Наши дни

 

В сопровождении зыбких янтарных лужиц света, прокладывавших ему путь, Доминик направился к секции Miscellanea — искать Мендосу. Дорога от лаборатории оцифровки через Галерею заняла добрых десять минут. По пути он не мог надивиться обилию упакованных материалов на полках — низких и высоких, тянущихся на многие километры.

Ещё вскоре после приезда — во время первой экскурсии по Тайному архиву, когда монах обмолвился, что в каталог занесена лишь жалкая доля собрания, — Доминик спросил, почему до сих пор не нашли способа лучше упорядочить эту огромную массу документов.

Ответ Мендосы выявил отрезвляющую статистику. Особая зона Архива, известная как Miscellanea, занимала пятнадцать огромных armadi — тополевых шкафов; каждый нёс на себе герб рода Боргезе и хранил тысячи документов, веками не каталогизированных и даже не просмотренных. И при этом считалась самым интригующим из всех ватиканских собраний.

Среди немногих описанных сокровищ значились такие бесценные реликвии, как подробные материалы суда над Галилеем по обвинению в ереси — процесса инквизиции 1633 года, — и тщетная петиция семидесяти пяти английских лордов, просивших папу аннулировать брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской. Эта же секция вмещала обширные материалы по разным периодам религиозной и политической истории, включая внушительные подборки по Жану Кальвину и Мартину Лютеру, документирующие становление их протестантских богословий после разрыва с Католической церковью.

Дразнящие фрагменты процессов о колдовстве, сводки о неописуемых жестокостях эпохи инквизиций, тайные письма пап к возлюбленным, многие — зашифрованные: всё это и многое другое было упрятано в Miscellanea и лишь отчасти разобрано за прошедшие века.

В штате Архива числилось всего около восемнадцати scrittori и помощников на полной ставке. Чтобы описать один пакет материалов — а в каждом из пятнадцати огромных шкафов Miscellanea их в среднем по десять тысяч, — двум специалистам потребовалась бы целая неделя кропотливой работы. Стало быть, чтобы внести в опись содержимое десяти тысяч пакетов одного-единственного шкафа, ушло бы без малого двести лет.

У Доминика голова шла кругом не только от этой арифметики, но и от пьянящих, почти безграничных возможностей, ждавших его впереди. Что таилось в недрах, готовое к его раскопкам, — оставалось гадать; но это была минута, какой он не знал прежде в своей жизни, и воображение взмывало от одной такой перспективы.

Мендосы между стеллажами нигде не было — зато у дальней стены обнаружилась распахнутая тяжёлая деревянная дверь. Заглянув внутрь, Доминик увидел небольшую квадратную комнату, укреплённую толстыми бетонными стенами и запиравшуюся массивной резной дверью, изнутри подбитой стальным листом. Глаза его расширились от изумления: вот она, загадочная Riserva — закрытая часть Архива, где хранятся самые чувствительные документы Ватикана.

У Мендосы как у префекта имелся один из двух ключей от хранилища; правило гласило: никто не вправе находиться в этой комнате без префекта.

— Каль? — негромко позвал Доминик. — Ты здесь?

— Мигель! — задыхаясь, выкрикнул Мендоса. — Скорее сюда!

В комнате дородный монах, привстав на цыпочки на низком табурете, тянулся за огромным томом, стоявшим на верхней полке в глубине одного из тополевых шкафов.

— Madre mia! — пропыхтел тот. — Ты как раз вовремя, Мигель! Будь добр, избавь меня от этой беспощадной ноши.

Обычно розовое лицо Мендосы налилось багрово-лиловым; на висках вздулись жилы, на лбу проступили крупные капли пота.

Доминик в два прыжка пересёк комнату, подхватил том и плечом подпёр Мендосу, прижав грузного монаха к шкафу.

— Осторожнее, Каль! — процедил он. — Не мог меня дождаться? Сломал бы себе шею, а хуже того — попортил эту старую книгу.

— Очень смешно, — просипел Мендоса, утирая лоб кружевным платком, выуженным из кармана.

С трудом он сошёл с табурета, и колени глухо запротестовали, когда сандалии нащупали пол. Протянув руку, он ухватился за плечо Доминика, чтобы устоять.

— Полагаю, я должен поблагодарить тебя по обоим пунктам сразу. Этот armadio я давно собирался разобрать, но нетерпение взяло верх.

Мендоса дышал тяжело и слегка покачивался. Не выпуская тома, Доминик поставил его на нижнюю полку шкафа.

— Каль, тебе бы лучше присесть на несколько минут.

Доминик окинул взглядом скудно обставленное хранилище в поисках места, куда усадить монаха. Из мебели — только шаткий деревянный стул и читальный столик; стул и его-то собственный вес едва ли выдержал бы.

