Наши дни. Париж
Хана Синклер сидела в кресле эпохи Людовика XIV — с подушками пудрово-голубого и золотого тонов, у роскошно обитой стены, напротив украшенного камина: без дров, по-летнему, но с пышной цветочной композицией. С репортёрской ловкостью она обвела глазами комнату, охватив классический ампир салона со всеми символическими данями эпохе Наполеона. Рои золотых пчёл — знаки изобилия — лепились высоко по четырём углам зала. Лавровые венки и крылатые Победы, эмблемы триумфа, встречали взгляд на каждом шагу. Перед ней стоял мраморный стол с опорами в виде крылатых львов — символов силы и отваги. Тишину нарушало лишь монотонное тиканье часов эпохи Людовика XVI на полке огромного камина: скромный декор более поздней поры любопытно контрастировал со всем остальным убранством.
Аудиенцию в парижском Елисейском дворце назначили на десять, но прошло уже двадцать минут. Хана достала из сумочки пудреницу, проверила макияж, коротко вздохнула и убрала её обратно. Ждать она не любила.
Из портфеля она извлекла копии нескольких фотографий времён Второй мировой, добытых в открытых архивах Национальной библиотеки Франции — Bibliothèque nationale de France. До сих пор саднило от вежливого, но твёрдого отказа, полученного на этой неделе, когда она потребовала допуска в Отдел особых документов — закрытый этаж с материалами повышенной чувствительности, доступными, как правило, лишь уполномоченным государственным чиновникам. Французы одержимы сохранением своей истории, и Хана не сомневалась: нужные ей бумаги где-то в фондах Bibliothèque непременно есть. Пообещав себе вернуться к этому позже, она перевела взгляд на выцветшие чёрно-белые снимки.
В целом отпечатки — зернистые и слегка размытые — изображали группы мужчин в разных обстоятельствах; снимали их, надо полагать, хорошо замаскированные агенты скрытыми камерами. Эти кадры рассекретили: значит, признали не несущими сколько-нибудь серьёзной угрозы национальной безопасности — отсюда и их соседство с прочими открытыми документами.
Хана искала одного человека, и отсутствие его имени в каких бы то ни было письменных источниках уже несколько недель ставило её в тупик. В распоряжении был лишь его военный псевдоним — «Ахилл» — и тот факт, что он командовал группой в Maquis, теневой ветви французского Сопротивления. Эту увлекательную деталь она вычитала в короткой личной записке, найденной в одной из книг открытого фонда: лист был сложен пополам по длине и затиснут у самого корешка. При рассекречивании его, несомненно, проглядели; впрочем, для случайного читателя такая находка вряд ли что-нибудь значила.
Хана потянулась за блокнотом. Едва она принялась перебирать записи, в комнату вошёл помощник.
— Его превосходительство примет вас, мадемуазель. Прошу учесть: на интервью отведено тридцать минут.
Хана собрала бумаги и снимки, спрятала в сумку, разгладила складки тёмно-синего костюма, поднялась и двинулась за помощником в просторный мраморный зал — к кабинету президента Франции.
В свои двадцать девять она была довольно высокой, с изящной манерой держаться, не раз помогавшей ей как журналистке-расследователю «Монд». Каштановые волосы до плеч плавно загибались внутрь, обрамляя гладкое загорелое лицо. Спокойная уверенность во всём облике выдавала годы пансионов и привилегированных школ, а подтянутой ладной фигурой она была обязана благополучному швейцарскому происхождению.
В конце коридора помощник распахнул двустворчатые исполинские двери в президентские покои. Хана шагнула в небольшую переднюю, за которой открылся парадный кабинет. Свет лился из высоких — от пола до потолка — окон, занимавших бо́льшую часть двух стен. Помощник провёл её внутрь, обернулся и беззвучно прикрыл за собой створки.
Силуэтом на фоне яркого центрального окна Пьер Валуа что-то писал за массивным столом тёмной вишни. Он поднял глаза, едва Хана вошла, надел колпачок на перьевую ручку и встал её приветствовать, на ходу одёрнув манжеты безупречного пиджака от Givenchy.
