Наши дни
На протяжении столетий L’Archivio Segreto Vaticano — Тайный архив Ватикана — пользовался, а иные сказали бы, страдал от тщательно оберегаемой безвестности. На деле же никакой особой тайны в Архиве нет.
Однако попасть к его легендарному собранию исторических документов и письменных сокровищ, что копились веками, мягко говоря, непросто. Письменное разрешение в конце концов даёт сам папа — и лишь примерно тысяче признанных учёных в год. Более того, журналистов и фотографов сюда, как правило, и вовсе не допускали: считалось, что огласка чувствительных находок может повлечь поспешные суждения, вырванные из исторического контекста.
В итоге остальной мир знает о Тайном архиве так мало, что соблазнительный флёр тайны и заговора надёжно заслонил его от широкой публики, а сотни лет вокруг него ходили самые причудливые слухи о его подлинной природе.
Ватиканская библиотека состоит в основном из отдельных произведений искусства, книг, рукописей и прочих сокровищ, охватывающих обширные области религии, искусствоведения и философии. Тайный архив устроен иначе: он хранит горы иллюминированных пергаменов и опечатанных манускриптов огромной исторической ценности. Подавляющее большинство их упаковано в опечатанные ящики, погребённые в подземных помещениях Архива, и в Новое время их ни разу не извлекали — не говоря уже о том, чтобы кто-то из прежних архивистов их описал.
За всё то время, что Церковь существует как бюрократическая система, — то есть последние полторы тысячи лет с лишним, — документы любого свойства и назначения копились в ошеломляющем количестве и расползались по Европе вслед за капризными ветрами войн и сопутствующих грабежей, что кроили переменчивые судьбы папства.
Папа Павел V Боргезе официально учредил Тайный архив в 1612 году как центральное хранилище знаний Церкви, и с тех пор он служит рабочим фондом Курии — административного органа, который ежедневно ведает церковными делами миллиарда душ по всему миру. Но Архив — не столько римско-католическое собрание прошлого, сколько живой портрет всего человеческого рода и самая полная на Земле летопись подлинных документов, обращённая едва ли не ко всякому богословскому, политическому, научному и художественному устремлению на протяжении веков.
Столь изысканное собрание плодило зависть многих европейских правителей. Римская история полна и церковных, и светских грабительских походов, в результате которых сокровища Церкви то исчезали, то прямо конфисковывались. Но самые разрушительные эпизоды связаны с Наполеоном Бонапартом и его погоней за европейским господством. Французские войска разграбили не одну Италию, но именно её вынужденная сдача бесценных церковных сокровищ обернулась самой страшной утратой для будущих хранителей истории.
В 1809 году, вскоре после захвата Папской области и ареста папы Пия VII, Наполеон объявил себя владельцем Ватиканского архива и распорядился переправить его в Париж — куда, как ему казалось, и подобает поместиться величайшей в мире библиотеке и художественным собраниям. Чиновников Национального архива Франции тут же отправили в Рим, где они упаковали всё, до чего сумели добраться, — примерно в три тысячи ящиков. Под охраной их доставили в Париж в сотнях укреплённых повозок, которые тянули упряжки волов и мулов.
После отречения Наполеона в 1814 году вышел французский декрет: вернуть все книги, пергамены и прочие сокровища, вывезенные из Рима. Однако вскоре стало ясно, что за это время значительная часть собрания была расхищена или попросту растворилась без следа. Из трёх тысяч ящиков, изъятых из одного только Ватикана, в Италию вернулись не более семисот.
Позже выяснилось, что одной из помех при возврате оказались огромные расходы на упаковку и перевозку. И тогда — в одном из самых прискорбных решений в истории — папские уполномоченные (на которых, как нельзя кстати, сильно повлиял главный французский архивист) рассудили, что огромные массивы документов недостаточно интересны или ценны, чтобы оправдать затраты на возвращение в Рим. Так что их либо оставили во Французской национальной библиотеке, либо распродали на вес — на изготовление картона и обёрточной бумаги для рыбы и мяса в парижских мясных лавках.
Это монументальное наследие пленило воображение Майкла Доминика с той самой минуты, как наставник пригласил его служить скриттóре, то есть помощником архивиста, в самом Ватикане. Для любого палеографа уже одно это стало бы венцом желаний. Но участие в историческом проекте Ватиканской библиотеки по цифровому сохранению фондов открывало возможность, за которую Доминик ухватился не раздумывая.
Кардинал Энрико Петрини — «дядя Рико», сколько Доминик себя помнил, — с самого рождения занял в его жизни место отца. Грейс, мать Доминика, почти тридцать лет служила у Петрини кухаркой и экономкой — с тех пор, когда тот был молодым приходским священником в нью-йоркском Куинсе, и до её смерти два года назад, незадолго до рукоположения сына.
