Наши дни. Ватикан — Рим
Вернувшись по Галерее металлических стеллажей и поднявшись на лифте, Доминик направился в читальные залы. Путь он выбрал кружной — через музеи Ватикана, мимо Sala degli Animali с её каменным зверинцем больших и малых изваяний; сверху взирали величественные мозаики IV века, перекликаясь со сценами животного мира по всей галерее.
В следующем зале — Sala delle Muse — красовался прославленный Бельведерский торс: впечатляющий обломок греческой скульптуры I века, мускулистый юноша, ставший для Микеланджело образцом мужской наготы в Сикстинской капелле. Хотя теперь это место было для Доминика работой, он чувствовал себя как любой турист, бредущий по самой ценной коллекции произведений искусства в мире: глаза и мысли его без остатка поглощало бесчисленное великолепие.
Наконец он вышел к Апостольской библиотеке — к особым залам, отведённым для научной работы. Читальный зал Пия XI был тихим прибежищем для аккредитованных посетителей; окна выходили в безмолвный Cortile della Biblioteca — один из нескольких открытых двориков, где в музейном комплексе Ватикана можно было укрыться для уединённых размышлений.
У стойки Доминик спросил сестру Одетту, где найти посетителя по имени Симон Гинцберг. В зале сидели всего несколько человек, и монахиня учтиво указала на невысокого худощавого старика с копной седых волос и аккуратной эспаньолкой, обрамлявшей изборождённое временем лицо: тот склонился над рукописью за одним из читательских столов. Доминик подошёл ближе.
— Доктор Гинцберг, я полагаю?
Старик поднял голову, моргая — его оторвали от работы.
— Да, я Гинцберг, — ответил он с густым ближневосточным акцентом. — А вы?..
— Меня зовут отец Доминик. Брат Мендоса просил передать вам регистр папы Иннокентия III. — Он положил пергамент на стол и хотел уже отойти.
— Минутку, отец Доминик, — остановил его Гинцберг. — Я вас не припомню. Вы один из новых почтовых голубей под крылом Мендосы?
Доминик сдержанно хмыкнул и обернулся.
— Похоже, что так, — улыбнулся он. — А вы, рискну предположить, относитесь к числу ценных сокровищ, которые Ватикан здесь хранит?
— Ха! Touché, друг мой, достойный ответ. — Гинцберг протянул руку. — Прошу, зовите меня Симоном.
— Майкл, — отозвался Доминик, пожимая ему руку. — Позволите присесть на минутку?
— Разумеется, я только рад обществу. — Гинцберг снял очки и потёр глаза. — Итак, это и есть повесть о Четвёртом крестовом походе?
— Во всяком случае, часть её, — сказал Доминик. — Полагаю, есть и другие регистры, но брат Мендоса счёл, что вы просили именно этот.
— Значит, так оно и есть. Скажите, Майкл, давно ли вы здесь? Что обо всём этом думаете?
Доминик слегка расширил глаза, поджал губы и набрал в грудь воздуха.
— Признаться, всё это ошеломляет. Я здесь всего пару недель и порядком захлёбываюсь от обилия впечатлений. Моя специализация — средневековая палеография и кодикология. Ещё я помогаю с оцифровкой Апостольского архива.
При упоминании техники Гинцберг поморщился.
— Пустая трата времени, по моему мнению. Эсэмэсками и электронной почтой я, конечно, пользуюсь — увы, без этого нынче никуда. Но я предпочитаю запах истории, осязаемость старинных бумаг, живое присутствие всего того, с чем работаю. Держать в руках подлинные книги и рукописи, созданные века назад писцами с гусиными перьями, чернилами из природных пигментов, — это ни с чем не сравнимо. От оцифрованного файла такого ощущения попросту не получить.
— Тут не поспоришь, — ответил Доминик. — Но, насколько я понимаю, тысячам людей ежегодно отказывают в доступе к Архивам — если не из-за отсутствия аккредитации, то из-за тесноты и нехватки сотрудников: штат у нас невелик.
