Такси, как и утром, снова высадило Пуласки в современном жилом квартале на юге Вены. Он прошёл мимо дома доктора Аль-Рашид, сделал небольшой круг по округе и вернулся к её участку. Двухдверный красный «форд фиеста» стоял под навесом. Криминалисты, без сомнения, уже его осмотрели.

Пуласки вытер со лба пот, ступил на участок и, миновав машину, направился ко входной двери — опечатанной и перечёркнутой по диагонали полицейской лентой.

На секунду он замер, огляделся, окинул взглядом живую изгородь. С того мгновения, как он вышел из кафе, его не оставляло странное чувство, будто за ним наблюдают. Но вокруг не было ни души.

Брось! Это всё нервы — оттого, что сейчас собираешься нарушить закон.

Он вытер ладони о брюки и натянул латексные перчатки, прихваченные из клиники. Сорвал пломбу, отлепил ленту. Локтем нажал на ручку. Заперто!

К счастью, из материалов дела он знал, что криминалисты сняли дорогой замок с противосъёмными штифтами и отправили в лабораторию: до сих пор оставалось загадкой, как убийца проник в дом. Слесарь поставил вместо него самую заурядную дешёвую цилиндровую защёлку из строительного магазина — открыть такую было плёвое дело. Пуласки справился за пару секунд двумя разогнутыми концами канцелярской скрепки, которую на всякий случай всегда держал в бумажнике вместе с мелочью.

Он поднырнул под свисающую ленту и закрыл за собой дверь ногой. Натянул на ботинки два полиэтиленовых пакета и нацепил хирургическую шапочку. Пока его никто не видит, плевать, насколько по-дурацки в ней выглядит. А если здесь его действительно засекут — заботы будут посерьёзнее внешнего вида: ему светит дисциплинарное взыскание.

Сначала он занялся сигнализацией. Современная штука с шестизначным кодом — такую вокруг пальца не обведёшь. Значит, либо убийца уже находился в доме тем утром, либо Алейна сама его впустила. Но зачем тогда было сразу идти в душ? Концы с концами не сходились.

Пуласки обошёл все комнаты, давая атмосфере просочиться в себя. В доме громоздилось столько хлама, что хватило бы наполнить несколько прилавков на блошином рынке. Витрины-наборники, вазы, статуэтки кошек, картинки, салфеточки и всевозможные пёстрые кичевые безделушки.

В подобии мастерской, среди живописной утвари, высились два больших деревянных мольберта с натянутыми холстами. То, что на них уже проступало, едва угадывалось, но, судя по замыслу, должно было превратиться в абстрактные пейзажи в духе Дали.

В прачечной, помимо сушилки и стиральной машины, обнаружился пустой и начисто вымытый кошачий лоток с надписью «Синдбад». Пуласки вытянул шею, повертел головой. Кошкой не пахло — и тут он вспомнил: сестра Хелене упоминала, что кот Алейны недавно умер.

Он огляделся и наконец заметил в нижнем углу матовой стеклянной двери, выходившей в сад, вмонтированный кошачий лаз. Присев перед ним на корточки, постучал пальцем по дверце. Та с лёгким стуком закачалась туда-сюда. Никакого датчика. Чуть наискось над лазом находилась ручка. Человек-гуттаперча с метровыми руками, пожалуй, и сумел бы дотянуться и нажать на неё, но Пуласки сомневался, что подобные циркачи существуют. А любой инструмент непременно оставил бы следы.

Затем он подошёл к ванной, остановился на пороге и заглянул в тёмное помещение. Положение тела было обведено мелом; тёмно-красные брызги засохли на плитке, на силиконовых швах, на стеклянной перегородке, на латунной арматуре и даже на потолке. Алейна, должно быть, за считаные секунды потеряла невероятно много крови.

Что она чувствовала в последние мгновения? Узнала ли нападавшего? Понимала ли вообще, за что на неё напали? Молила ли о пощаде?

Пуласки уставился на сливное отверстие — оно всё ещё отливало медной краснотой.

К тому же воняло калом и мочой. «Красивого покойничка», как любят выражаться в Вене, в его ремесле не бывает — по крайней мере, на месте преступления он такого ни разу не видел. Скорее наоборот. Зрелище всегда было унизительным: уже спустя короткое время верхняя сторона тела бледнела — кровь отливала вниз, — а на нижней проступали синюшно-багровые трупные пятна, сфинктер расслаблялся, и кишечник опорожнялся.

Пуласки открыл фотографии с места преступления на телефоне, что в латексных перчатках оказалось задачей не из лёгких. В конце концов ему всё же удалось увеличить один из снимков. У Алейны зияли глубокие колотые и резаные раны на ладонях и предплечьях. Она не пыталась переходить в контратаку — только защищалась, пробовала спастись.

— Нет, не так, — поправил себя Пуласки вполголоса. — Она сопротивлялась — и хотела ударить!

На рукоятке душевой лейки, видневшейся на заднем плане снимка, остались её кровавые отпечатки пальцев. Очевидно, она собиралась пустить её в ход. А может, и пустила. Но, к сожалению, без толку. Это лишь лишний раз говорило о том, с какой жестокостью действовал убийца.

Нимайер или Килиан? Или кто-то совсем другой? Подручные Касема? Бывшая сожительница Килиана, тайком вернувшаяся в Вену именно ради той самой ночи?

Инстинктивно Пуласки не хотел окончательно вычёркивать Килиана, хотя Эвелин и Фло к этому моменту уже были убеждены в его невиновности. Но смутное внутреннее чувство подсказывало ему: с этим человеком что-то не так.

