Наши Дни. Рим

 

На следующий день кардинал Петрини вернулся из Кастель-Гандольфо духовно посвежевшим — как это часто бывает с гостями папской резиденции, — но смущённый тем, как упорно президент Банка Ватикана уклоняется от внятного аудита накопленных золотых резервов.

Сегодняшнего ужина с Майклом и его коллегой Ханой Синклер он ждал с нетерпением: любопытно было, что нового открылось вокруг найденного ими письма Соньера.

 

Ровно в восемь они встретились в «Ристоранте-дей-Музеи» к северу от Ватикана. Доминик и Хана вошли и увидели кардинала за угловым столиком в глубине зала; перед ним уже стояла откупоренная бутылка вина. Едва усевшись, Доминик представил спутницу, и за обычным светским разговором они сделали заказ. Петрини был восхищён, узнав, что дед Ханы — Арман де Сен-Клер, его добрый друг и коллега, с которым он виделся только сегодня днём.

За беседой Хану не покидало чувство, что она откуда-то знает кардинала, — хотя точно помнила: прежде они не встречались, и фотографий его она тоже не видела. И всё же что-то в этом человеке казалось знакомым.

Пока Петрини и Доминик обсуждали дела курии, Хана разглядывала лицо кардинала. И вдруг её осенило: да ведь он — вылитый Ахилл, только постаревший! Тяжёлые сросшиеся брови над глубоко посаженными глазами; необычно выраженные крылья носа; и возраст — как раз тот, что должен быть теперь. Лицо чуть отяжелело — но это естественно с годами.

Уверившись в догадке, она достала из сумочки две фотографии бойцов маки́.

Петрини, заметив её пристальный взгляд, вопросительно повернулся к ней, и уголки его губ тронула едва заметная улыбка.

— Ваше Преосвященство, — начала Хана, — могу я попросить вас об одолжении? Позвольте показать вам два снимка — узнаёте ли вы кого-нибудь из этих людей? Они сделаны во время войны.

— Разумеется, — ответил Петрини.

Он принял фотографии, и в тот же миг на его лице явственно проступило узнавание. Кардинал поднял голову и посмотрел на Хану — теперь с лукавой улыбкой.

— Судя по тому, как вы меня разглядывали, ответ вам уже известен.

Хана радостно улыбнулась в ответ:

— Это ведь вы, правда? Вы и есть Ахилл!

Петрини снова склонился над снимками, нежно проводя большим пальцем по лицам бывших товарищей по французскому Сопротивлению.

— Да, Хана. Это был мой позывной во время войны. Но, ради всего святого, где вы это раздобыли? И, главное, зачем?

Хана объяснила, над чем работает, и рассказала о проведённых изысканиях: не хватало лишь имени командира отряда.

— Что вы можете рассказать о вашей роли и заслугах на войне? — спросила она.

— На это уйдёт куда больше времени, чем у нас есть сегодня, — отозвался Петрини, и в глазах его появилась отрешённость. — Но если коротко… Когда началась война, я был подростком и жил в Италии с родителями. Желая дать мне лучшие возможности, они отправили меня в Америку, и благодаря их политическим связям я устроился в итальянское посольство в Нью-Йорке. Там меня и завербовало Управление стратегических служб США — УСС, — и вскоре я уже работал с британским Управлением специальных операций и французской разведкой в тайной операции под кодовым названием «Джедбург». Нас, «джедов», набралось всего около трёхсот человек, специально отобранных для связи между партизанами Сопротивления и силами союзников, — в том числе для координации сбросов оружия и боеприпасов борцам за освобождение.

Кардинал помолчал, отпил вина.

— Наша группа первой десантировалась в центральную Францию — в ночь накануне высадки союзников в Нормандии. Это было самое волнующее и самое страшное время в моей жизни. По сути, именно то, что я выжил, — после всего, что я видел, — и подтолкнуло меня принять сан.

Доминик слушал наставника как заворожённый.

— Рико, я ничего этого не знал. У меня просто нет слов. А мама знала?

— О да, — отозвался Петрини, и тот же отрешённый взгляд вернулся. — Мы с Грейс за годы в приходском доме рассказали друг другу немало таких историй. Удивительная была женщина, твоя мать.

Петрини потёр глаза — они увлажнились от нахлынувших воспоминаний.

— Да, такая и была, — задумчиво произнёс Доминик. — Боже, как мне её не хватает.

