другой пришлось выписать на другой бумаге в виде столбца цифр. Причем в ходе работы он громко раскатил в пустой библиотеке престранный вопрос:

– Простите, что отвлекаю, уважаемый брат библиотекарь! А верно ли я помню, что сегодня четверг?

Получив утвердительный ответ, он кивнул и, пробормотав что-то вроде, ага, значит, день четный, вновь повел столбец чисел.

Когда столь пространные приготовления были окончены, человек взялся за письмо. Листал Овидия вослед буквам, что-то выписывал, а когда первый корпус дешифровки лег на бумагу, применил второй ключ, сверяясь с таблицей.

Солнце подбиралось к горизонту, а криптографические усилия к завершению. И чем больше человек наполнял лист строками, тем чаще откладывал перо и утирал пот. Не понять было, тяжкие труды тому виной или содержание текста. Наконец, гость отложил чистовик, заполненный аккуратным мелким почерком.

– Скиа ту скотус… осколок тьмы… неужели правда? А ведь придется мчать, никуда не денешься… вот угораздило же на излете карьеры, а?!

Он в который раз за сегодняшний день испустил тяжкий вздох. Потом долго тер усталые глаза, а после – еще раз перечитал шифровку, то и дело заглядывая в бумаги с ключами. Итогом стал, надо ли уточнять, тяжкий вздох. Незнакомец встал, потянулся, хрустнув затекшей и уже вовсе не юной поясницею.

– Нельзя ли попросить у вас жаровню, брат библиотекарь? – сказал он звучно.

За конторкой в конце зала слышался деловитый скрип пера, сменившийся недовольным кряхтением.

– Жаровню?

– Жаровню. Уж простите, но эти бумаги я обязан сжечь.

– Сжечь?

– Сжечь.

– А вот жаровни-то у нас и нету.

– А… как же вы уничтожаете бумаги?!

– Так в печке.

– Печка годится, – постановил гость, а бумаги, кроме дешифрованного письма, вскоре обратились пеплом.

Человек посмотрел на хозяина не то архива, не то библиотеки и ткнул пальцем в печь.

– У вас никогда куски бумаг тягой в трубу не уносило?

– У нас никогда ничего никуда не уносит, – мрачно ответил архивариус. – В трубе решетка. Муха не пролетит. Точнее, только муха и пролетит.

– Предусмотрительно! – взгляд на травмированную руку. – Это вас где так?

– В самых разных местах. А вы, простите, не из нашей командории, или я бы вас знал. Прибыли издалека?

– Издалека. Лучше не спрашивайте, брат. Из самых разных мест.

– Как вас звать, незнакомец?

– Простите, но с днем ангела мы вряд ли станем друг друга поздравлять.

Искалеченный отставной воин внезапно рассмеялся.

– Точно! Вряд ли! Но мне не ради тезоименитства, мне для учетной записи!

– Напишите, что приезжал доктор. В канцелярии великого магистра, буде случиться запросу, поймут.

– Просто доктор? Без пояснений? В Ордене слишком много докторов, только у нас их дюжина.

Гость издал сто первый тяжелый вздох, который отличался от многих иных за сегодня лишь продолжительностью и, если допустимо так сказать, сугубым весом.

– Нас таких всего двое. А теперь, боюсь, один.

– Дурные вести только что вылетели с дымом?

– Хуже не придумать, брат библиотекарь.

– Тогда удачи, брат! – хозяин протянул руку для пожатия. – До свидания!

– Не думаю, что я вернусь. Прощайте.

Старый рыцарь Военного Ордена Святого Якова сидел в кресле, подперев голову рукой, и читал. На столе рядом коптили сразу пять свечей, ярко отражавшихся в отполированном серебряном зеркале. Трепет языков огня бликами носился по келье, стоило рыцарю пошевелиться. Назвать помещение иначе как кельей не выходило. Даже для «скромно обставленной комнаты» обиталище было слишком скромным.

Каменные стены, простой стол, простое раскладное кресло, сундук и грубо сколоченная даже не кровать – топчан вдоль стены. Вот и вся обстановка. Из предметов роскоши: упомянутый пятигнездный канделябр и серебряная пластина на ножке – насельник кельи любил работать с бумагами и книгами по ночам, нужен был яркий свет.

