Наши Дни. Ватикан

 

Утром Доминик пропустил пробежку. Сколь бы вынужденными ни были его действия минувшей ночью, он убил человека — и сам по себе этот страшный поступок тяжко давил на совесть. Он позвонил кардиналу Петрини и спросил, можно ли заглянуть; в апартаментах кардинала во всех подробностях рассказал о ночных событиях.

Петрини был потрясён — не только тем, что удалось вернуть целое состояние в нацистском золоте, но и тем тяжким обстоятельством, что в ходе всего этого была отнята человеческая жизнь, какими бы ни были оправдания. Напряжение на лице подопечного выдавало его слишком явно, и кардинал предложил исповедать молодого человека, чтобы облегчить ношу.

С известным облегчением Доминик приступил к таинству — и расплакался, дойдя до того момента, когда говорил об убийстве Говича. Никогда в жизни он не думал, что ему придётся каяться в подобном.

— Михаэль, — мягко произнёс Петрини, — это не было злодеянием с твоей стороны. Не было умысла; ты лишь оборонялся, защищая себя и своих друзей. Это был мужественный и самоотверженный поступок, и Господь увидит его таким, каков он есть. По милости Его ты прощен.

Уронив голову в ладони, Доминик глубоко вдохнул и пришёл в себя.

— Благодарю вас, Ваше Высокопреосвященство. Спасибо вам огромное.

Когда Петрини наложил епитимью, Доминик прочёл Акт сокрушения, а затем ощутил острую потребность отслужить мессу — чтобы хоть как-то отдалиться от обступившей его тьмы.

Он договорился, что в полдень будет служить в церкви Санта-Мария-делла-Пьета — одной из девяти церквей и капелл на территории Ватикана, той самой, где ему всегда было особенно покойно: скромный алтарь обнимала камерная апсида, напоминавшая ту, что он застал в детстве, прислуживая в храме у себя в Квинсе. Сам ритуал мессы — торжественное распевное моление, тихое достоинство службы, дурманящий аромат ладана — давал ему утешение, какого он не находил больше нигде.

Совершив процессию и подготовив алтарь, отец Доминик начал литургию. Перейдя за середину службы, распевно произнёс несколько частей Евхаристической молитвы. И только ближе к концу, читая анамнезис, запнулся.

— Сего ради, Господи, мы, рабы Твои, как и святой народ Твой, поминая блаженное Страдание Самого Христа, Сына Твоего, Господа нашего, а также Воскресение Его из мёртвых и славное Вознесение Его на небеса…

Доминик опустил взгляд на свою золотую казулу — символ царской багряницы, наброшенной на Иисуса, когда римские воины глумились над Ним и возложили на голову Его терновый венец, — вспомнив бичевание и распятие. Он просто стоял, внезапно умолкнув. Двое служек и прихожане подняли глаза, гадая, не случилось ли чего.

Его захлестнуло чувство. В глазах защипало. По щекам потекли слёзы. Зная теперь то, что знал, он слышал лишь пустоту в святых словах. Снова он чувствовал себя самозванцем. Всё пережитое за последние недели прокручивалось у него в голове, пока он стоял один у алтаря.

Он поднял взгляд, оглядел собравшихся. Глаза каждого были устремлены на него — в ожидании заключительных молитв перед обрядом причастия. Собрав все силы, какие в нём оставались, Доминик глубоко вдохнул и довёл ритуал до конца. По капелле прошёл шелест облегчённых вздохов.

К началу причастия духовное равновесие вернулось. Прихожане один за другим подходили и преклоняли колени; Доминик вглядывался в лицо каждого. Полагая священную облатку на язык, он вспоминал, какой духовный бальзам несёт этот обряд, и понимал: в учении Иисуса Христа есть истина куда более высокая, и устранение одной из тайн христианства — Воскрешения — подорвёт эти истины, разрушив дух тех, кому Бог нужен по стольким причинам. Именно тогда он понял, что́ должно быть сделано.

 

Доминик вернулся к себе и позвонил Хане. Она ответила после первого же гудка.