— Mon petit Хана, — нежно произнёс он, и широкая улыбка встретила её в распахнутых объятиях.
— Bonjour, ваше превосходительство, — тепло отозвалась Хана, обнимая его в ответ. — Выглядите превосходно, вопреки всем слухам.
— Не обращайте внимания на прессу, — погрозил пальцем Валуа и подмигнул, ведя её к уютной банкетке у окна. — Им проще похоронить меня, чем дожить со мной до следующего срока. Но вы! Слава богу, вы — на стороне правды и чести.
Хана опустилась на банкетку, Валуа сел напротив, в золочёное стёганое кресло.
— Не уверена, что репортёру стоит вставать на чью-либо сторону, ваше превосходительство, — с напускным укором ответила Хана. — Но я везу вам весть от одного из ваших верных сторонников: grand-père передаёт самые тёплые приветы и надеется в скором времени отужинать с вами. Он, знаете ли, в Париже.
— Арман? В Париже? Тогда он просто обязан меня навестить. Сколько мы не виделись… да, кажется, без малого год, — задумчиво проговорил Валуа, глядя в окно. — Он, впрочем, безбожно много времени проводит в Цюрихе. Удивительно, как бедняга вообще находит там приличный обед, — а ведь весь Париж распахнул бы двери барону.
Оба рассмеялись: с тёмных дней Второй мировой между ними тянулась лёгкая нескончаемая полемика — чья кухня лучше.
— Ваше превосходительство, мне сказали, что у меня всего несколько минут — так что ненадолго вам придётся побыть президентом Французской Республики, а не моим крёстным, — полушутя сказала Хана.
— Несколько минут? Какая чушь — задерживайтесь сколько угодно, моя дорогая. Хотя, разумеется, ради официальных дел «Монд» придётся отложить родственные нежности… — Он покачал головой из стороны в сторону, изображая снисходительную покорность. — Чаю?
Валуа потянулся к чайному прибору на боковом столике — его обновляли в течение дня для посетителей — и налил дымящийся lapsang souchong в две фарфоровые чашки с золотым ободком и лавровой эмблемой Французской Республики. Он любил утешительный дымный дух фуцзяньских вяленых листьев, считая, что тот настраивает гостей на нужный лад.
— Oui, merci. — Принимая чашку, Хана из любимой крестницы преобразилась в серьёзную журналистку. — Как вы знаете, ваше превосходительство, тема еврейского золота, награбленного нацистами, в последнее время оказалась под пристальным и довольно жёстким взглядом мировой прессы, особенно европейской, — начала она, потянувшись за блокнотом. — Следователи — и здесь, и в Америке — перебирают недавно рассекреченные военные документы, и всплывают довольно убедительные свидетельства того, насколько Франция была причастна к этому в годы войны.
Хана сделала паузу, отпив глоток чая и вдыхая его древесный аромат, — пока внутренне старалась удержать ту уверенную непринуждённость, которой на самом деле не ощущала. Тема щекотливая — не только для французов в целом, но и лично для этого человека. Понимала она и другое: благодаря особому положению она, по всей видимости, единственная журналистка, способная подойти к президенту Франции так близко — и первой обсудить вопрос всерьёз. Это вполне могла быть та самая история, которая закрепит за ней репутацию бескомпромиссного репортёра — и принесёт долгожданную независимость от влияния деда. Фарфоровая чашка нервно звякнула о блюдце, когда Хана наклонилась поставить её на стол.
— Так и есть, — признал Валуа.
Он был более чем осведомлён об этих всплывающих откровениях. Знал и то, что вопрос лишь во времени — когда пресса возьмётся за дело всерьёз. Значит, его версия событий должна прозвучать первой — с честью и достоинством, подобающими его должности, разумеется, — независимо от её достоверности.
