Эвелин тоже учила в университете латынь, но юридическая лексика даже на этом языке сильно отличалась от медицинской. Поэтому Зильке сперва пришлось перевести для нее заключения по операции Виктории на понятный немецкий.

— Все хорошо задокументировано, — объяснила Зильке, раскладывая перед собой на столе многочисленные листы и прижимая их бокалами с игристым, кофейными чашками и пепельницей, чтобы не унес ветер. — С момента поступления в больницу и до смерти девочки.

Эвелин наклонилась над бумагами и быстро посчитала.

— В день несчастного случая Виктории только-только исполнилось три…

Леон болезненно поморщился.

— Если точнее, это было через два дня после ее третьего дня рождения.

Эвелин стала читать дальше. Зильке была права: при поступлении в больницу женщина на ресепшен подробно записала все, что тогда сообщил Килиан. Согласно этим данным, Виктория училась ездить на велосипеде с боковыми колесиками на дорожке перед домом — дорожка шла под уклон.

— Отец был рядом, но, возможно, не уследил, — предположила Зильке. — Во всяком случае, малышка слишком разогналась, упала и боком ударилась о руль.

— Звучит не так уж страшно, — пояснил Леон, — но если врезаться таким рулем в мягкие ткани, можно получить очень тяжелую травму.

Он указал на фрагмент текста.

— Девочка плакала и жаловалась на боль в животе слева. Тогда отец около восемнадцати часов отвез ее в больницу. Сначала там диагностировали сильный ушиб, а при дальнейших обследованиях обнаружили тяжелое повреждение селезенки. Потребовалась срочная операция. Это было в девятнадцать часов.

Значит, ранний вечер.

Эвелин бросила на Леона многозначительный взгляд.

— А в клинике Бормана вообще есть приемное отделение? — спросила Зильке.

— Есть, — ответил Леон.

— И все-таки. Почему он поехал в частную клинику? — не отставала Зильке.

Леон пожал плечами.

— Возможно, больше доверял тамошним врачам.

Эвелин открыла приложение в телефоне и ввела адрес Килиана, затем адрес клиники Бормана.

— Всего пять минут на машине.

Она подняла глаза.

— Пожалуй, это все объясняет.

Леон снова склонился над документами.

— Согласно больничному протоколу, хирург, который занимался такими специальными случаями, тогда как раз болел. Но поскольку у ребенка было сильное внутреннее кровотечение, времени переводить ее в другую больницу уже не оставалось. Поэтому оперировать пришлось доктору Аль-Рашид. Она была единственной, кто мог это сделать, и, согласно дополнению к операционному протоколу, такую операцию выполняла впервые.

Леон и Зильке перешли к карте пациентки: кардиограммы, анализы крови, результаты УЗИ, операционный отчет и анестезиологические протоколы. Единственное, что Эвелин во всем этом понимала, — места, где дочь Килиана называли пациенткой № 341 268.

Зильке и Леон некоторое время читали молча, обмениваясь многозначительными взглядами. Потом объяснять дальше взялся Леон.

— Доктор Аль-Рашид удалила селезенку, перевязала кровеносные сосуды, проверила, нет ли других внутренних повреждений, — их не было, — а затем закрыла брюшную полость. Операция прошла хорошо, ребенок благополучно сошел с операционного стола.

Он коротко взглянул на Эвелин.

— Так говорят.

Потом снова углубился в бумаги.

— Но уже через час, еще в палате пробуждения, случился геморрагический шок.

— И что это значит? — спросила Эвелин.

— Смотри, — объяснила Зильке. — Селезенка соединена с артерией и веной. Когда ее удаляют, оба сосуда нужно перевязать — то есть несколько раз завязать викриловой нитью, чтобы не началось внутреннее кровотечение.

— При такой перевязке обычно делают несколько узлов, — добавил Леон. — И они должны держать. Но, похоже, в одном месте этого не произошло. Одна лигатура соскочила.

Эвелин вопросительно нахмурилась.

— Кровь начала медленно поступать из вены в брюшную полость, — пояснила Зильке.

