В венскую канализацию они спустились прямо у памятника эсперанто в парке Жирарди. Пуласки ещё в гостинице успел переодеться и теперь, как и большинство из остальных семнадцати участников, был в тёмной одежде и крепкой обуви.

Гидом у них оказался колоритный венский канализационщик, говоривший так, как ему подсказывал язык, — без всяких церемоний. Каждому он выдал каску с электрическим шахтёрским фонариком, и вот уже компания спускалась по каменной винтовой лестнице в подземелье Вены.

Через несколько метров стало затхло, сыро и сумрачно.

Дыши медленно. Никаких резких движений.

Пуласки держался поближе к гиду. Густой диалект давался ему с трудом, но общий смысл он всё же улавливал. Помимо прочего, выяснилось, что венская канализационная сеть тянется более чем на две тысячи четыреста километров — столько же, сколько от Вены до Каира.

— А крысы тут есть? — спросила молодая женщина, спускавшаяся перед ним.

Канализационщик коротко обернулся и мягко улыбнулся:

— Считается, по одной на каждого жителя.

Прекрасно. Стало быть, миллиона два.

Ещё один лестничный пролёт — и они оказались на глубине семи метров, у первой остановки: переливной камеры, той самой, где когда-то снимали погоню с Орсоном Уэллсом.

Из динамиков лился глубокий, неторопливый голос рассказчика, а проекторы отбрасывали на стену сцены из фильма, действие которого разворачивалось в послевоенной Вене, занятой союзниками.

Запоминающаяся мелодия на цитре была Пуласки знакома, но самого фильма он так и не видел. В его юности эта чёрно-белая лента 1949 года не шла ни в Лейпциге, ни в окрестностях, а взрослым он к ней не возвращался. Так что лишь сейчас он впервые узнал, что Гарри Лайм, один из главных героев, был контрабандистом пенициллина, — и мысли тут же увело в сторону.

А что, если Алейна была как-то замешана в торговле лекарствами из-под полы? Пожалуй, эту ниточку стоит потянуть.

Он попытался снова сосредоточиться на голосе из динамиков. Впрочем, любопытнее фильма ему казался контраст между залитым неоновыми вывесками, кишащим молодёжью венским центром — и тем миром, что лежал всего в нескольких метрах ниже. Разветвлённая канализация была настоящим городом под городом: просторным, тёмным, грязным, мокрым, а местами пугающе тесным.

Когда гид ответил на пару вопросов, группа двинулась к следующей точке, где зловещий голос рассказчика поведал об убийстве 1920-х годов и частях тела, найденных в стоках.

Они спускались всё глубже — в узкие шахты, по тесным металлическим ступеням, по бетонным виткам, вдоль ржавых перил с облезшей краской, в низкие тоннели. По стенам тянулись плохо изолированные провода, то и дело попадались железные решётки, на которых застрял прибитый водой мусор. Где-то непрерывно капало и журчало.

До сих пор Пуласки не пришлось доставать ингалятор. В конце концов, чаще всего это было делом головы: если и дальше дышать спокойно и медленно, паника не возьмёт верх.

И всё шло хорошо — пока к концу экскурсии, на обратном подъёме по ступеням и трапам, он не почувствовал, что грудь сдавливает.

Просто ты слишком долго торчишь под землёй.

В длинном тоннеле он замедлил шаг, нарочно отстал, пропуская остальных вперёд. Про себя считал. Наконец все семнадцать спутников со своими фонариками скрылись за поворотом.

Наконец-то один.

О боже.

Он стянул каску, вытер пот со лба. На мгновение опёрся о стену и закрыл глаза.

Спокойно. Глубоко. Только бы мышцы не свело.

Но, как он ни расслаблялся, воздух будто становился всё более спёртым.

Чёрт побери.

Он сунул руку в карман брюк — просто чтобы убедиться, что ингалятор на месте. На месте. Пуласки открыл глаза и увидел, как луч фонарика отбрасывает тень его ног далеко в глубину тоннеля.

Голоса остальных доносились уже откуда-то издалека, свет их ламп в конце прохода сделался слабым мерцанием.

Поторопись.

Он достал ингалятор, хотел сделать вдох и тут же двинуться следом — но замер. Семнадцать. Он насчитал семнадцать человек. Значит, он должен быть последним.

И всё же его вдруг охватило ощущение, что кто-то стоит позади него в темноте. Чужое присутствие ощущалось почти физически.