То, что именно Хана получит интервью первой, отнюдь не случайность. «Монд» имела стратегическое значение для упреждающей подачи подобных деликатных государственных тем, когда те становились достоянием публики. Сделаны были и негласные звонки, и тщательно подготовленный инструктаж от редакторов — без малейшего намёка на сговор. То, что в «Монд» не знали о её близком родстве с президентом, придавало комбинации особое изящество. Иначе задача оказалась бы куда сложнее, — прикинул он.
— Разумеется, — задумчиво продолжил Валуа, бредя по тропкам собственного прошлого. — Вы должны помнить: то были тяжёлые времена для многих стран, и прежде всего — для Франции. Хотя большинство считало Гитлера безумцем, а нацистскую партию — омерзительной формой власти, её запугивающая сила была колоссальной. Что до Франции… что ж, несмотря на этих вишистских мерзавцев, мы делали то, что нужно было делать.
— И я говорю это не в порядке оправдания, моя дорогая, отнюдь, — продолжал он. — Но шаги, на которые шла каждая страна перед лицом неминуемого вторжения, следует рассматривать в их собственном контексте.
Валуа смотрел Хане прямо в глаза; его лицо, изрезанное глубокими морщинами, было воплощением суровой властной собранности — он вспоминал мрачную историю, о которой знал слишком многое.
Хана встретила взгляд президента с молчаливым пониманием. Уступка многолетней политической целесообразности: мало кто знал, что Валуа и дед Ханы, барон Арман де Сен-Клер, плечом к плечу прошли Вторую мировую. Оба — из аристократических европейских семей, оба могли бы устроиться в относительном уюте и безопасности какого-нибудь штабного кабинета. Вместо этого они негласно соединили свои состояния и влияние, чтобы поддерживать Maquis, которые — помимо прочих благородных дел — тайно переправляли имущество и детей французских евреев из Франции в Швейцарию.
В начале XVIII века предки Ханы основали один из крупнейших швейцарских банков — Banque Suisse de Saint-Clair — и с тех пор держали его под полным контролем. Возникновение банка совпало с появлением в стране первых законов о банковской тайне. Geheimsphäre, «сфера тайны», стояла среди краеугольных принципов швейцарской демократии.
Распространение такой привилегии на банки этой небольшой и якобы нейтральной страны отвечало нуждам европейских богачей: им требовалось скрытое, надёжное пристанище для активов, оказавшихся, по мнению владельцев, в опасной близости от очередного политического режима, — от гугенотов, спасавшихся от гонений католических королей, до имущества французской династии Бурбонов, укрытого сразу после Революции.
Однако лишь в 1934 году швейцарский парламент принял те жёсткие законы, что действуют по сей день: они возлагают на банкиров личную ответственность за полную тайну всех операций, невзирая на требования других государств. Узаконенное убежище стало необычайно притягательным для евреев — иначе их активам грозила бы серьёзная опасность по мере того, как замыслы Гитлера прояснялись, а немецкая военная машина набирала ход.
Банковская хватка молодого барона де Сен-Клера, подкреплённая немалым влиянием семьи, обеспечила ему достойное место в финансовой элите тогдашней Европы. Невзирая на бесчисленные риски, он сознательно пускал в ход и это влияние, и свой банк — чтобы тихо принимать под крыло целую реку еврейского золота и валюты, текущую в Швейцарию.
Под видом беженцев агенты Maquis пересекали швейцарскую границу с сумками, набитыми пожитками евреев, которым было запрещено покидать Францию и Бельгию. Их сопровождали еврейские дети, выдаваемые за своих, — те, кого иначе почти неминуемо ждали бы концлагеря, как и их родителей. По правилам Женевской конвенции Международный комитет Красного Креста проводил гуманитарную политику убежища для детей, и тем самым Maquis удавалось спасать обречённых и обеспечивать им будущее — если не родной кровью, то хотя бы частью семейного имущества.
Хана слегка выпрямила спину, опустила подбородок и подобралась на банкетке, остро сознавая соучастие собственной семьи в этой истории. Затем провела рукой по подолу юбки и закинула ногу на ногу.
— Разумеется, ваше превосходительство, — произнесла она, тонко чувствуя момент. — Как вы и говорите, у этой истории много сторон. Но мне кажется, у нас сейчас есть возможность — вместе — расставить всё по своим местам, прежде чем возьмут верх беспочвенные домыслы.
