Наши дни
Огибая мерным шагом северную стену Колизея, рослый молодой человек с волосами чуть длиннее обычного — иссиня-чёрными — глянул на хронометр «TAG Heuer», пристёгнутый к левому запястью. Отметив время на тринадцатом километре, он смахнул пот, уже щипавший глаза.
Чёртова римская жара. Солнце ещё не встало — а уже пекло.
У широких переходов на западной стороне исполинского амфитеатра он подумал: не сегодняшним ли утром ему суждено предстать перед Богом? Лавировать в самоубийственном, ничем не сдерживаемом потоке машин, кружащих вокруг арены, было ежедневным актом отчаянной веры: смазанные мельканием стальные малолитражки одна за другой закладывали виражи у древних стен, спеша, без сомнения, в какие-нибудь места поприветливее.
С первых же дней он усвоил: так водят все итальянцы, но римляне в этом виде спорта — непревзойдённые мастера. Бывалый наблюдатель без труда отличал местного от приезжего: римлянин переходит дорогу словно бы безразличный к надвигающемуся валу железа. Иногородний же — будь он хоть из Милана, хоть из Бостона или Парижа — встречал каждую такую переправу от тротуара до тротуара с трепетом, граничащим со смертным ужасом.
Перейдя широкую виа деи Фори Империали, он углубился в Субурру — древнейший обитаемый район Рима, лежащий в стороне от туристических троп. Для новичка в городе, чей привычный пульс едва угадывался под сбивчивой смесью старого и нового, здесь, в Субурре, бегун чувствовал себя свободнее всего: рабочий, полупромышленный квартал, очень похожий на тот, что он совсем недавно оставил в Нью-Йорке. Летом тут вставали рано, чтобы успеть по своим делам до того, как настоящая жара загонит всех под крыши. Утренний воздух был густ от перемежающихся запахов чилийского жасмина, жимолости и бензинового перегара.
Он пробежал ещё восемь километров; длинные тёмные разводы пота проступили на лёгкой белой футболке, подчёркивая сухое, мускулистое сложение. Последние несколько кварталов он рванул спринтом — мимо пустых тратторий и закрытых лавок, у которых торговцы только-только приступали к утренним ритуалам.
Сбавив до восстановительного шага, он перешёл мост Сант-Анджело над Тибром и свернул налево, вверх по виа делла Кончильяционе. Громадный купол собора Святого Петра внезапно вырос впереди. Хотя его видно почти из любой точки Рима, при таком ракурсе всякий раз казалось, будто купол отклоняется назад — словно его проглатывает величественный фасад храма.
— Buongiorno, padre.
Несколько женских голосов, почти в унисон, разорвали ткань его задумчивости.
Отец Майкл Доминик поднял глаза и вежливо улыбнулся, чуть махнув рукой, проходя мимо небольшой стайки монахинь — некоторых он узнал, они работали в Ватикане. Юные послушницы залились краской, склонив друг к другу головы под чёрными платками, и зашептались, провожая взглядами красивого священника; те, что постарше, лишь сухо кивнули молодому клирику, прилежно загоняя своих новициаток в подобающее молчание по дороге к утренней мессе.
В Риме Майкл Доминик пробыл всего пару недель, но его юношеская живость и острый ум быстро стали известны в замкнутом мирке Ватикана, выделяя его на фоне более монашеских настроений, царивших здесь со Средних веков.
Однако при всей затхлости здешнего провинциализма и при ощущении остановившегося времени за этими стенами Доминик всё ещё пьянел от выпавшей привилегии — получить назначение в Рим в самом начале духовного пути. Не прошло и двух лет с тех пор, как он лежал ниц у алтаря собора Святого Патрика в Нью-Йорке, принимая рукоположение от друга семьи и наставника — кардинала Энрико Петрини.
