Наши Дни. Ватикан. Кабинет Государственного Секретаря

 

Ранний вечер бросал длинные тени сквозь окна кабинета. Кардинал Данте нажал кнопку звонка под краем стола, давая помощнику знак, что готов принять посетителей.

Отец Ваннуччи мягко постучал и распахнул высокие двери. Кардинал Петрини и отец Доминик вошли в просторный зал.

— Добрый день, Ваше Высокопреосвященство, — произнесли они в один голос, занимая места перед столом кардинала.

— Добрый день, господа, — отрывисто отозвался Данте. — Чем могу быть полезен?

— Вопрос не столько в том, чем можешь быть полезен ты, Фабрицио, — деловито сказал Петрини, — сколько в том, как мы все будем действовать дальше.

Данте слегка опешил, но насторожился.

— Продолжайте, — сказал он, закуривая.

— Как ты, без сомнения, знаешь, — начал Петрини, — отцу Доминику в руки попал предмет исключительной исторической значимости. Не вдаваясь в подробности того, как ты об этом узнал, скажу лишь: нам известно о твоих, мягко говоря, не слишком нравственных методах.

Данте слегка поперхнулся, выдыхая струйку голубого дыма.

— Если бы дело было только в этом документе, — продолжал Петрини, — кто-то ещё мог бы его перетолковать. Но поскольку всем нам известно и то, что Беранже Соньер долгие годы шантажировал Ватикан, и о существовании отчёта монсеньора Моретти, свидетельствующего о его собственном расследовании, — доказательств давней и непрерывной достоверности более чем достаточно.

Петрини помолчал, давая словам осесть, и продолжил:

— Очевидно, публичное обнародование документа имело бы глубокие последствия для верующих, не говоря уже о самой Церкви. Поэтому мы решили…

Данте гневно перебил:

— «Мы» решили?! Кто ты такой, Энрико, чтобы принимать подобные решения? Я требую, чтобы ты немедленно передал мне манускрипт, и я сам решу, что с ним делать.

— Боюсь, Фабрицио, в этом вопросе твоего слова уже нет. Мы только что обсуждали это со Святым Отцом, — твёрдо сказал Петрини. — Судьба манускрипта решена. Папа, с моей поддержкой, полагает, что твоё вмешательство только всё ненужно усложнит.

— А вот теперь послушай меня… — начал Данте, стряхивая пепел в янтарную пепельницу и промахиваясь.

— Нет, это ты послушай меня, Данте, — отрезал Петрини, — потому что я говорю и от имени Его Святейшества, у которого мы только что были. Твои действия в последние недели заслуживают осуждения. Слежка за отцом Домиником и госпожой Синклер, перехват их электронной почты, твои омерзительные связи с «Нови Усташа» и их отвратительными агентами — и, вероятно, бесчисленные другие предприятия, о которых ведаешь только ты. Это поступки человека, утратившего всякое представление о приличиях и о пастырском долге.

— А как ты объяснишь, что передал Говичу всё это золото? — спросил Доминик.

— Как… откуда вам всё это известно?! — пробормотал Данте в растерянной ярости, по мере того как перечень его прегрешений нарастал.

— Вы освобождены от своих обязанностей, кардинал Данте, — заключил Петрини. — Его Святейшество просил меня принять пост Государственного секретаря Ватикана незамедлительно. Вас переведут архиепископом в Буэнос-Айрес. Прощайте, Ваше Высокопреосвященство.

Петрини и Доминик вышли из кабинета.

Гневно вдавив сигарету в янтарную пепельницу, Данте закурил новую и поднялся, расхаживая по комнате и обдумывая новое положение. Он много трудился, чтобы добраться туда, где находился, — и тихо уходить не собирался.

Или всё-таки уйти?

Пожалуй, наигранно-смиренное принятие наказания вполне могло сослужить его целям. Он сохранил бы крепкое и преданное окружение, выстроенное здесь, в Ватикане, — пусть и неприметное все эти годы. А в Аргентине у него имелись и влияние, и полезные связи: динамичный католический форпост, набирающий силу день ото дня, к тому же — родина крупнейшей общины немецких эмигрантов времён Второй мировой, изгнанных с родины, многие — с усташскими связями. За последние два десятилетия Пе́тров Гович ввёл его в эту глубоко укоренённую общину; их политические узы могли бы оказаться полезными — не говоря уже о финансовых ресурсах, о которых он знал немало.

У Пе́трова Говича ведь был сын — глава усташской ячейки в Буэнос-Айресе, не так ли? — размышлял Данте. Кажется, его звали Иван…

---

 

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

 

Перевод в Буэнос-Айрес — в церковной иерархии подобный перевод из Ватикана, где сосредоточена реальная власть, на епархиальную кафедру, пусть даже крупную, является фактическим понижением. История Католической церкви знает немало случаев, когда именно таким образом неугодных иерархов удаляли из Рима, сохраняя формальное достоинство их сана. Буэнос-Айрес — крупнейшая испаноязычная католическая архиепархия мира; с 1998 по 2013 год её возглавлял кардинал Хорхе Марио Бергольо, ныне папа Франциск. После Второй мировой войны в Аргентину бежало значительное число нацистских преступников и их союзников, в том числе деятелей хорватского усташского движения, воспользовавшихся так называемыми «крысиными тропами» — маршрутами тайного вывоза военных преступников из Европы, в организации которых, по имеющимся данным, принимали участие отдельные структуры Католической церкви.

Анамнезис — часть Евхаристической молитвы в католической литургии, воспоминание о Страстях, Воскресении и Вознесении Христа.

Акт сокрушения (Actus contritionis) — католическая покаянная молитва, выражающая раскаяние в грехах; читается, в частности, после исповеди.

Казула — верхнее богослужебное облачение католического священника при служении мессы; в день обычной службы цвет меняется по литургическому календарю, золотой — для торжеств.

Апсида — полукруглый выступ алтарной части храма, перекрытый полукуполом.

Облатка (гостия) — пресный хлеб, освящаемый на католической мессе для причастия.

Епитимья — церковное послушание, налагаемое духовником на исповедующегося.

Государственный секретарь Ватикана — глава Государственного секретариата Святого Престола, фактически второе лицо в курии после Папы.

Святой Отец / Его Святейшество — традиционные именования Папы Римского.

Наместник Христа на земле (Vicarius Christi) — один из официальных титулов Папы.

 

 

 

 

Отправить