Пуласки отвернулся и принялся осматривать остальную часть дома. Повсюду виднелись следы порошка, кистей и плёнок, оставленные дактилоскопистами. После недолгих поисков в угловом шкафу гостиной ему попалась узкая папка с документами по иску Мартина Килиана и расследованию обстоятельств смерти его дочери. Алейна собрала всё, что имело к этому делу хоть малейшее отношение.

Сама папка тоже была обработана порошком — значит, её проверяли на отпечатки. Содержимое, видимо, показалось криминалистам не столь существенным: иначе документы забрали бы с собой.

Пуласки опустился на диван и принялся перелистывать страницы. В основном это были газетные вырезки, адвокатские письма, повестки и расписания слушаний. Никакой взрывоопасной начинки. Но затем он наткнулся на прозрачный файл, в котором лежал конверт, адресованный клинике Бормана, а в нём — рукописное письмо Мартина Килиана.

 

Уважаемая госпожа доктор Аль-Рашид, последний год дался непросто и мне, и Яне. В отчаянии, бессилии и беспросветности мы пытались отравить Вам жизнь. Нам нужен был виновный в трагедии, которую уготовила нам судьба, — и ради этого мы пробовали разрушить Вас, Вашу жизнь и Вашу карьеру. Всё это шло от слепой ярости. Иначе мы попросту не знали, как справиться. К счастью, наша слепая месть не увенчалась успехом. Я знаю: Вы не дали умереть нашей дочери намеренно — но чтобы это признать, потребовалось время. Это стало плодом долгой и тяжёлой терапии. Мне очень жаль, что весь этот год Вы страдали из-за нас. Настоящим прошу прощения за все шаги, что мы предприняли против Вас. Надеюсь, Вы сможете нас простить — так же, как мы прощаем Вас. Давайте подведём черту. Я пишу ещё и для того, чтобы сказать: отныне Вам нечего нас опасаться. Желаю Вам всего наилучшего, Мартин Килиан

 

Письмо было датировано тридцатым мая пятилетней давности, и, насколько Пуласки мог разобрать, штампы на обеих марках стояли днём позже. Значит, Килиан говорил правду, когда рассказывал об этом письме Эвелин.

— Вот уж не думал, — пробормотал он себе под нос.

Затем сфотографировал и письмо, и конверт и вернул то и другое в файл. Криминалисты, разумеется, тоже на это письмо наткнулись. Странно, что не забрали — возможно, просто отсняли. Менее странно было другое: Островский о такой улике в разговоре с Эвелин даже не обмолвился. Письмо никак не вписывалось в его версию — оно снимало с Килиана подозрения и расшатывало предполагаемый мотив.

Ни один прокурор, уже взявший подозреваемого на мушку, не любит, когда его выстроенная на косвенных уликах конструкция начинает крошиться.

Пуласки решил забрать письмо с собой; сложив пополам вместе с файлом, он сунул его во внутренний карман пиджака. Поднялся, хотел уже поставить папку на место — и вдруг под ботинком что-то хрустнуло.

Он приподнял ногу и увидел, что вдавил в густой ворс ковра небольшую пуговицу. Тут же ощупал пиджак — нет, всё на месте. Да и предмет на полу был не простой и чёрный, как пуговицы на его костюме, а серый перламутровый, с переливом, идеально подобранный в тон светло-серому ковру.

Поэтому её и проморгали? Они тут и впрямь так халтурят?

Он шагнул в сторону и заметил, что ботинок оставил отпечаток. Именно здесь примятый ворс уже не выпрямлялся. Он опустился на колени и присмотрелся. Рядом с пуговицей едва различимо проступал след какого-то ребра — словно совсем недавно тут стояло что-то тяжёлое, продавившее ворс.

Что, чёрт возьми, это значит?

Он снова достал телефон и принялся листать снимки, сделанные криминалистами в доме. Гостиная была отснята с нескольких ракурсов. На двух кадрах ковёр возле дивана выглядел в точности так же, как сейчас. А на всех остальных раскрытый чемодан криминалистов стоял ровно на том месте, где Пуласки и обнаружил пуговицу. Очевидно, кто-то из коллег по неосторожности водрузил его прямо на неё.

Халтурщики чёртовы!

Оставался вопрос: чья это пуговица? В моде Пуласки не разбирался, но броский цвет наводил скорее на мысль о женском блейзере — или, быть может, о старомодном мужском пиджаке.

И всё же, помимо модных соображений, пуговица казалась ему странно знакомой. Будто что-то похожее он совсем недавно уже видел. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Вместо предметов одежды в голову лезли кабели, микрофоны, компьютеры и мониторы. Что за нелепая ассоциация. И тут его осенило.

Студия звукозаписи! Вот оно!

В студии он в последнее время не бывал. Но ты видел её снимки. Он открыл браузер в телефоне и стал листать историю.

Вот они.

Горло сдавило, лёгкие сжались. Чёрт! Он судорожно глотнул воздуха. Приступ! Спокойно, главное — не нервничать. Свободной рукой он выхватил из кармана брюк ингалятор и сделал глубокий вдох, не отрывая воспалённого взгляда от смартфона.

— Точно… — прохрипел он.

Мышцы постепенно отпустило. На странице радиостанции в фейсбуке — той самой, где Килиан побывал гостем утреннего эфира, — нашлись его фотографии вместе с ведущей. Вскоре после того выступления Драйер его и арестовал. И в тот день на Килиане были чёрная футболка и серый пиджак с переливчатыми перламутровыми пуговицами.

Пуласки увеличил один из снимков.

— Да ну на… — вырвалось у него.

Одной из перламутровых пуговиц не хватало — её заменили другой.

Пуласки уставился на ковёр, где лежала ровно эта недостающая пуговица. Глаза его сузились.

— Так и знал!

 

 

 

 

Отправить