Это тот самый, кто следил за тобой весь день, — сказал ему внутренний голос. — Шёл по пятам до самого подземелья.

Чёрт.

В одной руке ингалятор, в другой — каска. Пуласки медленно обернулся и увидел в свете лампы ноги преследователя, стоявшего пугающе близко. Инстинктивно он попытался вскинуть каску с фонариком повыше — но крепкая рука удержала его.

— Кто вы?.. — выдохнул Пуласки и замахнулся свободной рукой.

Незнакомец резко впечатал его голову в стену.

В следующий миг дышать стало нечем. Перед глазами поплыло. Каска выскользнула из руки, грохнулась о пол. Хрустнуло стекло — и наступила темнота.

Нет. Не надо.

Ноги обмякли, подкосились, и Пуласки сполз на землю. В отчаянии он хватал ртом воздух, слышал свист в груди — но воздуха не было, словно вокруг разлился вакуум.

Только без паники.

Сквозь муть в голове он отметил, как человек переступил через него, наклонился и подобрал каску. Потом — шаги, быстро удаляющиеся. Пока всё вокруг кружилось, Пуласки заставил себя поднять руку и поднести ингалятор к губам.

Соберись.

Он надавил на кнопку и вдохнул. Прохладная влага тут же разлилась по дыхательным путям.

Воздух.

Он жадно вдохнул ещё раз, и ещё.

Его пробрала короткая дрожь, бросило одновременно в жар и в холод. Дрожащими руками он подтянулся повыше и теперь сидел, привалившись спиной к стене. Заставил себя дышать ровно, вглядываясь во тьму. Вокруг было совершенно тихо — лишь капало и булькало. Под рукой похрустывали осколки стекла от лампы.

Кто это был? И зачем ему каска?

Пуласки ощупал висок. Болело, но, к счастью, крови не было. И тут до него дошло.

Ну конечно. Он наденет твою каску и в группе сойдёт за тебя.

На непослушных ногах он поднялся. Налево — он помнил. Сунув ингалятор в карман, достал телефон и включил фонарик. Заряд был слабый, но до выхода, если повезёт, дотянет.

Пуласки свернул за тот же поворот, за которым скрылись остальные, и зашагал по тоннелю так быстро, как только мог. Ни следа от напавшего, ни единого посетителя. Ни огней, ни голосов, ни звуков — только плеск воды, делавшийся всё громче.

Вскоре он снова добрался до переливной камеры. Без подсветки и киноэкрана, пустая, в одном лишь свете телефона, она казалась куда теснее и зловещее, чем прежде. Зато отсюда дорога была знакома, и вскоре на стене засветился первый зелёный знак аварийного выхода. По этим стрелкам он и пошёл наверх.

К счастью, лаз ещё не закрыли. Когда Пуласки протиснулся наружу, услышал шум транспорта, увидел фары машин и почувствовал ветер на лице, он несколько раз глубоко вдохнул. В парке пахло свежестью, в воздухе стояла цветочная сладость.

На секунду он закрыл глаза, потом убрал телефон и снова коснулся виска — там уже наливалась небольшая шишка.

— Что-нибудь забыли?

— Что?

Пуласки открыл глаза. В нескольких метрах от него гид укладывал каски в свой фургончик. И тут его осенило.

Каска. На ней должны быть отпечатки того, кто меня ударил.

— Да, чаевые. — Пуласки сделал вид, будто и впрямь вернулся ради этого.

Он полез в бумажник и сунул мужчине в руку двадцать евро.

— Спасибо, как щедро. — Гид улыбнулся, спрятал деньги и снова взялся за работу. — Сейчас особенно кстати… одна каска сломалась.

Знаю-знаю.

— Сильно? — Пуласки скользнул взглядом по снаряжению и наткнулся на свою каску с разбитой лампой, уже подвешенную на крепление. — А вы не заметили, чья она была?

— Увы, нет.

Гид протирал остальные каски влажной тряпкой, прежде чем повесить их на место.

— Вы что же, моете снаряжение после каждой экскурсии?

— Да, всегда.

Чёрт бы побрал.

Сломанная каска тускло поблёскивала в свете лампы фургона.

Об отпечатках можно забыть.

— Что ж, экскурсия была отменная, — пробормотал Пуласки.

— Спасибо. Приходите ещё, в любое время.

Ну да. В любое время.

 

 

 

 

Отправить