Энрико Петрини посчастливилось, как говорили о европейском дворянстве, «родиться в пурпуре». Со времён Средневековья Италия оставалась страной резких контрастов: крайне богатые правили крайне бедными. Избранные правительства приходили и уходили с безнадёжной неустойчивостью, но веками делами нации, как правило, заправляли две ветви аристократии, сохраняя при этом влиятельное подводное течение и в делах папства.
Среди них — легендарные семейства, чья власть восходила к давним военным походам Италии: династии Орсини, Конти, Франджипани и Колонна. Позже пришли прославленные папские роды: Медичи, Боргезе, Барберини и другие. На протяжении поколений эти аристократы — и порознь, и сообща — оказывали папам особые личные услуги; но самым избранным из них доставалась особая честь — место приближённого в папской Консульте, или Государственном совете. Члены Консульты имели почти неограниченный доступ к понтифику, и их мудрость и совет по сей день обогащают папу многими ценными доводами.
Семейство Петрини на протяжении поколений вело долгую родословную советников папского престола; поэтому собственное богатство казалось Энрико делом малозначительным рядом с доставшимися ему историческими привилегиями и обязанностями. Многие в Ватикане — разумеется, неофициально — даже полагали, что, когда придёт срок, именно Петрини, вероятнее всего, изберут следующим понтификом. Но, подобно своему давнему другу Альбино Лучани — покойному папе Иоанну Павлу I, — Петрини не желал и не искал должности Наместника Христа на земле.
Для Доминика, впрочем, он навсегда оставался дядей Рико. С тех пор как мальчик подрос настолько, чтобы самому забрасывать удочку, Петрини возил его на нахлыст по реке Осейбл в Адирондакских горах, на севере штата Нью-Йорк. Они стояли по колено в негромком течении и часами тихо говорили — ни о чём в особенности и в то же время обо всём, что важно для мальчишки. Дядя Рико всегда был рядом, и Доминик это знал; так что отсутствия отца он по-настоящему никогда и не ощущал.
Мать неважно умела скрывать, как ей неуютно заговаривать о настоящем отце сына. Майкл родился вне брака, и отец оставил мать незадолго до его появления на свет — вот и всё, что ему сообщили. Знал он теперь и другое: аборт в те годы попросту не рассматривался — да и вряд ли мать, образцовая, словно из учебника, ревностная католичка, когда-нибудь его допустила.
И всё же, как ни любил он Энрико Петрини — настолько, насколько вообще можно любить родного отца, — время от времени Майкл задумывался, каким был бы тот, другой. Что вопрос о биологическом отце так и останется без ответа, он решил для себя ещё в детстве — и оставил всё как есть.
Сочувственный наблюдатель тех лет, пожалуй, восхитился бы тем, как мальчик принял необычность собственной семьи. Но клеймо незаконнорождённого раз за разом возвращалось к нему болью — под жестокими насмешками сверстников в католических школах, в которых ему приходилось учиться.
За эти годы в нём закалилась медленная, холодная тяга к самостоятельности — он научился находить отраду в одиночестве. При всей своей приветливости и редкой внешней привлекательности он по складу оставался замкнутым: близких друзей держал мало, доверял немногим, а компании предпочитал книги и Диоджи — старого чёрного лабрадора, которого мать когда-то подобрала во дворе приходского дома.
Если не считать школьных успехов, единственное, что Доминику и хотелось вспоминать из детства, — это редкие победы в спорте.
Нередко он замечал в себе странно утешительную отстранённость от всех вокруг: будто наблюдал за каждым человеком и каждым действием со стороны — а оттуда можно было питаться чужими переживаниями, как своими.
Теперь, всего пару лет спустя после рукоположения, Доминик чувствовал, что священство, в сущности, и было ему предопределено — пусть никакого особого призвания он за собой и не знал.
Может, оно ещё придёт. А может, и нет.
Его вера в Бога была скорее признанием умом, чем живым религиозным переживанием. Но недостаток глубокой, всепоглощающей веры, кажется, не мешал более или менее аскетической жизни иезуитского схоластика. Если Бог однажды войдёт в его жизнь ощутимее — что ж, пусть так.
Именно Петрини и натолкнул Майкла на первые мысли о священстве. Доминик чувствовал, что наставник глубоко, лично отвечает за то, чтобы помочь приёмному сыну дойти до любой тихой гавани, куда того потянет; и мудрости, и руководству старшего он доверял безоговорочно.