Почувствовав перемену в настроении, Хана вернула разговор к военным годам Петрини.

— Если позволите, Ваше Преосвященство… Приходилось ли вам напрямую помогать евреям спасать имущество, в первую очередь золото? Это центральная тема статьи, над которой я работаю; и всё, что вы скажете, может пойти либо под запись, либо в фон — как вы предпочтёте.

— Я расскажу, что смогу, Хана, но предпочёл бы, чтобы это пошло как глубокий фон, — начал Петрини. — Так вышло, что я очень тесно работал с союзниками — мы перехватывали нацистские и усташские золотые транспорты.

— Усташи? — переспросила Хана. — Это название мне не встречалось.

Петрини изложил историю настолько подробно, насколько смог припомнить, — всё-таки в те годы он был совсем молод. И сразу оговорился: то, о чём он сейчас расскажет, в известной мере касается и Церкви, — пусть Хана отнесётся к этому знанию с должным пониманием контекста.

«Усташа», объяснил он, — террористическое движение, основанное и возглавленное Анте Павеличем; человеком, который стал вождём Независимого Государства Хорватия — по сути, хорватским аналогом Гитлера в Германии.

В 1941 году нацисты вторглись в Югославию с намерением расчленить страну и поручили усташам возглавить армии, занявшие Хорватию, а также часть Сербии и Боснии.

Так началась масштабная кампания геноцида против евреев, сербов и всех, кто упорно отказывался переходить в католичество. С 1941 по 1945 год были истреблены свыше 500 000 православных сербов, 80 000 евреев и 30 000 цыган-рома.

Жестокость режима усташей превосходила нацистскую: они устроили целую сеть концлагерей, самым чудовищным из которых стал Ясеновац в Хорватии, где тысячи узников закалывали ножами, травили газом, отравляли и сжигали заживо. По сравнению с этим то, что творилось в Освенциме, выглядело едва ли не сдержанно.

Когда державы Оси осознали, что война проиграна, усташи, как и нацисты, постарались спрятать или сбыть как можно больше награбленного — золото, валюту, произведения искусства, недвижимость и прочие похищенные ценности.

В немыслимом предательстве своих святых обетов усташам стал пособничать сам католический орден францисканцев. С благословения архиепископа Хорватии Алоизия Степинаца Павелич получил возможность изъять и укрыть тридцать шесть сундуков золота — главным образом украшения, часы, а также пломбы и зубные протезы, вырванные изо ртов евреев, рома, сербов и других узников лагерей, — вместе с двумя грузовиками серебра; всё это закопали под францисканским монастырём в Загребе.

В итоге этот тайник усташского сокровища оказался в Неаполе, где при содействии мафии золото и серебро переплавили в слитки, а те затем тихо положили на францисканские счета в Банке Ватикана.

Куда после этого ушла бо́льшая часть награбленного — точно не известно никому, но можно с уверенностью предположить, что значительная её доля осела в Южной Америке и других прибежищах нацистов и бывших усташских чинов.

Францисканцы заодно содержали одни из самых отлаженных «крысиных троп», по которым военные преступники бежали из Европы: эти люди увозили награбленное под новыми именами и с паспортами, которые им выдавал Ватикан.

— Из оставшихся у нас награбленных слитков, — продолжал Петрини, — мы по мере сил возмещаем ущерб выжившим в Холокосте и другим пострадавшим. Но впереди тяжёлые решения, и мы делаем что можем, чтобы ускорить процесс, — несмотря на нашу неповоротливую бюрократию.

По настоянию Ханы Петрини рассказывал ещё около часа, живо вспоминая о делах в маки́, об увиденных подвигах храбрости и пережитых зверствах.

— А что стало с архиепископом Степинацем? — спросила Хана, когда он умолк.

Лицо Петрини помрачнело.

— Как ни странно, папа Пий XII возвёл его в кардинальское достоинство. А после смерти Степинаца в 1960 году Церковь начала процесс беатификации с прицелом на канонизацию. Дело тянется и поныне — не без споров.

Кардинал понизил голос:

— Хана, прошу как о личном одолжении: обходитесь с этим деликатно. И, разумеется, не указывайте моё имя в качестве источника.

— Разумеется, Ваше Преосвященство. Спасибо, что поделились со мной.

