— Вы знакомы с делом Бернадетты Нимайер? — спросила Эвелин у примара, когда они, как и было условлено, встретились у входа в столовую и представились.

Борману было около семидесяти: седой венчик волос, широкая грудь, туго обтянутая белым халатом. В столовой он возвышался над всеми на целую голову и выглядел на удивление подтянутым.

— Да, знаком. Что именно вас интересует?

Голос у него был низкий, густой, почти отеческий.

— Почему на боли пациентки отреагировали так поздно? — спросила Эвелин. — И еще мне важно ваше личное мнение… Как вы считаете, доктор Аль-Рашид допустила ошибку?

Он чуть качнул головой, словно на такие вопросы нельзя было ответить с ходу.

— Мы можем поговорить с глазу на глаз?

Эвелин кивнула и жестом попросила Имраана ненадолго оставить их одних. Тот сел за соседний столик, однако по-прежнему не спускал с нее ястребиного взгляда.

— Давайте и мы присядем, — предложил Борман.

Он выбрал столик на двоих возле витрины с тортами.

— Здесь нам никто не помешает. Неофициально, само собой.

— Спасибо.

Эвелин села напротив. В ту же минуту сотрудница без слов поставила перед Борманом свежий салат с тунцом, яйцами и помидорами. Похоже, ради нее он жертвовал собственным обеденным перерывом.

Борман снял с тарелки пленку, поворошил салат вилкой и отправил в рот половинку помидора.

— Я не собираюсь произносить здесь пламенных речей, — сказал он, жуя, — но хирург обязан сохранять предельную сосредоточенность все время — идет ли операция час или семь. Разделить ответственность не с кем, а решения, каждое из которых может иметь тяжелые последствия, приходится принимать за считаные секунды. Что бы ты ни сделал, последствия будут серьезными, а за спиной у нас — только Господь Бог.

— Это оправдывает поведение Алейны Аль-Рашид? — спросила Эвелин.

— Видите ли, — вздохнул он, подцепляя кусочек тунца, — хирург очень быстро становится виноватым, даже если ни в чем не виноват. Родные умерших, естественно, видят только одну-единственную операцию. А между тем по всей стране операции идут круглые сутки. И нередко хирург за это время всего дважды успевает сходить в туалет, ничего не ест и лишь на бегу что-то пьет. Алейна проводила от четырех до семи операций в день — в зависимости от сложности вмешательств.

— Звучит чудовищно изматывающе. Почему с этим ничего не делают?

— Давление огромное. Наша больница должна обеспечивать оборот и приносить прибыль, иначе мы просто не выживем.

— А репутационный удар обернулся бы катастрофическим падением доходов, — заметила Эвелин.

Борман пропустил ее колкость мимо ушей.

— Возможно, это прозвучит жестко, но наша больница не может позволить себе простои. Имеющиеся ресурсы должны использоваться максимально эффективно — как на любом другом предприятии.

Только там из-за ошибок не умирают люди, — подумала Эвелин.

— Как по-вашему, доктор Аль-Рашид была хорошим хирургом?

Борман повел вилкой в воздухе.

— Стоит операции пойти не так — или, как теперь любят легкомысленно выражаться, оказаться «запоротой», — как история тут же попадает в прессу и ее начинают мусолить на все лады. И внезапно каждый в стране мнит себя экспертом. Но о тысячах операций, завершившихся удачно, никто не говорит. О том, что все эти люди не просто остались живы, а выздоровели, — тоже.

Он кивнул.

— Да. Как бы трудно вам ни было в это поверить, Алейна была лучшим хирургом в нашей клинике.

— Но в послеоперационном лечении были допущены ошибки.

— Это кто говорит?

— Муж Бернадетты Нимайер несколько раз обращал внимание дежурных врачей на то, что его жене больно.

— Поймите, ни один хирург не ошибается намеренно, — сказал Борман, продолжая жевать. — Если пациент умирает, то чаще всего это результат цепи неблагоприятных обстоятельств. Такие удары судьбы случаются постоянно. И в худшем случае к смерти приводит не только нынешняя болезнь, но и вся предшествующая история пациента — который часто приходит на обследование слишком поздно или десятилетиями не заботится о собственном здоровье.