Поэтому, когда Доминик окончил школу, Петрини устроил подопечному недельное затворничество в иезуитском доме Святого Игнатия под Нью-Йорком. На этом ретрите Доминик впервые увидел изнутри ежедневную жизнь интеллектуального и в высшей степени дисциплинированного религиозного ордена. За одну короткую неделю он впервые в жизни почувствовал, что нашёл место, к которому действительно принадлежит.
При содействии Петрини Доминик поступил с весеннего семестра в Фордемский университет, где взялся не только за строгую программу духовной, богословской и пастырской подготовки, но и обнаружил явные способности к информатике и живым языкам.
После начальных ступеней иезуитской формации Доминик отправился — снова благодаря безупречным рекомендациям уже кардинала Петрини — в Папский институт средневековых исследований при Торонтском университете, где получил степень магистра по медиевистике с упором на палеографию и кодикологию — науку изучения и толкования древних рукописей.
Именно в древней истории он чувствовал себя вольготнее всего — вдали от давящих сложностей нынешнего века.
Средневековьем Доминик был совершенно зачарован и стал в нём настоящим знатоком. И теперь получить право переводить и толковать архаические пергамены, написанные столетия назад, — не говоря уже о том, чтобы отвечать за их сохранность и подготовку для потомков, — всё это уходило далеко за тесные пределы его юношеских грёз.
И всё же временами он чувствовал себя самозванцем и терзался вопросом о своём праве на священство — ведь на самом деле его влекло одно: близость к историческим сокровищам Церкви. Нынешнее окружение радовало, и всё-таки не оставляло ощущение собственной непреодолимой мелководности.
Узнаю ли я когда-нибудь ту глубину веры, которую, кажется, нашли другие? Создан ли я вообще для такой жизни?
Тревога не отпускала, и он знал: рано или поздно настанет час, когда испытания окажутся слишком велики, чтобы и дальше уходить от решения.
Приняв душ и быстро переодевшись у себя, Доминик с удовольствием доедал свежее позднелетнее яблоко, сорванное по дороге обратно к Архиву с дерева в папских садах. Чистая чёрная сутана, в которую он переоделся, мгновенно вбирала пронзительный жар поднявшегося солнца; язык ещё хранил кисловатый холодок надкушенной мякоти, и Доминик с нетерпением ждал той прохлады, что встречала за толстыми каменными стенами Архива и Библиотеки, примыкавших к северной стене Сикстинской капеллы.
Взбежав по ступеням, Доминик вошёл в вестибюль Библиотеки и свернул налево, в длинный тёмный коридор. Шаги отдавались гулко, отскакивая от каменных сводов. В конце прохода он повернул вслед за изгибом галереи влево, любуясь нарядными изогнутыми стенами, что поддерживали высоко вверху башню Борджа. Войдя в помещение, некогда служившее небольшой часовней, а теперь приспособленное под административный кабинет архивной группы, Доминик едва не столкнулся лоб в лоб с государственным секретарём Ватикана — кардиналом Фабрицио Данте.
— Простите, ваше высокопреосвященство. — Доминик отступил на шаг и рефлекторно склонил голову перед вторым по влиятельности человеком в Ватикане.
Данте он видел лишь однажды и издалека — вскоре после того, как обосновался в своих комнатах в Domus Sanctae Marthae, ватиканской гостинице рядом с собором Святого Петра. Кардинал держал собственные роскошные апартаменты во дворце Сан-Карло с видом на сады пьяцца Санта-Марта, но почитал за правило лично приветствовать каждого нового жителя и сотрудника Ватикана. Когда Доминик только прибыл, Мендоса намекнул ему, что приёмы Данте больше похожи на инквизицию — этакую параноидальную лакмусовую проверку: не пробрался ли какой-нибудь смутьян в его владения. Любопытно, что Доминика Данте до сих пор так и не приветствовал официально — и сегодня утром, судя по всему, тоже не собирался. Этот высокий, аристократически статный князь Церкви — опытный дипломат, признанный за то, чем и был на деле, эффективный администратор, — теплотой характера никогда не славился.
— Доброе утро, отец Доминик, — поздоровался Данте отрывисто, в манере вельможи, говорящего с уличным мальчишкой; на отдельных словах зависал высокомерный нажим. — Полагаю, вы насладились этой вашей — как там у вас, американцев, говорят: «пробежкой»? — сегодня поутру?
За всю свою жизнь Доминик редко позволял себя запугивать, но католическое воспитание приучило его уважать власть — особенно церковную — без пререканий. И хотя поступал он так по привычке, рефлекторная покорность сейчас, под натиском кардинала Данте, на ходу пытавшегося унизить его за утреннюю пробежку, отзывалась чем-то неуютным.