— Как ты, Михаэль? — спросила она с тревогой. — Расскажи всё.

— Неудивительно, что почти не спал, — признался он. — В медпункте подлатали, дали обезболивающее. Я сказал, что упал на одну из стальных полок в Архивах, — расспрашивать не стали. Остаток ночи проворочался. И, понимая, что Гович получил по заслугам, я всё равно хотел бы, чтобы вершить такое правосудие пришлось не мне. Не могу отделаться от этого.

— Подумай, что могло случиться, если бы не ты. Ты действовал по инстинкту, делал то, что нужно было сделать. Я навсегда буду благодарна тебе и остальным за то, что вы меня спасли. Это было очень храбро. — Она помолчала. — И я думаю, ты знаешь: и Карл, и я очень тебя любим — каждый по-своему. — Она добавила это с нажимом. — Он рассказал мне о своих чувствах к тебе и о том, как бережно ты принял его признание.

— Мне повезло, что вы оба у меня есть, — ответил Доминик. И, замявшись, продолжил: — И я скажу тебе то же, что сказал ему: будь всё иначе… ну, — он запнулся, — всё… могло бы быть иначе… надеюсь, ты понимаешь.

Хана тихо рассмеялась.

— Понимаю, Михаэль. Слишком хорошо понимаю.

 

Часом позже Доминик вновь сидел в апартаментах кардинала Петрини. Работы хватало.

— Это всего лишь моё предположение, — начал он, — но я почти уверен, что Данте всё это время работал заодно с Говичем — велел следить за нами с Ханой во Франции, перехватывал нашу почту, возможно, прослушивал разговоры… Как агент Интерпола Гович имел доступ ко всем этим возможностям. У него были копии письма Соньера, отчёта Моретти и манускрипта Магдалины — всё это я отправлял по почте Хане и Саймону, — так что можно полагать, до Данте всё это уже дошло.

И можно предположить, — продолжал Доминик, — что Гович решил шантажировать Данте угрозой раскрыть документ Магдалины. Вот так он и оказался в том бронированном фургоне с миллионами долларов в нацистском золоте.

Петрини следил за его логикой и соглашался с оценкой.

— Не думаю, что нам стоит открывать Данте события прошлой ночи, — сказал кардинал. — Чем меньше он знает, тем лучше. Меньше всего нам нужно, чтобы он держал тебя на крючке убийства человека, — а это вполне в его дьявольской натуре. К тому же, раз Говича больше нет, ему останется заключить, что золото ушло вместе с ним.

Что до самого золота, — задумчиво добавил Петрини, — это дело для «команды Гюго». Мы переправим слитки туда, откуда их можно будет надлежащим образом вернуть выжившим жертвам Холокоста и их семьям. И сделаем это анонимно, оговорив, чтобы никаких СМИ. Иначе нельзя.

— Теперь, — серьёзно произнёс Доминик, — главное во всём этом — манускрипт Магдалины.

Он полез в рюкзак и достал папку с оригиналом папируса. Передал её Петрини. Слезящиеся глаза кардинала засияли благоговением, когда тот принял в руки один из самых возвышенных и в то же время взрывоопасных документов в истории.

— У меня правда смешанные чувства на этот счёт, Рико, — сказал Доминик. — Последствия слишком огромны, чтобы их вообразить. Сам документ — глубочайшая историческая истина, открытие, какого ещё не бывало, о котором мир заслуживает узнать. С другой стороны, его обнародование может развязать поистине разрушительный хаос среди верующих. Никто не останется в стороне.

— Михаэль, в последние дни я и сам много молился и размышлял об этом. По совести я не могу взять на себя ответственность за распад Святой Матери Церкви — да и других религиозных институтов — даже ради того, чтобы истина не была сокрыта. Мне больно об этом говорить. Но решение это принимаю не я. Окончательное слово должен сказать Святой Отец, возможно, посовещавшись с советниками. В конечном счёте бремя ляжет на него, и только на него, как на наместника Христа на земле.

А пока, — заключил кардинал, — нам предстоит в скором времени нанести визит кардиналу Данте. С него многое спрошено.

 

 

Отправить