— Понимаю, Майкл, разумеется. И только благодарен за оказанные мне здесь привилегии — и намерен ими пользоваться. Я провёл в этом зале столько лет, что и впрямь, как вы давеча намекнули, чувствую себя одной из тех великолепных скульптур, что украшают залы Ватикана.
— А над чем вы работаете, если не секрет?
— Совсем не секрет. Сейчас у меня два направления — две статьи, которые я готовлю как почётный профессор Университета Теллера в Загароло, под Римом. Сегодня я занят, как вы видели, Четвёртым крестовым походом и тем, как мусульманское и христианское владычество над Иерусалимом — городом, священным и для иудеев, — сказалось на нём. Это, в общем-то, личный интерес: крестовые походы меня всегда занимали.
Главная же тема, в которую я погружён сейчас глубже всего, — попытка лучше понять молчание Ватикана в годы Холокоста и, в частности, роль Пия XII. У меня к этому вопросу глубоко личное отношение, Майкл: я и сам пережил Дахау.
Был тогда совсем малышом, понятное дело, но видел, как мать и отец терпели всевозможные пытки. Никогда не забуду запаха дыма из крематориев — в те минуты, когда моих родителей травили газом. Нет, ребёнок такого не забывает.
Глаза старика повлажнели — мрачные воспоминания всё ещё стояли перед ним живо.
— Мне очень жаль, Симон, — тихо произнёс Доминик; он и сам почувствовал, как защипало в глазах. — Не представляю, как вы справились с такой трагедией.
— У Пия XII за эти годы было немало апологетов, — продолжил Гинцберг, возвращаясь к прежней теме. — Даже сегодня у него есть твёрдые защитники, добивающиеся его канонизации. Но ему ещё многое предстоит объяснить — за решения, принятые от имени Церкви. А поскольку шестнадцать миллионов страниц документов Пия только что открыли исследователям, думаю, я тут засяду надолго.
Доминик поднялся и положил руку Гинцбергу на плечо.
— Симон, если я хоть чем-то могу вам в этом помочь — просто скажите.
— О, я уверен, мы с вами ещё не раз увидимся, Майкл. А если я смогу быть вам полезен — вы знаете, где меня искать.
Доминик вернулся к стойке и сделал стандартную пометку в журнале выдачи — какой документ передал Гинцбергу.
Обернувшись на старика — сидящего здесь, одного, в поисках ответов, — Доминик ощутил, как сжимается что-то внутри. Что поставлено на карту для каждого из них? Для Симона это, очевидно, было своего рода завершением долгого, мрачного и болезненного личного пути. Для него самого работа впереди обретала новое измерение: глазами Симона он видел, как решения прошлого ложатся на живые человеческие судьбы. Что бы ему ещё ни предстояло открыть — это могло глубоко задеть других. Кого именно и каким образом — оставалось узнать.
Из читального зала Доминик отправился в столовую для сотрудников Ватикана, где условился пообедать со своим новым приятелем Карлом Денглером.
Молодой швейцарский гвардеец сидел за длинным общим столом у окна, когда Доминик вошёл в шумный, пропахший томатным соусом и хлебом зал. Поздоровавшись, оба встали в очередь у раздачи, набрали пасты, запечённой трески, кабачков-гриль и вернулись за стол.
— Скажи, Карл, — начал Доминик, — каково это — служить в Швейцарской гвардии?
Денглер чуть подобрался — ему явно польстил вопрос.
— Огромная честь. Отбирают единицы. Каждый из нас обязан отслужить в швейцарской армии — я был в Горных гренадерах, это что-то вроде ваших американских «морских котиков», — и мы проходим серьёзную боевую и огневую подготовку. Как алебардщик, я обязан защищать Святого Отца любой ценой — так делали мои соотечественники сотни лет до меня.