Для ватиканских посвящённых не было секретом, что стремительным восхождением к мраморным коридорам церковной власти, ныне его окружавшим, Доминик обязан прежде всего влиянию именитого кардинала. Учёные заслуги молодого священника-медиевиста были необходимы для работы в Ватиканской библиотеке. Но прогрессивный кардинал ценил и ту живость, какую Доминик вносил в служение, не говоря уже о редкой способности добиваться результата в неповоротливой бюрократической машине.
Доминик не мог объяснить, почему наставник так настойчиво звал его в Рим, — а зная этого князя Церкви достаточно близко, понимал: тут явно нечто большее, чем родственный жест. Но Энрико Петрини он доверял безоговорочно и принимал как данность: этот могущественный человек поверил в него настолько, чтобы открыть ему возможность, которой иначе у него никогда бы не было.
Сбавив шаг, Доминик размеренно глотал обжигающий воздух, приближаясь к Ватикану. За квартал до ворот он завернул в кафе «Пергамино» на пьяцца дель Ризорджименто. К полудню в тесном зальчике будет не протолкнуться от туристов в поисках открыток и джелато, но по утрам здесь сидели местные — почти все жевали маленькие липкие пирожные, запивая густым сладким кофе из крохотных чашек-демитассе.
В дальнем углу Доминик заметил синьору Палаццоло, дородную супругу хозяина; седые прядки уже взмокли от пота. При виде священника пожилая женщина расплылась в широкой щербатой улыбке, нырнула под прилавок и достала аккуратно сложенную чёрную сутану, которую Доминик занес раньше; протянула ему с обстоятельным удовлетворением.
— Buongiorno, padre, — сказала она. — Будете caffè?
— Mille grazie, signora, — Доминик с благодарностью принял сутану. — Не сегодня. Я и так уже опаздываю.
— Ладно, на этот раз прощается, — мягко выговорила она, — только негоже крепкому молодому человеку обходиться без завтрака — особенно в этакое пекло, когда так нагрузил сердце.
Не переставая говорить, она провела рукой по виску, утирая влагу и поправляя то немногое, что оставалось от волос, — тщетная попытка показаться привлекательнее.
Доминик прошёл в глубину зала, нырнул в уборную, быстро умылся, кое-как пригладил волосы, натянул сутану через голову и застегнул её до накрахмаленного белого воротничка, уже охватывавшего шею. Через несколько минут он направился к выходу и, обернувшись, увидел, что синьора машет ему — но уже совсем по-другому: с тем сияющим почтением, какое полагалось священнослужителю, в которого он вдруг превратился. Будто и она приложила руку к этому превращению.
Из трёх официальных входов в Ватикан Порта-Сант-Анна — ворота Святой Анны — обычно служат для сотрудников, посетителей и поставщиков; они расположены на восточной границе, чуть севернее площади Святого Петра. Хотя первейшая забота стражи — безопасность, караульные у всех ворот обязаны также пресекать проникновение в город неподобающе одетых.
Из вводной беседы Доминик знал: вольная одежда для сотрудников и официальных гостей за границу не пропускается. Джинсы и футболки ещё кое-как терпели на туристах, но небрежная вольность шорт, спортивных штанов и прочей домашней униформы кому-либо другому строго запрещалась. Атмосферу почтения и благоговения надлежало соблюдать неуклонно.
В Ватикане постоянно проживает менее тысячи душ, но каждый рабочий день почти пять тысяч человек являются на службу в скромных границах его внушительных стен — стен, изначально возведённых тысячу лет назад против вторжений сарацин. Швейцарские гвардейцы у каждых ворот знают или сверяют каждого входящего и выходящего — по лицу и по имени.
Один из гвардейцев, которого Доминик уже узнавал по прежним встречам, — в менее парадном сине-чёрном дублете и берете корпуса — с любезной улыбкой пропустил его взмахом руки, едва тот потянулся к пропуску.
— Удостоверение предъявлять больше не требуется, отец Доминик: вас на этих воротах уже узнаю́т, — произнёс на хорошем английском крепко сложенный молодой гвардеец. — Но при себе держать всё же стоит, на всякий случай.
