Наши Дни. Ватикан

 

После утренней пробежки, прогуливаясь по папским садам, Майкл Доминик ловил себя на тяжёлой растерянности. В руках у него оказался один из самых взрывоопасных документов, какие знало христианство, и его огласка могла перевернуть религиозную жизнь во всех странах мира — не говоря уже о самой Церкви, на которой держались его собственные убеждения, и об администрации, определявшей церковную догматику для миллиарда католических душ по всему свету.

С другой стороны, скрыть или замолчать такое историческое сокровище — само по себе предательство истории, истины… самих основ всего, что Доминик считал правым и достойным. Решение давалось нелегко, и нужен был совет. Причём не из тех, на какие можно рассчитывать в молитве, — она в подобных случаях редко приносила плоды.

Сомнения… вечные сомнения.

Чтобы как следует всё обдумать, Доминик направился в собор Святого Петра — там можно было поразмыслить, как быть дальше. Рассказать Петрини? Найдётся ли в этом выход? Может, у Гинзберга есть решение? Или сразу пойти к Данте — тому, кто способен сдвинуть горы, — и во всём признаться? Но какой ценой?

Из садов через виа делле Фондаменте Доминик попал в Сикстинскую капеллу, пересёк большой зал и задней галереей вышел в северный неф собора Святого Петра. Шаги отдавались эхом от широких мраморных полов и сводчатых потолков, когда он переступил красный порфировый круг — тот самый, на котором в Рождество 800 года короновали императора Карла Великого.

Величие собора Святого Петра всегда захватывало Доминика, трогало так глубоко, что он застывал в благоговении. Но не сегодня. Бремя на плечах было слишком тяжёлым, и до архитектурных восторгов ему сейчас не было дела. Даже знаменитый бронзовый балдахин над главным алтарём — почти тридцатиметровый — не пленил его, как обычно.

Оглядывая широкий трансепт в поисках укромного места для тихого раздумья, Доминик с удивлением заметил кардинала Петрини: тот стоял на коленях в скамье всего в нескольких рядах от него.

Если это не вмешательство свыше — то что же ещё.

Доминик обрадованный счастливой случайностью, молча подсел к кардиналу.

Обернувшись, Петрини с улыбкой узнал нового соседа. Не вставая с колен, перекрестился, потом сел рядом с Домиником.

— Судя по твоему лицу, мне стоит предположить, что ты пришёл исповедаться? — тихо спросил кардинал.

Доминик опустил взгляд на сложенные на коленях руки, подбирая слова.

— Рико, что-то во мне говорит, что сейчас не время и не место. С другой стороны — лучшего места для того, о чём я собираюсь рассказать, и не придумать. Можно говорить откровенно?

— Конечно, Майкл, — мягко прошептал Петрини. — Здесь и сейчас — самое подходящее место и время.

— Помнишь то письмо Соньера, которое я тебе показывал?

Петрини кивнул.

— С тех пор столько всего случилось, что я оказался в положении, из которого один не выберусь. Мне нужен твой совет.

И Доминик заговорил:

— Когда я выполнял для кардинала Данте поручение, переданное через брата Мендосу, мне попал в руки доклад 1896 года — его составил монсеньор Моретти, папский легат при Льве XIII. Моретти ездил в Ренн-ле-Шато, во Францию, чтобы расспросить аббата Беранже Соньера о папирусе, который тот обнаружил в своей церкви…

Петрини откинулся на спинку и слушал в изумлении, пока Доминик излагал остальное: как Соньер шантажировал Ватикан; как они с Ханой получили манускрипт от мадам Денарно; как он сам перевёл его потрясающее содержание, а Гинзберг проверил перевод; как Данте, по всей видимости, перехватывал его электронную переписку; как их с Ханой выследили во Франции; как из её гостиничного номера украли копию документа… Всё это вырывалось приглушённой скороговоркой, пока Доминик восстанавливал события минувшей недели.

— Где сейчас оригинал? — напряжённо спросил Петрини.

— В банковской ячейке Ватиканского банка.

— Хорошо. Я, разумеется, хотел бы его увидеть, но пока пусть лежит там. Ты уверен, что перевод точен?

— Безусловно, — твёрдо ответил Доминик. — Готов поручиться репутацией. И Симон Гинзберг подтвердил.

Явно потрясённый услышанным, Петрини сидел молча: тяжесть истории давила на него в самом сердце Церкви, чьё будущее теперь зависело от решения, которого ждали именно от него.

— Майкл, мне нужно ещё время, чтобы всё это обдумать. То, что Данте, очевидно, знает, чем ты владеешь, — обстоятельство тревожное. Но об этом необходимо сообщить папе. Решение должно быть его, а не моим и не твоим, и уж тем более не Данте в одиночку. С Данте я разберусь сам, если до этого дойдёт.

— А пока, — продолжил Петрини, кладя руку на плечо Доминику, — я очень тобой горжусь, Майкл. Можно поспорить о методах, которыми ты собирал эти сведения, но похоже, что ты совершил одно из самых значительных открытий в мировой истории — и держался при этом достойно, учитывая обстоятельства.

С огромным облегчением Доминик принял утешающее объятие и так нужную ему поддержку наставника — пусть и с укором, прозвучавшим уже не впервые. Напряжение последней недели начало отпускать, хоть и не полностью. Хотелось верить, что скоро всё закончится, — и всё же в глубине души Доминик знал: к прежним духовным убеждениям он уже не вернётся, а дело всей его жизни обретёт совсем иное измерение, которое он пока даже не в силах представить.

---

 

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

 

Порфировый круг (Rota Porphyretica) — инкрустированный в пол базилики Святого Петра круг из красного египетского порфира диаметром около 2,4 метра; по преданию, именно на нём стоял Карл Великий во время коронации в 800 году. Ныне круг находится у входа в базилику, поскольку в 1626 году здание было перестроено и удлинено.

Бронзовый балдахин (Baldacchino di San Pietro) — грандиозный киворий работы Джованни Лоренцо Бернини, установленный над главным алтарём собора Святого Петра в 1623–1634 годах по заказу папы Урбана VIII. Высота — 28,6 метра; для его отливки была использована бронза, снятая с портика Пантеона, что породило крылатую фразу: «Quod non fecerunt barbari, fecerunt Barberini» («Чего не сделали варвары, то сделали Барберини»).

 

 

 

Отправить