— Пожалуй, ты прав, — слабо отозвался Мендоса; лицо его уже отливало пеплом. — Меня немного мутит, Мигель. Лучше я пойду к себе и прилягу.

С этими словами Мендоса навалился на стол; ножки заскрежетали по полу.

Доминик кинулся подхватить его, обнял монаха за плечи и, с некоторым трудом удерживая, медленно повёл через Галерею к лифту. Жилище Мендосы располагалось сразу за вестибюлем здания Архива. Внутри Доминик помог монаху лечь и принёс бутылку минеральной воды.

Мендоса принял её и жадно отпил. И тут глаза его расширились — он едва не поперхнулся.

— ¡Dios mío! — выдохнул он. — Мигель, я оставил Riserva незапертой! Данте мне голову снимет, если найдёт её открытой.

Мендоса попытался встать: страх перед Данте вытолкнул его вверх.

— Тише, Каль. — Доминик мягко удержал монаха за плечо. — Я спущусь и сам её запру.

Желудок у Мендосы свело от страха; он сдался. Монах завёл руку за голову и нащупал чёрный кожаный шнурок на шее. На шнурке висел тяжёлый латунный ключ Medeco — из тех, что требуют особых кодов для изготовления дубликата. Сняв шнурок с шеи, монах протянул его Доминику.

— Иди, запри. Постарайся, чтобы тебя никто не заметил, и, прошу, верни ключ, когда закончишь.

Доминик принял ключ, аккуратно сложил шнурок и опустил всё в карман.

— Зря я взялся бегать, как в твои годы, — пробормотал монах. — Поспеши, Мигель.

Мендоса откинулся на кровать, веки его дрогнули и сомкнулись. Дыхание уже выровнялось, краска возвращалась на лицо. Звонить в ватиканскую амбулаторию Доминик не стал: пока приедет врач, пройдёт не один час.

 

Доминик спустился на лифте, прошёл сквозь необъятную Галерею и вернулся к открытой двери Riserva. Заглянул внутрь, убедился, что комнатка пуста, прикрыл дверь, запер её и сунул ключ в карман.

Он повернулся, чтобы уйти, — и медленно остановился. В тусклом свете и тишине огромной Галереи он взвешивал, чего стоит его искушение.

Это ощущение всякий раз начиналось в груди. То же внутреннее дрожание охватывало его в Папском институте, когда студентам выкладывали the good stuff — настоящее, самое ценное, для изучения и толкования. Неизъяснимый трепет: вот-вот начнутся новые раскопки — и, может быть, обнаружатся тайные маргиналии-шифры на арамейском или древнегреческом, пометки, которых до сих пор никто не замечал, — как однажды в аспирантуре, к изумлению профессоров.

Он едва смел вообразить сокровища, ждавшие его — одного — по ту сторону резной деревянной двери. Взгляд скользил по барельефам, выведенным рукой какого-то давно ушедшего мастера. За века дерево вокруг бронзовой ручки потемнело до черноты, и эта патина возраста лишь подкрепляла овладевший им соблазн.

Одного воображения мало.

С напускным безразличием Доминик прошёлся туда-сюда до концов соседних рядов, удостоверяясь, что рядом никого, — и порадовался, что камер слежения здесь нет. Потом обернулся и решительно встал лицом к двери Riserva — раздираемый противоречивым чувством вины.

Что ж, от понятия ада я отрёкся давным-давно, так что перспектива гореть там за такой пустяк меня едва ли остановит.

Он снова вставил ключ в замок, повернул, распахнул тяжёлую дверь, быстро шагнул внутрь, бесшумно прикрыл её за собой и запер. Сердце колотилось, мысли неслись наперегонки.

Теперь он рассмотрел комнату внимательнее. По сравнению с другими залами Архива она была совсем небольшой — квадратных метров пятьдесят пять, не больше. Стены, пол и потолок — из ячеистого бетона. С потолка свисали два маломощных светильника. Решётка вентиляции на одной из стен мягко, но ровно подавала кондиционированный воздух. Датчик у выключателя показывал относительную влажность 35 % — идеальные условия для строгого архивного хранения.

Доминик достал из armadio том, с которым ранее намучился Мендоса, и переложил его на хрупкий стол красного дерева у стены. Стол застонал под лишней тяжестью. Книга оказалась на удивление увесистой — фунтов двадцать, не меньше, прикинул он. Он подтянул скрипучий деревянный стул и сел.

Не отрывая взгляда от обложки, он извлёк из кармана сутаны две белые хлопчатые перчатки — такие носит с собой каждый архивист, работающий с драгоценными документами. Пальцы чуть дрожали, пока он натягивал их одну за другой. Осторожно расстегнув кожаную застёжку, он отвёл толстую пыльную крышку и мягко опустил её на стол.