— Grazie, — отозвался Доминик и продолжил по-итальянски: — И мне очень помогло бы, если бы мы говорили по-местному. Я давно не пользовался языком — с юности, — а здесь меня окружают те, кто явно его предпочитает. Сами знаете: «В Риме живи по-римски…»
Улыбка гвардейца тут же поблекла, сменившись лёгкой, но отчётливой неловкостью; он силился сначала понять быструю итальянскую речь, а потом и ответить:
— По-английски я говорить хорошо, а итальянский только-только начинать учить. Понимаю куда больше, чем говорю.
Доминик улыбнулся доброжелательной корявости юноши.
— Тогда уговор. Майкл Доминик, — представился он официально, протягивая потную ладонь.
— Честь познакомиться, отец Майкл. Капрал Денглер. Карл Денглер.
Лицо гвардейца просветлело от непривычного уважения, и он крепко пожал протянутую руку, обтянутую белой перчаткой.
Недавно зачисленный в престижную Pontificia Cohors Helvetica — элитный корпус папской охраны, более известный как Швейцарская гвардия, — Денглер успел заметить, что большинство людей в Ватикане, да и римляне вообще, держатся особняком. В Швейцарии знакомиться было куда проще, и он рад был любой возможности завести новое знакомство. Знал он и то, что было известно уже всем: у этого священника есть могущественный покровитель — из ближайшего окружения Святого Отца.
— И для меня честь, капрал, — сказал Доминик чуть медленнее, но не настолько, чтобы юноша почувствовал себя ещё неуютнее. — И простите, что испачкал вам перчатку.
— Пустяки, — улыбнулся Денглер. — В такую жару высохнет в момент. И если вам когда-нибудь нужен напарник для пробежки — дайте знать.
— Ловлю вас на слове! — Майкл махнул рукой и прошёл в ворота.
Ватиканские владения уже бурлили. Толпы служащих, торговцев и официальных посетителей со всех концов света двигались по виа ди Бельведере к бесчисленным конторам, лавкам и музеям — к любому крытому или тенистому убежищу, способному укрыть от поднимающегося солнца.
Посреди улицы властно стоял ещё один швейцарский гвардеец — поразительно сухой и свежий, отметил про себя Доминик, несмотря на тяжесть стального шлема с красным плюмажем и пышный парадный мундир в традиционных оранжево-красно-синих полосах, — и направлял пеший и автомобильный поток, лихо отдавая честь изредка проезжавшим сановникам.
Со стороны кажется, будто Ватикан пребывает в вечной перестройке. Занимающий чуть более сорока гектаров, древний город-государство постоянно нуждается в ремонте и поддержании. Архитектурное обновление, укрепление конструкций, точечные расширения идут почти беспрерывно и на разных стадиях, проступая скелетным лабиринтом лесов вокруг частей базилики и примыкающих зданий.
Сампьетрини — мастера особой выучки, отвечающие за содержание собора Святого Петра, — вездесущи в гротах, коридорах и внутренних дворах; они владеют ремеслом, освящённым временем и передающимся, как правило, от отцов и от отцовских отцов. Вполне возможно, что какой-нибудь сампьетрино, латающий обветшалый угловой камень самой базилики, на деле укрепляет работу, которую более ста лет назад выполнил его прапрадед.
Доминик миновал Бельведере, свернул направо, на Страдоне-деи-Джардини, и пошёл вдоль зданий, где разместились Ватиканские музеи, пока не добрался до северной стены города.
Священник рано усваивает: жизнь его будет полна ритуалов. И хотя бы в одном, мирском, смысле жизнь Майкла Доминика мало чем отличалась. Каждый день он завершал утреннюю пробежку медитативной прогулкой вдоль внутренних стен, окружавших безукоризненно ухоженные папские сады. Сознание того, что многие из деревьев вдоль этих дорожек растут здесь столетиями — служа созерцательным нуждам того или иного папы своего времени, — давало Доминику более живое чувство исторической причастности, в тонком противовесе прочим, обильным, но куда более громким напоминаниям о том, где ему теперь довелось жить и работать.