— Кстати, — добавил Петрини, — есть одно имя, которое вам стоит проверить: Мирослав Гович. Беспощадный наёмник, дослужившийся до фельдмаршала в усташском ополчении; своё прозвище — «Загребский Мясник» — он заслужил сполна. Он очень тесно сотрудничал с архиепископом Степинацем по части той самой францисканской операции с золотом. Мы несколько раз пытались его схватить — безуспешно.

Хана записала имя и спросила:

— А сколько этого золота до сих пор остаётся у Ватикана?

— Боюсь, на этом этапе я не могу вдаваться в подробности. Если в какой-то момент у меня появится что-то ещё, чем можно поделиться, — полагаю, мы снова встретимся.

— Кстати, Майкл, — Петрини повернулся к Доминику. — Я хотел спросить: есть ли новости по тому письму Соньера, которое ты нашёл, и катренам Нострадамуса?

Доминик помедлил, подбирая слова, — он пока не готов был раскрывать недавние драматические события.

— Сообщить пока нечего, Рико, — ответил он. — Но у меня есть несколько серьёзных зацепок, надеюсь, скоро что-нибудь нащупаю. Я тебе сообщу.

 

На следующий день, незадолго до полудня, Доминик застал Тоси Квана одного в ватиканской лаборатории оцифровки.

— Привет, Тоси, есть пара минут?

Молодой аналитик поднял глаза от компьютера, удивлённый появлением посетителя.

— Конечно, Майкл, что стряслось?

— Мне нужен спектральный анализ одной рукописи — определить происхождение материала. И это должно остаться между нами. Сделаешь?

Тоси улыбнулся, придав лицу заговорщицкое выражение.

— Тайная миссия, значит? Я в деле. Питер вернётся с обеда не раньше чем через час — времени хватит. Показывай.

Доминик достал из рюкзака папку с папирусом Магдалины, осторожно извлёк его из майларового конверта и положил на световой стол.

— Ого! Это и впрямь древность. И на койне.

Тоси поднял глаза на Доминика.

— Спрашивать, что это, можно?

— Лучше не надо. Если коротко — он не из Архивов Ватикана. Я нашёл его во Франции, история длинная, сейчас не до неё. Радиоуглеродный анализ мне делают в Университете Теллера, а от тебя жду экспертизы по спектроскопии — нужно понять, откуда родом папирус.

Тоси аккуратно перевернул рукопись и осмотрел обе стороны.

— Ты ведь понимаешь, что мне придётся снять для анализа маленький фрагмент? Не обязательно большой — достаточно, чтобы спектрометр получил качественные данные.

— Понимаю. Действуй.

Найдя уголок папируса без письма, Тоси миниатюрным микротомным ножом срезал крошечный образец. Доминик нервно наблюдал, всякий раз поёживаясь от разрушительности подобных, увы, обязательных тестов на невосполнимых артефактах.

Закончив, Тоси вложил срез в держатель, поместил его в лабораторный спектрометр Excalibur 3000 Digilab и запустил нужные тесты. Тем временем Доминик вернул оригинал в майларовый конверт и в папку, а её — в рюкзак.

Через несколько минут спектрометр издал серию сигналов, и подключённый матричный принтер начал выдавать пачку дифрактограмм — цветных линейных графиков. Тоси оторвал их с принтера, сел за стол и принялся разбирать. Доминик молча стоял рядом, тревожно ожидая вердикта.

— Итак, Майкл, — заговорил наконец Тоси, — в зависимости от источника общий состав папируса включает от пятидесяти пяти до семидесяти процентов целлюлозы и от тридцати трёх до тридцати четырёх процентов лигнина, остальное — зола и связанная вода.

У этого конкретного образца высокая степень окисления и кристаллизации, что соответствует древним папирусам. К тому же насыщенный карбонильный колебательный спектр с высокой флуоресценцией — и его явно бережно хранили, учитывая возраст около двух тысяч лет.

Аналитик откинулся на спинку кресла.

— Так что с учётом этого и того, что я ещё здесь вижу, — плюс мой опыт с похожими артефактами, — скорее всего, мы имеем дело с Верхним Египтом, примерно первый век. Это то, на что ты надеялся?

По лицу Доминика расплылась широкая улыбка.

— Именно то, на что я надеялся, Тоси! Не знаю, как тебя и благодарить. Это фантастика. Только помни — между нами, договорились?

Тоси протянул руку, и Доминик крепко её пожал.

— Наш секрет. Дай знать, если ещё чем-то смогу помочь.

 

 

 

 

Отправить