Впрочем, в неожиданной тени, отброшенной этим человеком, времени почувствовать что-либо, помимо тяжести пронизывающего взгляда, у Доминика не оставалось. И пустоты собственного ответа.
Данте впился глазами в переносицу молодого священника, однако ответа дожидаться не стал. Он поднял руку — словно намереваясь благословить, но жест Доминик прочёл однозначно: посторонись. На губах Данте мелькнула лёгкая усмешка, удовлетворённая реакцией собеседника; затем он развернулся и величественно зашагал по коридору в сторону Дворца правительства.
Точь-в-точь шпана из Куинса, с которой я годами разбирался на улицах. Его только что прощупывали, и, по собственной оценке, вышла ничья. Должно быть, это и есть один из тех озаряющих иезуитских моментов, что куют характер и смирение.
Кальвино Мендоса топтался в бывшей часовне, в паре шагов от того места, где минуту назад стоял кардинал; лицо у него было почти просветлённое — с тем оживлённым возбуждением человека, ставшего свидетелем электрической сцены, которая прямо-таки взывала к разбору.
— Что за диогеновщина! — горячо зашептал Мендоса, предварительно высунув толстую шею в коридор — убедиться, что кардинал уже вне пределов слышимости. — Что это, по-твоему, было, Мигель?
— Понятия не имею, Каль, — сухо отозвался Доминик. — Но если он надумал очаровать меня своими прелестными манерами, ему потребуется матч-реванш.
— Что ж, Данте — мизантроп высшей пробы, — заметил Мендоса. — Расположить его к себе не дано никому. Большинство списывает это на высокомерие — а ему-то виднее. — Двойной подбородок монаха колыхнулся, когда он хмыкнул собственной шутке.
— И что он, собственно, тут забыл?
— Попросил меня разыскать какие-то документы Курии из раздела Miscellanea. Это единственный человек, Мигель, с которым здесь надо держать ухо востро. У его высокопреосвященства тут множество глаз — и наблюдают они не столько из преданности, сколько из животного страха перед последствиями. И не забывай слов святого Иоанна: «И познáете истину, и истина сделает вас свободными».
Доминик нахмурился, вопросительно подняв брови, — заранее зная, что афористичный пуант последует через пару секунд.
— Так уж сложилось, — подхватил Мендоса, — что эти слова высечены на стене в вестибюле Центрального разведывательного управления — у тебя на родине. Просто помни: у Данте здесь тоже есть свои глаза и уши.
— Хороший совет, Каль. Спасибо, — задумчиво кивнул Доминик. — Так ты обещал, что сегодня у нас в работе что-то любопытное?
Приняв душ и быстро переодевшись у себя, Доминик с удовольствием доедал свежее позднелетнее яблоко, сорванное по дороге к Архиву с дерева в папских садах. Чистая чёрная сутана, в которую он переоделся, мгновенно вбирала пронзительный жар поднявшегося солнца; язык ещё хранил кисловатый холодок надкушенной мякоти, и Доминик с нетерпением ждал прохлады, что встречала за толстыми каменными стенами Архива и Библиотеки, примыкавших к северной стене Сикстинской капеллы.
Взбежав по ступеням, Доминик вошёл в вестибюль Библиотеки и свернул налево, в длинный тёмный коридор. Шаги отдавались гулко, отскакивая от каменных сводов. В конце прохода он повернул вслед за изгибом галереи влево, любуясь нарядными изогнутыми стенами, что высоко вверху поддерживали башню Борджа. Войдя в помещение, которое некогда служило небольшой часовней, а теперь было приспособлено под административный кабинет архивной группы, Доминик едва не столкнулся лоб в лоб с государственным секретарём Ватикана — кардиналом Фабрицио Данте.
— Простите, ваше высокопреосвященство. — Доминик отступил на шаг и невольно склонил голову перед вторым по влиятельности человеком в Ватикане.
Данте он видел лишь однажды и издалека — вскоре после того, как обосновался в своих комнатах в Domus Sanctae Marthae, ватиканской гостинице рядом с собором Святого Петра. Кардинал держал собственные роскошные апартаменты во дворце Сан-Карло, с видом на сады пьяцца Санта-Марта, но почитал за правило лично приветствовать каждого нового жителя и сотрудника Ватикана. Когда Доминик только прибыл, Мендоса намекнул ему, что приёмы Данте больше похожи на инквизицию — этакую параноидальную проверку: не пробрался ли какой-нибудь смутьян в его владения. Любопытно, что Доминика Данте до сих пор так официально и не поприветствовал — и сегодня утром, судя по всему, тоже не собирался. Этот высокий, аристократически статный князь Церкви — опытный дипломат, признанный за то, чем и был на деле, эффективный администратор, — теплотой характера никогда не славился.