— А, доброе утро, Мигель.
Голос был мягким, как дуновение, — но Доминик безошибочно узнал его в тёплой утренней тишине ватиканских садов.
— Buongiorno, Каль! — отозвался он весело.
Брат Кальвино Мендоса, префект Ватиканского архива и непосредственный начальник Доминика, подходил ко входу в здание. В характерной коричневой рясе и кожаных сандалиях своего францисканского ордена Мендоса — округлый, робкий человек лет семидесяти — был, по мнению Доминика, вполне приятен в работе, если не считать некоторой неосмотрительности в его явной симпатии к мужчинам.
— А вы сегодня рано, — сказал Мендоса по-английски с густым акцентом, украдкой оценивая фигуру Доминика под сутаной. — Впрочем, с этой адской жарой и римским трафиком разве совладаешь иначе, как до восхода?
— Так и есть, — легко рассмеялся Доминик; влажные волосы блеснули на солнце, он покачал головой. — Но через час-другой, чувствую, мостовая поплывёт.
К игривой манере Мендосы и его лёгкому заигрыванию Доминик уже привык — даже находил в этом удовольствие. Почти все, кого он здесь встречал, держались чересчур чопорно и непроницаемо, чтобы по-настоящему расположить к себе; а его естественным образом тянуло к людям погостеприимнее. У этого добродушного человека был быстрый ум и тонкое чувство юмора; и, как Доминик уже подметил, на любой случай у Мендосы находилась подходящая поговорка. К тому же Мендоса любил называть многих подчинённых португальскими вариантами их имён — нежная привязка к родной Бразилии. Что до тонких намёков, Мендоса довольно скоро уяснил: обет целомудрия Доминика вряд ли удастся поколебать — и уж точно не другому мужчине.
— Привыкнете, — кивнул Мендоса с улыбкой. — Утром, конечно, хуже всего, но к концу дня нас благословляет ponentino — прохладный ветер с Тирренского моря. И к тому же, — добавил он с лукавством, — «Падение от языка хуже, нежели падение с ног».
Он оглядел сад с притворной подозрительностью, будто каждое слово могло достаться чьим-то любопытным, но невидимым ушам.
— Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, — отозвался Доминик. — Благодарю за наставление.
Довольный, что молодой священник снисходит к его маленьким причудам, Мендоса засеменил по ступеням ко входу в Архив.
— А теперь идёмте, Мигель, дни вашего ознакомления окончены. Пора браться за настоящую работу, — произнёс он театрально; пухлые руки чуть не захлопали, пока грузное тело поднималось по ступеням. — Сегодня особенный день.
— Я скоро вас догоню, Каль. Сперва — в душ. А чем сегодняшний день особенный?
С верхней ступени Мендоса обернулся к Доминику и, словно ребёнок с заманчивой тайной, прошептал, едва сдерживая возбуждение:
— Сокровища, которые мы вот-вот извлечём, не видела ни одна живая душа уже несколько столетий.
Глаза Кальвино Мендосы — человека, явно любившего своё дело, — горели предвкушением; он выгнул дугой тяжёлую бровь, развернулся, насколько позволяло грузное тело, и скрылся за тяжёлой деревянной дверью.
По пути к себе, в Domus Sanctae Marthae — резиденцию-гостевой дом чуть южнее собора Святого Петра, — Доминик увидел, как навстречу едет гольф-кар с двумя пассажирами в знакомом чёрно-красном кардинальском облачении. Машинка остановилась прямо у него на пути; один из мужчин вышел и направился к нему.
— Полагаю, отец Доминик?
Грузный человек с густым балканским акцентом; на умном лице — непроницаемая маска.
— Да, ваше высокопреосвященство. Чем могу служить?