Валуа молча возблагодарил собственное чутьё. Похоже, и Хана была кровно заинтересована в том, чтобы история прозвучала первой именно из её уст. Чуть ослабив бдительность, он откинулся в кресле.
— Меня особенно интересуют свидетельства полевых агентов Maquis того времени, — продолжала Хана, — и прежде всего тех, кто был причастен к переправке еврейского капитала и прочих активов через границу в Швейцарию.
Она потянулась к портфелю и достала старые фотографии, которые рассматривала раньше.
— Эти снимки я нашла в открытых архивах Bibliothèque здесь, в Париже. Это, разумеется, копии, и качество, как видите, оставляет желать лучшего: вероятно, делали тайком, на разных пограничных постах. — Хана протянула пачку Валуа, и тот углубился в изучение. — Раз вы с дедом были так тесно связаны с деятельностью Maquis, ваше превосходительство, мне любопытно: не узнаёте ли вы кого-нибудь? Личность одного из них особенно от меня ускользает. Командир группы под кодовым именем «Ахилл». Вы знали его? Видите ли его на этих снимках?
Пока она говорила, Валуа перелистывал фотографии; взгляд скользил по сепии лиц и приметам ушедшей эпохи. Он провёл рукой по шее, разминая складки кожи, давно ставшие дряблыми.
На одном снимке он задержался — мельком, едва уловимо. Лицо, которое он знал. Лицо ни с кем не спутать: сросшаяся массивная бровь нависала над тёмными, глубоко посаженными глазами; ястребиный нос с двумя выпуклыми хрящевыми буграми у самого кончика. То, что снимок попался ему именно в тот миг, когда Хана произнесла кодовое имя, могло быть только совпадением — он понимал это, — и всё же его встряхнуло.
Не играет ли она со мной? — мелькнуло у Валуа, и он вопросительно поднял на неё глаза, перекладывая нужный снимок под остальные.
— И зачем же вам этот «Ахилл», моя дорогая? — задумчиво спросил Валуа.
Перемену в нём Хана уловила мгновенно. И тут же отметила про себя, на каком именно снимке он задержался, прежде чем тот затерялся среди прочих.
— Я… я и сама толком не знаю, — это, в общем, правда, — подумала она, подбирая слова. — Его кодовое имя, по сути, попало ко мне случайно. Но есть подозрение, что его роль во всей этой истории намеренно скрыта. Я хочу понять — почему. И выяснить, жив ли он ещё.
Президент потянулся за чашкой чая, незаметно нажав по пути кнопку, спрятанную под кромкой стола.
— Что ж, боюсь, в этом вопросе я мало чем смогу вам помочь. Ни одно из этих лиц мне не знакомо. — Валуа отмахнулся от снимков. И, смягчая тон, добавил: — Я уже стар, Хана, а это было очень давно. Память не та, что прежде. Но, может быть, чем-то другим я могу быть вам полезен?
В этот самый миг плотное облако наплыло на солнце, и комнату затопила холодная гризайль. Зябкость охватила Хане лодыжки, стремительно поднялась по позвоночнику и осела у основания шеи; крошечные волоски на мгновение встали дыбом, и по всему телу прокатилась обратная волна дрожи — всё за какую-то долю секунды. Сила мгновения её поразила.
— Ещё чаю, моя дорогая? — предложил президент. — Вы как будто продрогли.
Овладев собой, Хана поняла: жест вежлив, но не вполне искренен. Впрочем, отвечать не пришлось: в комнату вошёл помощник, широким движением распахнув обе створки дверей.
— M’excusez, Monsieur le Président, — учтиво, но твёрдо доложил он. — Прибыла итальянская делегация.
— Oui, Стефан. Un autre moment, s’il vous plaît. — Валуа посмотрел Хане прямо в глаза, улыбнулся и слегка пожал плечами, склонив голову набок.
Помощник скрылся в передней, оставив высокие двери открытыми.