— То есть на дежурстве вы и впрямь при оружии?
Денглер настороженно огляделся, затем отвёл край накидки, прикрывавшей синий дублет, — под ней в наплечной кобуре сидел полуавтоматический пистолет «Зиг-Зауэр» P220.
— На дежурстве — всегда при себе, — произнёс он серьёзно.
Доминик с уважением заглянул в синие глаза молодого гвардейца.
— Тогда нам с тобой стоит крепко дружить.
Денглер рассмеялся и перевёл разговор на собеседника.
— Мне любопытно, Майкл. Ты ведь и сам молод — не тяжело ли тебе как священнику в плане, ну… отношений? Не сомневаюсь, многим ты должен казаться привлекательным.
Этот вопрос задавали Доминику не раз, и ответ был у него давно обдуман.
— Конечно, это испытание, Карл. Думаю, из меня вышел бы неплохой муж и отец — я понимаю, что такое любовь, жертва, ответственность. Но и сам рос не в самой обычной семье, так что не видел для себя такого будущего. Я всегда умел быть один и знаю: одиночество и заброшенность — не одно и то же. Жизнь иезуита привлекла меня прежде всего преданностью ордена знанию и науке.
— И да, многие пытались — и не сумели — заставить меня сложить сан, — продолжил он со сдержанной улыбкой. — Я всё-таки мужчина и, разумеется, ценю красоту во всех её проявлениях. Хотя обязательный целибат, на мой взгляд, сегодня — анахронизм и многих отпугивает от священства, я сам дал этот обет и намерен ему быть верен.
Ответ явно произвёл на Денглера впечатление.
— Ты сильнее меня, Майкл. Право, выдающийся человек. Спасибо за откровенность.
— Слушай, — спохватился он, резко меняя тему, — ты не собираешься в эти выходные на Festa de’ Noantri? Одна из старейших римских традиций; родители настаивают, чтобы я непременно посмотрел и прислал им фотографии. Присоединяйся.
— Я о ней не слышал, — отозвался Доминик.
— Праздник в честь Богородицы: процессия несёт её статую к церкви Сан-Кризогоно. Уличные торговцы, танцоры, музыканты — всё вливается в шествие.
— Звучит интересно. Один пойдёшь?
— Нет, у меня в гостях будет кузина Хана — мы уже договорились пойти вместе. Корреспондент «Монд». Думаю, тебе с ней будет приятно познакомиться, Майкл: она, как и ты, очень умна. Они с дедом — моим двоюродным дедушкой Арманом — прилетают сегодня вечером.
Доминик усмехнулся.
— Ну, ты мне льстишь. Но с твоей кузиной с удовольствием познакомлюсь.
— Шествие начинается в субботу в шесть вечера, в Трастевере, — сказал Денглер. — Встретимся в пять и дойдём туда от площади Святого Петра.
Он бросил взгляд на стенные часы.
— А пока мне пора возвращаться на пост. Ciao, Майкл.
ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ
Палеография — историко-филологическая дисциплина, изучающая древние рукописи: почерки, материалы, датировку.
Кодикология — наука о рукописных книгах как материальных объектах: устройство кодекса, переплёт, бумага, пергамент.
Регистры папы Иннокентия III — корпус канцелярских книг папы (понтификат 1198–1216); важнейший источник по эпохе Четвёртого крестового похода.
Дахау — нацистский концентрационный лагерь близ Мюнхена, действовавший в 1933–1945 гг.
Алебардщик (Hellebardier) — рядовой состав Швейцарской гвардии; парадное оружие — алебарда, табельное боевое оружие — пистолет.
Дублет — короткая приталенная куртка; элемент исторической формы Швейцарской гвардии.
Festa de’ Noantri (ит., рим. диал. «Праздник нас самих») — ежегодный праздник квартала Трастевере в честь Богоматери Кармельской; проходит во второй половине июля.
