Наши дни. Ватикан

 

Симон Гинцберг сидел на своём обычном месте в читальном зале Пия XI, когда к нему подошёл Доминик.

— Доброе утро, Симон, — сказал он, опускаясь на стул напротив. — У вас найдётся пара минут?

— Майкл! Рад вас снова видеть. Разумеется. Что у вас на уме?

В зале было всего несколько посетителей, каждый поглощён своей работой; никто не сидел достаточно близко, чтобы расслышать разговор.

— Вчера вечером я ужинал с кардиналом Петрини, — негромко произнёс Доминик, — и он подумал, что вы могли бы помочь мне в одном весьма деликатном деле.

Заинтригованный, Гинцберг отложил карандаш, скрестил руки на груди и откинулся на спинку деревянного стула.

— Петрини? Что ж, теперь моё внимание полностью в вашем распоряжении, — отозвался он. — А откуда вы знаете нашего доброго кардинала?

— Он, по сути, был мне как отец — с самого моего рождения. Моя мать служила у него экономкой, когда он был приходским священником в Нью-Йорке.

Старик посмотрел на Доминика по-новому: перед ним сидел человек, близкий к одному из самых обсуждаемых претендентов на папский престол.

— Продолжайте, — поторопил он.

Доминик изложил всё то же, что накануне рассказал Петрини.

— А вы, я смотрю, не сидели сложа руки, — заметил Гинцберг с ноткой укоризны. — На немалый риск вы пошли, тайком вынеся эти бумаги из Riserva.

Доминик закатил глаза.

— Да, такую же реакцию я уже получил от кардинала Петрини. Но дело сделано, и пути назад нет. К тому же, как вы сами убедитесь, последствия могут оказаться весьма далеко идущими. Вы и сами исследователь — должны меня понять.

Гинцберг склонил голову — мол, принято.

— Что ж, мне ли не знать, что движет такими любопытными людьми, как мы с вами. Довольно угрызений. Показывайте.

Доминик открыл фотографии в телефоне и протянул аппарат Гинцбергу.

— Мелковато, толком не разобрать. У вас нет распечаток? Может, выпишем оригиналы из Архива?

Доминик побледнел при одной мысли об этом.

— Я даже брату Мендосе их не показывал, а сами бумаги при первой же возможности вернул в потайное отделение короба. Кардинал Петрини настойчиво просил обсуждать это только с вами — и даже намекать кому-либо, что вы об их существовании знаете, нельзя.

— Знаете что, Майкл, вы не против переслать их мне на электронную почту? Я бы как следует рассмотрел их дома. — Гинцберг небрежно махнул в сторону телефона. — Так с бухты-барахты к этому не подступишься. Пойдёт?

Гинцберг написал на листке свой адрес и подвинул его через стол.

Доминик вспомнил предостережение Петрини, а затем — его же слова о Гинцберге: Ему можно доверять. Он вбил адрес в телефон.

— При условии, что пока это останется между нами, — нахмурившись, сказал он. — Я ещё не понимаю, какие последствия могут крыться в этих документах. Петрини их видел и велел мне быть осмотрительным.

— Мой мальчик, в том, что касается материй исторической важности — особенно непроверенных находок, — я образец скрытности. Не тревожьтесь. Поговорим завтра, как только я разберусь с тем, что у вас есть.

 

С открытой галереи этажом выше кардинал Данте, скрестив руки с каменной жёсткостью, смотрел вниз — на двоих, сидящих за столом, — и следил за их разговором.

Он знал, чем сейчас занят Гинцберг: тот ищет вину Церкви — и лично Пия XII — в зверствах Второй мировой. И если окажется, что учёному помогает один из его, Данте, архивистов, — радости ему это не доставит.

За Домиником надо приглядывать.

 

 

 

 

Отправить