— Но профессор Герт Нимайер считает, что ваша клиника ошиблась.

— Он считает, мы считаем… Правда вообще вещь относительная.

Борман снова кивнул.

— Родным всегда легче, когда у их горя есть конкретное лицо — например, лицо хирурга, на которого можно возложить ответственность за смерть близкого человека. Вы не представляете, сколько раз мне доводилось слышать одно и то же… Им до тебя нет дела. Прооперируют — и потом никто не придет спросить, как ты себя чувствуешь. Тебя не воспринимают всерьез, только отмахиваются, отделываются и кормят обещаниями.

Безо всякого аппетита он отправил в рот несколько листьев салата.

— Бернадетту Нимайер можно было спасти?

— Даже если бы мы повторно прооперировали ее на три дня раньше, она все равно умерла бы. Рана заживала не так, как должна была. Трагический удар судьбы.

Борман указал пальцем вверх.

— С него и спрашивайте — и больше ни с кого.

Он доел салат, вытер рот салфеткой и поднялся, чтобы отнести поднос к тележке. Эвелин тоже встала.

— У меня еще одна просьба.

Борман взглянул на часы.

— Только быстро.

— Я хотела бы ознакомиться с документами по операции дочери Мартина Килиана, которую шесть лет назад оперировали в вашей клинике.

— Насколько мне известно, Килиан — ваш клиент. Документы должны быть у него.

Эвелин пропустила это мимо ушей.

— Меня интересует, от чего умерла девочка.

— Не понимаю, какое это может иметь отношение к убийству доктора Аль-Рашид.

— Я могу ознакомиться с этими материалами?

— К сожалению, нет.

Эвелин достала из пиджака один из конвертов.

— Я могла бы не втягивать вас в судебное разбирательство. В противном случае у меня здесь повестка на ваше имя.

Она заметила, как Имраан поднялся и направился к ним.

Борман лишь мельком взглянул на конверт.

— Пришлите ее мне по почте, — невозмутимо сказал он. — Прошу меня извинить.

И вышел из столовой.

Имраан подошел к Эвелин и посмотрел вслед примару.

— Похоже, в этот раз твой трюк не сработал.

Она с досадой убрала конверт обратно.

— Поразительная проницательность.

— Я им займусь.

Эвелин удержала его за руку и почувствовала под ладонью напряженный бицепс.

— Вы вообще всех людей ненавидите?

— При чем тут ненависть? Я просто вытрясу из него правду…

— Останьтесь здесь, у меня есть другая идея.

Она отпустила Имраана, достала телефон и набрала бывшую школьную подругу, которую в последний раз видела три года назад на встрече выпускников.

— Зильке — офтальмолог, — шепнула она, пока шел вызов.

Имраан выпятил нижнюю губу.

— Блестяще. Это нам наверняка поможет.

— Идиот. Ее муж — хирург в УКХ Дёблинг.

Он непонимающе посмотрел на нее.

— В УК-что?

— В травматологической больнице Дёблинга… одной из крупнейших государственных клиник Вены, — пояснила Эвелин и подняла руку, давая понять, чтобы он молчал.

Зильке взяла трубку.

— Алло?

— Привет, это Эвелин, я…

— Господи, Эвелин, — перебила ее Зильке, — надо же, ты все-таки решила мне позвонить. Очки понадобились?

Она рассмеялась.

— Слушай, я читала статью о тебе в Profil. Потрясающе! Я и не знала, что ты…

— Мне нужна твоя помощь, — перебила ее Эвелин и понизила голос. — Речь идет об операционных отчетах по дочери одного из моих клиентов.

— Если ее оперировали в Австрии, это не проблема…

На том конце что-то зашуршало бумагами.

— …Леон сегодня в ночную смену, но завтра утром мы оба будем дома. Мы поздно встаем. Можешь приехать после десяти.

Эвелин улыбнулась.

— Отлично. Я привезу завтрак. Спасибо.

Она завершила вызов, убрала телефон и торжествующе посмотрела на Имраана.

— Вам не придется ломать примару Борману коленные чашечки. Мы и так доберемся до нужной информации.

Имраан взглянул на нее без всякого выражения.

— Жаль.

 

 

 

 

Отправить