На сундуке поместились плащ и меч, а на топчане – давешний собеседник, представившийся в библиотеке доктором.

– Как думаешь, здесь все точно? – спросил наконец рыцарь.

Гость задумчиво пригладил бороду.

– Точно. Точно скачешь в тумане ночью по лесу, гадая – это тебя дубовый сук сейчас в лоб нахватит или осиновый?

– Уж эти твои шуточки!

– Никаких шуточек, сир! С дубовым суком на полном галопе не может быть никаких шуток! Да и с любым другим тоже. Помните, до чего доездился Авессалом сын Давидов?

– Серьезнее!

– Я серьезен, – заверил собеседник.

– Еще серьезнее, гром тебя порази! – рыцарь в сердцах хлопнул по столешнице ладонью, вызвав новый танец световых пятен на стенах. – Седину нажил, а ума – как в шестнадцать лет, честное слово!

– Рад, что я остался в вашем сердце шестнадцатилетним, сир.

– Удавлю.

– Не думаю, сир. Вам для всего этого, прошу прощения, дерьма нужен как раз седой шестнадцатилетний юнец без большого ума. С большим умом от подобных дел бегают, а никак не к ним.

Старик рыкнул. Свечи испуганно расплясались в зеркальном отражении. Человек же ничуть не испугался, привычным взглядом отметив смешливые морщинки, что залегли в уголках глаз рыцаря.

– А теперь о делах! Этом, так сказать, дерьме! – рыцарская рука грозно потрясла бумагу. – Мне одному это что-то напоминает?

– И мне. Вади-эль-Маскат, 1348 год. Арабы описывали сильнейшую лихорадку, как при чуме, и схожее набухание бубонов. В ходе кризиса заболевший теряет рассудок и становится чудовищно агрессивен. Не чувствует боли, испытывает маниакальное стремление к убийству. Сила возрастает многократно. После наступает летаргия, во всем подобная смерти. Город пришлось бросить, благо это пустыня. Говорят, через полгода караван берберов видел среди занесенных песком домов бродящие фигуры. Откуда и сбежали, крича о шайтане.

– Верно! – продолжил старик. – Еще?

– Вымерший остров Комино. Каббалист Авраам Абулафий прибыл туда в 1285 году в поисках уединения. И уединился. Все население острова, а заодно и экипаж галеры арабских пиратов, оказались, как он писал, «странно мертвыми». Большинство было убито, расчленено. Причем, как уверял раввин, травмы были нанесены после смерти. Часть нерасчлененных тел превратились в мумии. И, как уверял раввин, все они, будучи мертвыми, сохраняли способность двигаться и проявляли все ту же жажду убийства. Уничтожать их пришлось огнем или сбрасывая со скал в море. Собственно, в нашем архиве хранится манускрипт Абулафия, куда менее известный, по сравнению с его же Имре Шефер и Шефер а-От.

– Дальше! – потребовал рыцарь.

– Если вы проверяете мою память, извольте, сир. Ваш наставник дон Хуан де Уэска во главе отряда сражался с целой оравой обезумевших от чумной лихорадки людей в Кантабрийских горах в 1415 году. Согласно протоколам, безумцы, получив смертельные раны, вставали вновь. Чтобы убить их заново, требовалось пронзить сердце, мозг и позвоночник. Или просто изрубить на куски. Только тогда тела упокаивались. Интереснее всего, что погибшие воины, а погибло их более двух третей, вставали и шли вместе с безумцами. Выжившие описывали, что орда не трогала только одного человека. Он был жив, его поймали, но он смог бежать. Дон Хуан называл его Разносчиком или просто Чумным. По его словам, человек постоянно твердил про некий Осколок Тьмы.

– И вот здесь мы подходим к самому главному, – старец аж бороду дернул от возбуждения, столь несвойственного его годам и почтенному облику. – К письму Евагрия Сирийца.

– Точнее, его фрагменту, который мы все знаем наизусть.

Человек закрыл глаза и стал декламировать:

– И то верно говорят, что чума пришла из Пелузия, поразив Империю так, что в иные дни умирало в Константинополе до пяти тысяч в день. И я писал то же. Но не так страшна та чума, что послал Господь в годы правления императора нашего Юстиниана, а та, которую Бог милостию своей не допустил, закрыв навеки в городе, имя которого не назову, ибо его более нет. Я был там, сын мой, и истинно видел болезнь, от которой в мире нет спасения. Заразившись, люди теряли рассудок и убивали здоровых, разрывая их на куски.