Озадаченная резким и преждевременным концом встречи, Хана собрала фотографии, убрала их в портфель и послушно поднялась — президент тоже встал, мельком взглянув на часы.
— Прошу прощения, моя дорогая. Государственные дела не знают передышки — даже в присутствии моей прекрасной крестницы. — Валуа наклонился, поцеловал её в обе щеки и проводил к двери. — Если я смогу быть вам ещё чем-то полезен — непременно дайте знать, non?
— Да, есть ещё одна просьба, parrain, — добавила Хана будто бы между прочим, привычно по-французски называя крёстного. — Не могли бы вы устроить мне доступ в Отдел особых документов в Bibliothèque? Тамошнее начальство держится крайне неуступчиво. В конце концов, я ведь работаю во благо Франции — и мне хотелось бы думать, что и вы так считаете.
Валуа взглянул на неё, и в этом взгляде проступила трещина в дипломатическом фасаде, ставшем за годы привычным; на мгновение перед ней стоял старик, проживший все свои без малого девяносто.
— Хана, ваши намерения, разумеется, безупречны, — сказал он. — Разрешение у вас будет. Прошу лишь об одном: будьте особенно осторожны, тревожа призраков прошлого. Пусть вас ведёт остережение Вольтера: «История должна быть написана как философия». Ищите в прошлых ошибках уроки, mon cher. Au revoir. — Президент развернулся и пошёл к столу.
— Au revoir, ваше превосходительство, — отозвалась Хана тише, чем хотелось бы.
Помощник вновь возник в дверях, протянув руку — указать ей выход.
За стенами дворца суета на Елисейских Полях резко контрастировала со странной встречей, с которой её, по сути, только что выставили. Что я такого сказала или сделала? Всё так быстро.
Завтра в самолёте до Рима она непременно расскажет об этом деду.
Пьер Валуа сидел за столом — теперь один, за закрытыми дверями. Устало снял трубку, набрал восемь цифр. Ответили после второго гудка.
— Oui? — произнёс мужской голос.
— Похоже, у нас проблема, Арман.
ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ
Maquis (фр. «маки́») — французское партизанское движение Сопротивления времён Второй мировой войны; название восходит к корсиканскому maquis — густому кустарнику, где укрывались беглецы.
Banque Suisse de Saint-Clair (фр.) — «Швейцарский банк Сен-Клера»; вымышленное название частного банка.
Bibliothèque (фр.) — «библиотека»; в контексте — Bibliothèque nationale de France, Национальная библиотека Франции в Париже.
Geheimsphäre (нем.) — «сфера тайны», «приватная сфера»; юридическое понятие швейцарского права, лежащее в основе банковской тайны.
Гризайль — живопись в оттенках одного, как правило серого, цвета; здесь: метафора холодного, обесцвеченного освещения.
Гугеноты — французские протестанты-кальвинисты XVI–XVIII вв., подвергавшиеся преследованиям со стороны католических королей; массово эмигрировали, в том числе в Швейцарию.
Бурбоны — королевская династия Франции (1589–1792, 1814–1830); здесь — в контексте укрытия имущества после революции 1789 г.
«Ваше превосходительство» — традиционное обращение к главе государства во французском дипломатическом этикете.
M’excusez, Monsieur le Président (фр.) — «Прошу прощения, господин президент».
Un autre moment, s’il vous plaît (фр.) — «Ещё минуту, пожалуйста».
Parrain (фр.) — «крёстный отец»; здесь: фамильярно-нежное обращение к крёстному.
Mon cher (фр.) — «мой дорогой»; форма мужского рода сохранена как в оригинале — по-видимому, намеренная архаизация речи Валуа.
Au revoir (фр.) — «до свидания».
Oui (фр.) — «да».
«История должна быть написана как философия» — парафраз Вольтера, восходящий к его историографическим работам («Эссе о нравах», 1756): историк должен извлекать из событий философский урок, а не просто перечислять факты.
Елисейские Поля (Champs-Élysées) — центральный проспект Парижа, тянущийся от площади Согласия до Триумфальной арки.