— По протоколу это заметили вовремя: в дренаже стала скапливаться кровь, — продолжил Леон. — Но когда ребенка везли в операционную на второе вмешательство, у нее наступила сердечно-сосудистая недостаточность. Реанимировать ее уже не удалось.

Он провел рукой по лицу.

— Господи, как трагично.

— Это обычное осложнение? — спросила Эвелин.

Оба покачали головой. Леон порылся в бумагах, пока не нашел отчет о вскрытии.

— Так, вот это объясняет, — пробормотал он спустя некоторое время. — У девочки был невыявленный порок сердца, который стал критическим только из-за повторного кровотечения. Согласно анамнезу и протоколу приема, врачи о нем ничего не знали.

— А Килиан?

— Если он знал и скрыл это от врачей или просто забыл упомянуть, это могло стать причиной смерти девочки, — печально подвела итог Зильке.

— В конечном счете настоящей причиной стало падение с велосипеда в сочетании с пороком сердца, — пробормотал Леон.

Или плохо затянутый узел, подумала Эвелин.

Так или иначе, пациентка № 341 268 умерла ранним утром следующего дня — через три дня после своего третьего дня рождения. И с тех пор маленькая Виктория, которая даже не успела научиться ездить на велосипеде, для больницы оставалась всего лишь шестизначным номером.

Зильке пролистала оставшиеся отчеты.

— Вот результат второй аутопсии. Вывод тот же: плохо державшийся узел вызвал кровотечение, а оно, в свою очередь, из-за сердечной недостаточности привело к смерти.

— Но этот узел завязала доктор Аль-Рашид. Значит, она виновата в смерти девочки? — спросила Эвелин.

Оба беспомощно посмотрели на нее.

— Это старая игра… Что было бы, если бы? — пробормотал Леон. — Виновата причина или причина причины? В конечном счете все зависит от точки зрения и толкования.

— А ваше мнение?

— С точки зрения близких всегда виноваты мы, хирурги, — сказал Леон. — Но в этом случае — насколько я могу судить по документам — вины Алейны Аль-Рашид нет. Она подменила коллегу. Это была ее первая операция такого рода. Один из узлов не выдержал. Это вовремя заметили и сразу подготовили еще одну экстренную операцию. Остальное — проклятая судьба, которую очень трудно принять.

Зильке согласно кивнула.

— Если бы ее там не было и она не прооперировала ребенка, девочка тоже умерла бы.

Она собрала документы в стопку и протянула Эвелин.

— И тогда это не смогли втолковать твоему подзащитному?

— По крайней мере не сразу после смерти дочери, — вслух подумала Эвелин. — В такой ситуации, наверное, никто не способен что-либо воспринимать.

Неудивительно, что ему понадобился целый год, прежде чем он смог решиться на письмо с извинениями.

— Насколько я могу судить по этим документам, — заключил Леон, — доктор Аль-Рашид была хорошим врачом.

— То же самое утверждал и ее начальник, примарий Борман, — согласилась Эвелин.

— У Бормана хорошая репутация. — Леон кивнул. — В конце концов, он с нуля создал известную частную клинику. А вот это…

Он со вздохом указал на стопку бумаг.

— …цепочка трагических обстоятельств. К сожалению, такое иногда случается.

Когда Эвелин попрощалась и вышла из дома с пачкой документов под мышкой, она задумчиво спустилась к автобусной остановке. Уже издалека она увидела Имраана: тот сидел на скамейке и от скуки тыкал в телефон.

Тучи тем временем сомкнулись в черный фронт. Дождя еще не было, но воздух стал влажным, тяжелым, удушливым. Вытирая пот со лба, Эвелин напряженно обдумывала итог этого визита.

Новые сведения для нее меняли сам вопрос о вине в смерти девочки. У Килиана не было причин убивать врачиху. Тем более сейчас, спустя шесть лет.

— Что нового? — пробурчал Имраан, когда она подошла. — Я…

Она оборвала его, подняв руку.

— Не сейчас!

В ее голове как раз складывался каркас улик, способных оправдать Килиана. И она была чертовски уверена: Камалю Касему это совсем не понравится.

 

 

 

Отправить