И многие, кто сумел спастись, неся самую слабую рану, заболевали и сходили с ума от лихорадки. Когда они умирали от болезни или сраженные мечами, они поднимались вновь и шли убивать живых, и не было от них спасения. Многие показывали на черного человека и говорили: вот он, кто принес чуму, а сам не умирает. И сатаной называли его. Но я знаю истину, ибо не он сатана, он лишь его тень. Когда-то на то место, где потом встал город, упал Осколок Тьмы. Я видел его, но не ведаю, чем он является, не ведаю, отчего он проснулся после стольких веков забвения.

Черный человек говорил со мной, и открылось мне, что Тьма принесла чуму, а человек лишь служит ей, ибо суждено им быть двоим – Осколку Тьмы и его тени. Тьма раскололась когда-то, и три ее осколка пронзили наш мир Властью Смерти, Властью Страха и Властью Воли. И, верь мне, будет участь всякого места, где проснется тьма, страшнее участи содомской. И пала на город незримая ограда, которую может преодолеть лишь тот, кто простился с жизнью, и те, кто пойдет с ним.

И тогда вышли воины из Антиохии, и был с ними один, заболевший чумой и обреченный смерти. Они прошли незримую ограду и убили черного человека своими мечами, и пал вместе с ним проклятый город. Но Тьма осталась. Старший среди воинов соблазнился ее мощью и властью, взял осколок и ушел в неведомые края.

Истинно говорю, не уничтожив корень, не погубить и злой побег, который будет возрождаться вновь и вновь. Одолеть же корень – саму Тьму, можно лишь жертвой, подобной жертве христовой. Я, Евагрий Сириец, говорю: берегитесь тени…

– На этом письмо обрывается, как вы, конечно, знаете, сир, – закончил гость.

– И начинается письмо Хименеса! – рыцарь вскочил с кресла. – И знаешь, на что оно похоже?

– Знаю! – гость кивнул. – На шифр, который был зашифрован другим шифром, который скрывает то ли притчу, то ли головоломку, то ли бред. Симптомы болезни очень схожие, но никаких точных указаний на смертеподобную летаргию. Случаи безумия описаны, но не понять – это результат лихорадки или кто-то просто рехнулся? С другой стороны, не многовато ли рехнувшихся для одного городка? Да при таких столь узнаваемых симптомах. И что значит эта его приписка: я ощущаю тьму, город будет закрыт, торопитесь. Вот это он о чем? Сам заболел и теперь бредит?

– И ведь ни одного нового письма, да и это с каким запозданием, черти б взяли Хименеса!

– Черти взяли. Черти взяли нашего курьера в Бургундии. Ведь он пропал. Как и сам Хименес.

– А еще депеша эта… написал так, как будто хотел запутать, а не донести сведения.

– Сир, она ничем не отличается от манеры Евагрия Сирийца. А ведь его эпистолу мы учим наизусть уже лет пятьсот!

– Опять шуточки? Дон Гектор Аурелио, магистр искусств и медицины, сколько тебе лет?

– Куда больше, чем хотелось бы, сир.

– Ступай. Выспись. Отдохни. Ты едешь в Бургундию. Надо разобраться с этим письмом и с этим городком, как его?

– Сен-Клер на реке Уаза, сир.

– Вот-вот, на реке Уаза. Я пока подготовлю и пошлю вперед письма нашим людям в тех местах. Ты, доктор, поскачешь следом. Осмотрись, как ты умеешь. И вот еще что… один не суйся. Когда выяснишь обстановку, следуй в Брюгге. Там живет один чертовски толковый итальянец, который умеет найти что угодно даже у дьявола в заднице, а найдя, разобраться с затруднениями самым решительным способом. Зовут итальянца Петроний. И будь осторожен.

– С Петронием или вообще?

– В первую очередь – с ним. Насколько я помню чертова итальянца, он сам может стать проблемой, очень даже запросто.

– Когда я не был осторожен, сир?

– Как и твой друг Хименес. И где он теперь? – повторил рыцарь дневную свою сентенцию, после чего доктор коротко кивнул и покинул келью.