— Доброе утро, отец Доминик, — поздоровался Данте отрывисто, в манере вельможи, говорящего с уличным мальчишкой; на отдельных словах зависал высокомерный нажим. — Полагаю, вы насладились этой вашей — как там у вас, американцев, говорят: «пробежкой»? — сегодня поутру?
За всю свою жизнь Доминик редко позволял себя запугивать, но католическое воспитание приучило его уважать власть — особенно церковную — без пререканий. И хотя поступал он так по привычке, привычная покорность сейчас, под натиском кардинала Данте, который на ходу пытался унизить его за утреннюю пробежку, отзывалась чем-то неуютным.
Впрочем, в неожиданной тени, отброшенной этим человеком, у Доминика не оставалось времени почувствовать что-либо, кроме тяжести пронизывающего взгляда. И пустоты собственного ответа.
Данте впился глазами в переносицу молодого священника, однако ответа дожидаться не стал. Он поднял руку — словно намереваясь благословить, — но жест Доминик прочёл однозначно: посторонись. На губах Данте мелькнула лёгкая усмешка, довольная реакцией собеседника; затем он развернулся и величественно зашагал по коридору в сторону Дворца правительства.
Точь-в-точь шпана из Куинса, с которой я годами разбирался на улицах. Его только что прощупывали, и, по собственной оценке, вышла ничья. Должно быть, это и есть один из тех озаряющих иезуитских моментов, что куют характер и смирение.
Кальвино Мендоса топтался в бывшей часовне, в паре шагов от того места, где минуту назад стоял кардинал; лицо у него было почти просветлённое — с тем оживлённым возбуждением человека, который только что стал свидетелем электрической сцены, прямо-таки взывавшей к разбору.
— Что за диогеновщина! — горячо зашептал Мендоса, предварительно высунув толстую шею в коридор — убедиться, что кардинал уже вне пределов слышимости. — Что это, по-твоему, было, Мигель?
— Понятия не имею, Каль, — сухо отозвался Доминик. — Но если он надумал очаровать меня своими прелестными манерами, ему потребуется матч-реванш.
— Что ж, Данте — мизантроп высшей пробы, — заметил Мендоса. — Расположить его к себе не дано никому. Большинство списывает это на высокомерие — а ему-то виднее. — Двойной подбородок монаха колыхнулся, когда он хмыкнул собственной шутке.
— И что он, собственно, тут забыл?
— Попросил меня разыскать какие-то документы Курии из раздела Miscellanea. Это единственный человек, Мигель, с которым здесь надо держать ухо востро. У его высокопреосвященства тут множество глаз — и наблюдают они не столько из преданности, сколько из животного страха перед последствиями. И не забывай слов святого Иоанна: «И познáете истину, и истина сделает вас свободными».
Доминик нахмурился и вопросительно поднял брови, заранее зная, что через пару секунд последует афористичный пуант.
— Так уж сложилось, — подхватил Мендоса, — что эти слова высечены на стене в вестибюле Центрального разведывательного управления — у тебя на родине. Просто помни: у Данте здесь тоже есть свои глаза и уши.
— Хороший совет, Каль. Спасибо, — задумчиво кивнул Доминик. — Так ты обещал, что сегодня у нас в работе что-то любопытное?
Брат Мендоса бодро двинулся к грузовому лифту; шлёп-шлёп-шлёп его кожаных сандалий по мраморному полу гулко разносился по высоким сводчатым коридорам. Они вошли в ожидавшую кабину и спустились в просторное, тускло освещённое подземелье Тайного архива.
Это пещерное хранилище, заложенное глубоко под залитым солнцем простором Кортиле-делла-Пинья, было завершено в 1980 году — после долгих лет кропотливых раскопок и серьёзного укрепления конструкций; копали с величайшей осторожностью, постоянно опасаясь наткнуться на артефакты прошлых эпох — обычная археологическая трудность при работе в древнем Риме. Прочные стеллажи серой оцинкованной стали тянулись лабиринтом, общая длина которого, ряд за рядом, насчитывала больше восьмидесяти километров. Высокие книжные стеллажи, изготовленные специально для Ватикана в Нью-Джерси, создавали иллюзию, будто именно они держат низкий, обшитый досками потолок, — и так насколько хватало глаз, почти в любую сторону.