К немалому изумлению, перед ним оказалась вовсе не книга, а прочный деревянный ящик, с крышкой украшенной тонким узором из гуттаперчи и оттого похожий на переплетённый том. Внутри лежали десятки разрозненных пергаменов разного размера и оттенка: одни — в маленьких пачках, перевитых цветной пенькой, другие — заботливо стянутые обтрепавшимися лентами, многие — скреплённые ломкими восковыми печатями.

— Так-так, что у нас тут? — прошептал Доминик себе под нос.

Он перебирал хрупкие листы один за другим, бегло вчитываясь в те, что мог понять — на латыни, французском или итальянском. Сухая бумага едва слышно потрескивала под пальцами. Мысли уносились к тому, какой была Церковь в минувшие столетия.

Большинство документов оказались индульгенциями — официальными прощениями наказания за грехи, выдававшимися в обмен на посты, бичевания, молитвы, а нередко — на деньги. Именно торговля индульгенциями и подтолкнула Мартина Лютера и других вождей Реформации отказаться сперва от этой практики, а в конце концов — и от Римской церкви вовсе.

Десятки реестров прошений — обращений всякого рода: о папских милостях, о державном заступничестве, и многие — от блистательных имён, известных истории: Петрарка, Ньютон, Боккаччо, Мария Стюарт… Подлинный «кто есть кто» легендарных просителей, искавших благодати и милости Викария Христова на земле.

Доминик так погрузился в просеивание истории, что забыл о времени. Рассеянно глянув на часы — подарок кардинала Петрини к рукоположению, — он поразился: с возвращения в Riserva минуло два часа. Пора уносить ноги. Оставалось надеяться, что Мендоса всё ещё спит.

Долгие часы неподвижного сидения дали о себе знать: едва встав, он ощутил, как немеет правая нога, и от ступни вверх побежали тысячи иголок. Пришлось упереться обеими ладонями в край деревянного стола, перенося на него почти весь вес. И тут одна из ножек подломилась — Доминик, старый кожаный ящик и всё его содержимое разлетелись по холодному бетонному полу.

Сев в полном ужасе, он растирал и встряхивал онемевшую ногу, пока чувствительность не вернулась. По-настоящему он страдал за рукописи, разбросанные вокруг: огорчение стало бы безмерным, повреди он хоть одну. Он принялся собирать рассыпанные сокровища, чтобы вернуть их в кожаный футляр.

Потянувшись за почти опустевшим ящиком, Доминик заметил: оставшееся внутри легло вкривь. В первую секунду он испугался, что один из пергаменов смялся или сложился. При ближайшем рассмотрении содержимое оказалось цело, но обнаружилось другое: у ящика было двойное дно, хитро подогнанное так, будто составляло одно целое с кожаными стенками, — и теперь оно сдвинулось.

С опасливым волнением Доминик осторожно опустошил футляр и приподнял фальшивое дно. Жёсткая кожаная вставка тихо скрипнула, отделяясь от истинного основания. Внутри лежала небольшая стопка пожелтевших листов, перехваченных лиловой атласной лентой; на её узле — ломкая красная восковая печать.

Доминик просто смотрел на пакет, будто от того исходило нечто мистическое, — как вдруг раздался безошибочный лязг металла о металл: в замок двери Riserva входил ключ.

В порыве паники Доминик схватил пакет и сунул его во внутренний нагрудный карман сутаны. Опустившись на колени, изобразил, будто прибирается. На миг его обожгло сознание нелепости происходящего — а потом в груди поднялось другое чувство, далеко не такое безобидное, и осталось там, когда он поднял глаза и встретил тлеющий взгляд кардинала Фабрицио Данте.

---

 

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

 

Archivum Secretum Vaticanum (лат.) — Тайный архив Ватикана, центральное хранилище документов Святого Престола; в 2019 г. официально переименован в Апостольский архив Ватикана (Archivum Apostolicum Vaticanum). Закрыт для широкой публики.

Род Боргезе — знатное итальянское семейство, давшее Церкви папу Павла V (XVII в.); их герб маркирует часть архивных собраний.

Петиция английских лордов — обращение 1530 г. к папе Клименту VII с просьбой признать недействительным брак Генриха VIII с Екатериной Арагонской; отказ папы стал одной из причин Английской Реформации.

Madre mia (ит. «Матерь моя») — эмоциональное восклицание; в устах Мендосы — бразильско-итальянская смесь.

¡Dios mío! (исп. «Боже мой!») — восклицание; характерная черта речи Мендосы-бразильца.

Medeco — американский производитель замков высокой секретности; ключи изготавливаются только по защищённым кодам.

Гуттаперча — твёрдый натуральный латекс; в XIX в. использовался для тиснёных декоративных вставок на переплётах и шкатулках.

Викарий Христов на земле — традиционный титул римского папы.

 

 

 

Отправить