— Я кардинал Соколов, префект Конгрегации вероучения. Хотел просто протянуть вам руку от тех из нас, кто вас ожидал.
Доминик узнал название ведомства — то самое, что прежде печально известно было как Канцелярия Священной инквизиции, пока кому-то не пришло в голову подыскать менее зловещее имя.
— Рад знакомству, ваше высокопреосвященство, — ответил он удивлённо. — Хотя я и не подозревал, что меня кто-то здесь ждёт.
— О да. — Соколов сжимал руку Доминика неприятно крепко. — Поручительство кардинала Петрини многое здесь значит. Но и налагает определённые ожидания. Во-первых, держитесь особняком. Не рассчитывайте обзавестись здесь множеством друзей. Вокруг — гадюки под личиной благочестия. Во-вторых, знайте: за вами наблюдают постоянно. Ведите себя подобающе — и, быть может, переживёте здесь своё время. Многие добивались вашего места скриттóре в Тайном архиве и воспользуются любым поводом, чтобы вас сместить. И наконец, — кардинал нахмурился, и брови сошлись в чёрную полосу на мясистом лице, — приходите прямо ко мне, если станете свидетелем чего-либо непозволительного или непристойного — или хотя бы заподозрите. Такая бдительность будет с одобрением воспринята Его Святейшеством, от чьего имени я сейчас и говорю.
Доминик был ошарашен бесцеремонностью этого «приветствия» — совсем не таким он представлял себе тон встречи; и оно бросало мрачную тень на восторг от того, что теперь он живёт и работает в Ватикане.
— Я всё это учту, ваше высокопреосвященство, — выговорил он, с усилием выдёргивая руку из приторно-цепкой хватки кардинала.
Соколов ещё мгновение оценивающе разглядывал его лицо, затем повернулся и втиснулся обратно в машинку; та с нарастающим визгом покатила в сторону папских садов.
Встревоженный, Доминик вернулся к себе; новые тяготы, возложенные на него, давили на ум.
Во что я вообще ввязался? — подумал он, ступая под душ.
ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ
Buongiorno, padre (ит.) — «Доброе утро, отец».
Caffè (ит.) — кофе; в Италии по умолчанию означает эспрессо.
Mille grazie, signora (ит.) — «Тысяча благодарностей, синьора».
Grazie (ит.) — «Спасибо».
Padre (ит.) — обращение к католическому священнику, «отец».
Pontificia Cohors Helvetica (лат.) — «Папская швейцарская когорта», официальное название корпуса Швейцарской гвардии Ватикана, основанного в 1506 году.
Ponentino (ит.) — лёгкий западный ветер, приносящий в Рим вечернюю прохладу с Тирренского моря.
Domus Sanctae Marthae (лат.) — «Дом Святой Марфы», резиденция-гостевой дом в Ватикане, построенная при Иоанне Павле II для размещения кардиналов во время конклавов и духовенства, работающего в Курии.
Скриттóре (ит. scrittore) — должность в Ватиканской апостольской библиотеке и Тайном архиве; научный сотрудник-каталогизатор, имеющий доступ к закрытым фондам.
Сампьетрини (ит. sampietrini) — потомственные ремесленники, занятые поддержанием собора Святого Петра; ремесло передаётся из поколения в поколение.
Субурра — древний квартал Рима у подножия холмов Эсквилин и Виминал; в античности — плебейский район, и сегодня сохраняет рабочий характер.
Мост Сант-Анджело — пешеходный мост через Тибр у замка Святого Ангела, ведущий к Ватикану.
Конгрегация вероучения — ведомство Римской курии, надзирающее за чистотой католического учения; до 1908 г. именовалась Священной канцелярией, ещё ранее — Конгрегацией Священной римской и вселенской инквизиции.
TAG Heuer — швейцарская часовая марка.
Демитассе (фр. demi-tasse) — маленькая чашка на 60–90 мл для эспрессо.