Когда они шли по тёмным проходам, датчики над головой включали янтарную подсветку, которая через несколько минут без движения сама гасла. Пробираясь сквозь пыльные ряды книг, омытых мягкими текучими лужицами света, Доминик испытывал странно успокоительное чувство — будто шёл по глубокой подземной пещере. В воздухе стоял сухой, чуть сладковатый запах старой бумаги и кожаных переплётов; где-то далеко ровно гудела вентиляция.
— И всё равно места не хватает, — посетовал Мендоса. — Я постоянно предупреждаю кардинала-библиотекаря, что однажды нам, чего доброго, придётся перетаскивать всё в собор Святого Петра. Его это, знаешь ли, ничуть не забавляет.
Оглядывая подземное царство, прозванное Галереей металлических стеллажей, Доминик в который раз поймал себя на мысли о разительном несоответствии между всемирным влиянием Святого Престола и почти клаустрофобической теснотой его правительственного гнезда. Странная двойственность. Всё и все, с чем он столкнулся за последние несколько дней, дышало удушающим анахронизмом, помноженным на бюрократическую тягомотину. То, что Ватикан вообще работает, — уже одно из малых небесных чудес.
С западной стороны Галереи Мендоса провёл Доминика через массивные, искусно резные деревянные двери — в поразительно ярко освещённую комнату, прохладную от кондиционеров и битком набитую самым современным компьютерным оборудованием. Переход из необъятного полумрака древних стеллажей в просторную ультрасовременную лабораторию слегка сбил Доминика с толку — добавив ещё один контрастный слой к странному новому миру, который он впитывал.
С десяток техников в белых лабораторных халатах — одни перемещались по помещению, другие сидели за рабочими станциями — все были поглощены особым делом: оцифровкой тысяч драгоценных книг и рукописей, что покоились на стеллажах за теми самыми дверями, через которые Мендоса и Доминик только что прошли.
Высокий мужчина учёного вида, в очках с тонкой металлической оправой, стоял за плечом техника, сидевшего перед внушительной батареей компьютеров, сканеров, мониторов и цифровых камер. Оба пристально вглядывались в больший из двух соседних дисплеев. Когда Мендоса и Доминик приблизились, перед ними открылся предмет их увлечения: на экране — прекрасная рукопись, тщательно иллюминированная на бледном пергамене карамельного оттенка; две страницы развёрнуты рядом, явно сшитые в составе более крупного тома, — и всё это в насыщенном цвете.
Стоявший поднял голову — слегка вздрогнул, но явно обрадовался гостям. По реакции чувствовалось, что бывают они здесь нечасто.
— Брат Мендоса! — Он стянул белую хлопковую перчатку с правой руки и протянул её монаху. — Какой приятный сюрприз! Добро пожаловать в лабораторию.
— Доброе утро, Педро, — приветливо ответил Мендоса. — Хочу познакомить тебя с отцом Домиником, нашим новым скриттóре. Он будет работать с тобой над нашим небольшим проектом. Надеюсь, сегодня ты введёшь его в курс ваших процедур. Мигель, это Педро — то есть Питер Таунсенд, главный научный сотрудник лаборатории оцифровки.
— Прошу, зовите меня Майклом. — Доминик протянул руку. — Рад знакомству, Питер.
— Питер, найдётся минута? — Техник за пультом подозвал Таунсенда, не отрывая глаз от большего из дисплеев.
Таунсенд развернулся к консоли, следя за взглядом техника. Склонился к экрану, вглядываясь в изображение, потом снова выпрямился — спохватившись, виновато.
— Ах, где же мои манеры? Простите, господа. Брат Мендоса, отец Доминик, это Тоси Кван. Тоси — один из наших блестящих стеганографов. Нам повезло переманить его из «Уотсона».
Исследовательский центр имени Томаса Дж. Уотсона в Нью-Йорке, принадлежащий IBM, — одна из самых престижных научных лабораторий в мире. Многие прорывные работы в области криптографии и цифровых водяных знаков вышли именно из её стен; но сейчас самые дерзкие разработки шли там в области стеганографии — изобретательного, но малоизвестного искусства прятать информацию внутри информации.
Трое мужчин обменялись рукопожатиями и краткими приветствиями.
— Тоси как раз показывал мне кое-что из своей работы, — продолжил Таунсенд, кивнув на рукопись на экране. — Тоси, расскажи-ка нашим гостям, чем мы тут занимаемся, — начни с самого сканирования.
— С удовольствием, — с готовностью отозвался Кван, явно обрадованный новой аудиторией.
Тоси Кван был типичным представителем нынешних молодых технофилов: фанатично следил за новинками и охотно делился открытиями со всяким, кто проявлял интерес и поспевал за его восторженными монологами. Работа в Ватикане вполне удовлетворяла его профессиональные амбиции, но из-за строжайших требований безопасности шла в основном в одиночку.
Он подвёл гостей к группе оборудования рядом со своей рабочей станцией.
— Сердце всего процесса — вот этот сканер IBM Pro/3000. — Кван указал на крупный напольный аппарат, объединявший репродукционный стол и цифровую камеру. — Построен на патентованных сенсорах IBM, соотношение «сигнал — шум» — больше трёх тысяч к одному.
Всё, что было сложнее телефонного аппарата, оставляло Мендосу равнодушным; стоило заговорить на птичьем техническом языке — веки монаха неизбежно тяжелели.
— Господа, если позволите, я вас оставлю. Звучит всё это прелестно, но выше моего разумения. Мигель, как закончите — а закончите, надеюсь, скоро, — найди меня в секции Miscellanea, в северном конце Галереи.
Он чуть наклонил голову, надеясь поймать взгляд Майкла, но молодой священник уже целиком ушёл в объяснения Квана.
— Конечно, Каль, — рассеянно отозвался Доминик. — Найду. Прошу, Тоси, продолжайте. Постараюсь не отставать.
Кван продолжил:
— Пожалуй, главная изюминка системы — уникальный набор колориметрических фильтров: они с поразительной точностью передают цветовые оттенки нефотографических материалов. Папирусы, пергамены, тонкая телячья кожа, ткани — словом, всё, что не сделано на основе фотохимических красителей.
В разговор вступил Питер Таунсенд:
— Поймите, отец Доминик: мы работаем с уникальными книгами и рукописями, которым в среднем по пять-шесть веков. Главная наша обязанность — не повредить оригиналы. Документы крайне чувствительны к температуре и влажности, поэтому здесь — один из немногих участков в Ватикане с кондиционированием. Параметры держатся в узком коридоре и постоянно отслеживаются.
— Теперь к самой процедуре, — подхватил Кван. — Почти всё, с чем мы работаем, — переплетённые рукописи разного размера и толщины; держать их нужно так, чтобы не нагружать переплёт и не повредить страницы. Например, книга кладётся вот сюда, на сканирующий стол… — Кван показал на широкую стеклянную поверхность — сантиметров сорок пять шириной и шестьдесят длиной, — закреплённую на массивном пюпитре, — а сверху на рукопись опускается ещё одно тяжёлое стекло. Оно слегка прижимает страницы, чтобы по всему листу держался фокус, — но не настолько сильно, чтобы разгладились складки и заломы, нажитые за столетия.
— Когда снимок сделан, — продолжил он, возвращаясь к рабочей станции, — программа корректирует цветопередачу, привязывает к каждому изображению подробное описание для индексирования и поиска, приводит картинку к нужному размеру, повышает резкость, разворачивает в правильную ориентацию, наносит видимый цифровой водяной знак и сжимает в JPEG — для передачи по интернету.
Кван перевёл дух, явно гордясь и продуманностью системы, и собственной ролью в ней.
— Как раз о водяных знаках мы с Питером и говорили, когда вы вошли, — сказал он, снова усаживаясь за консоль. — Вы, должно быть, узнаёте перевод «Илиады» Гомера школы Россоса — Сан-Вито, который сейчас на экране.
Доминик подался ближе — и теперь действительно разглядел то, что недавно поглощало внимание этих двоих: необычайно красивый кодекс, оригинальный перевод XV века, кратко излагающий Песнь первую «Илиады», — парный том к «Одиссее». На развороте — пергаменные страницы с великолепной иллюминацией: слева греческий текст, справа латинский, и оба обрамлены тонкой росписью. Сочно расцвеченные миниатюры убедительно изображали греческих и троянских героев в древних одеяниях и боевых доспехах.
На одной миниатюре жрец Хрис, представленный античным язычником, отвергнут царём Агамемноном, предводителем греков в Троянской войне; на другой — Хрис уже отомщён: бог-стреловержец Аполлон осыпает греков градом стрел.
Великолепная вещь. И одна из немногих миниатюр серии, доведённых до конца: в 1477 году не хватило не то времени, не то средств, и более поздние сцены остались либо в набросках, либо вовсе пропущены.
На левой странице, тонко вписанный в греческий текст, но различимый невооружённым глазом, Доминик заметил вживлённый в изображение цифровой водяной знак. На нём — круглая печать Ватиканской библиотеки: скрещённые Ключи Царства Небесного под епископской митрой, обведённые латинской надписью Bibliotheca Apostolica Vaticana. На противоположной странице — такой же знак, но на чистом поле, чтобы не закрывать тонкую вязь рукописного текста.
Кван взял мышь, навёл курсор на знак справа, нажал левую кнопку и, удерживая её, обвёл изображение рамкой. Едва он отпустил кнопку, картинка на большом мониторе увеличилась втрое — теперь различались не только пиксели самой печати, но и крошечные изъяны и природные прожилки овечьего пергамена.
Пока Кван возился с компьютером, Питер Таунсенд продолжил:
— Видите ли, отец Доминик, сама Библиотека может принять не более тысячи учёных в год. И, — он развёл руки и широко раскрыл глаза, — ещё, пожалуй, тысячам ста, если не больше, — исследователям, аспирантам, студентам — в доступе отказывают. Наш проект способен открыть собрание Ватиканской библиотеки всему мировому учёному сообществу. Любой исследователь с выходом в интернет, в любой точке мира, — разумеется, при должной авторизации, — мгновенно получит и сможет изучить документы, без которых не сдвинется его собственная работа.
— Вот почему, — подхватил Кван, подыгрывая шефу, — цифровые водяные знаки так важны. Когда оцифровано уже около восьми миллионов самых ценных изображений Библиотеки, есть вполне обоснованное опасение, что они станут жертвой несанкционированного использования — порой такого, которое уменьшит их историческую ценность или исказит первоначальный смысл и контекст.
— Конечно, можно было бы выкладывать копии пониже разрешением — тогда они стали бы практически непригодны, скажем, для литографической печати. Но и для серьёзного научного изучения, где нужны мельчайшие детали, они оказались бы бесполезны. А вот водяной знак чётко обозначает: изображение принадлежит Ватиканской библиотеке. Как видите, мы старались сделать его как можно менее навязчивым — но при этом хорошо различимым.
— А что мешает просто стереть водяной знак? — спросил Доминик.
— Хороший вопрос, и мы немало над ним поломали голову. — Кван показал на левый монитор, где целиком виднелось изображение. — Чтобы убрать знак, можно вычислить глубину пикселя и по этому расчёту восстановить пиксели, уже затемнённые программой. К счастью, у нас есть несколько способов этому помешать. — Кван кивнул на увеличенный знак на правом мониторе. — Во-первых, сам знак мы делаем как можно более трудным для вычисления. Обратите внимание: метки нанесены в разных местах страницы. Размер и положение задаются программой случайно, и метки разной величины ставятся в разных точках.
— Сегодняшних технологий, на наш взгляд, вполне достаточно, чтобы надёжно защитить сокровища Ватиканской библиотеки, — добавил Таунсенд. — Но всегда найдётся кто-нибудь, кто рано или поздно придумает злодейскую схему, чтобы свести наши усилия на нет. Просто в этот раз ему придётся попотеть посильнее, — усмехнулся он.
Доминику было ясно: эти люди довольны своим делом — и не без оснований. Его впечатлило, на что пошли учёные, чтобы выстроить почти безотказную систему.
Но, как покажет время, мало что могло уберечь Церковь от того ущерба, который способны нанести ей её собственные сокровища.
ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ
Bibliotheca Apostolica Vaticana (лат.) — Ватиканская апостольская библиотека; одно из старейших и богатейших книжных собраний мира, основана в 1475 г. при папе Сиксте IV; хранит рукописи и инкунабулы, многие из которых не имеют аналогов.
Miscellanea (лат. «разное», «смесь») — традиционное название библиотечного отдела с разнородными материалами, не вошедшими в основные тематические собрания.
Песнь первая «Илиады» — открывающая книга гомеровского эпоса; завязка сюжета: ссора Агамемнона с Ахиллом из-за пленницы Хрисеиды, дочери жреца Аполлона Хриса.
Хрис (греч. Χρύσης) — жрец Аполлона; имя в русской традиции передаётся по переводам Н. И. Гнедича и В. В. Вересаева.
Аполлон-стреловержец — эпитет бога, насылающего стрелы-моровое поветрие; в Песни первой именно Аполлон карает ахейцев чумой за обиду своего жреца.
Иллюминация — здесь: ручная роспись и украшение рукописных страниц красками, золотом и серебром, характерные для средневековых и ренессансных кодексов.
Пергамен (не «пергамент») — выделанная кожа животных как материал для письма; vellum — более тонкая разновидность из телячьей кожи.
Кодекс — рукописная книга в современном смысле (сшитые тетради листов), в отличие от свитка.
Ключи Царства Небесного — два скрещённых ключа (золотой и серебряный) на гербе Святого Престола; восходят к евангельскому обетованию апостолу Петру (Мф. 16:19).
IBM Pro/3000 — вымышленная модель сканера; в реальной программе оцифровки Ватиканской библиотеки использовались системы Metis и аналогичное оборудование.
