Наши Дни. Рим. Отель Rome Cavalieri

 

Покончив с делами на сегодня, Доминик договорился встретиться с Ханой у неё в отеле. Он сунул справочники в рюкзак и поймал такси у Порта-Сант-Анна.

В Rome Cavalieri он прошёл через парадный холл и поднялся на лифте в апартаменты «Палермо». Хана открыла на звонок — с изумлённым лицом.

— Майкл! Тебя так же огорошило, как меня, после этого отчёта Моретти?!

Доминик так и стоял на пороге.

— Можно войти? — улыбнулся он.

— Прости, — спохватилась Хана, мотнув головой. — Я после всего этого настолько выбита из колеи, что забыла про вежливость.

Доминик шагнул в прихожую и огляделся. Ничего подобного в гостиницах он ещё не видел. Скорее, не номер, а целый комплекс: около пятисот квадратных метров, четыре спальни, уютная столовая на восемь персон с собственным винным погребом; в гостиной — кресла «махараджа» и бронза эпохи ампира, тонкие восточные ковры на полах тёмного орехового дерева, колонны зелёного мрамора и полированного дерева под кессонными потолками с тяжёлыми хрустальными люстрами, и на каждой стене — живопись старых мастеров. И всё это — с видом на вечерний Рим во всём его блеске, через окна от пола до потолка.

Оглядев всё это, Доминик невозмутимо повернулся к Хане.

— Будто частного самолёта было мало. В международном банкинге, видать, нынче платят очень неплохо.

Хана растерялась; на лице мелькнуло смущение.

— Состояние нашей семьи копилось не одно поколение, Майкл. Я редко пускаю в эту часть жизни посторонних. Для большинства она слишком давит, так что, пожалуйста, не суди меня по этому. Я изо всех сил стараюсь держаться подальше от всей этой обёртки.

— Не сужу, обещаю, — ответил Доминик. — Я благодарен уже за то, что у нас есть безопасное место для работы. Особенно сейчас. Так что там с отчётом Моретти? Я тоже не верил собственным глазам.

Он рассказал, как вышел на отчёт — по просьбе Данте, через Мендосу, — описал ей Miscellanea и в общих чертах объяснил, как трудно что-либо там отыскать.

— Честно говоря, чудо, что я его вообще нашёл. И вот что любопытно: Данте прямо сказал Мендосе, что не хочет, чтобы к поискам этого документа подключали именно меня. На наше счастье, Мендоса решил, что лезть туда самому — пустая трата времени. Но если меня сознательно держат в стороне, это значит только одно: Данте нас вычислил. А чувствовать себя параноиком, Хана, я не умею.

Он перевёл дыхание.

— Придётся, видимо, исходить из того, что Данте знает о тебе и о нашей поездке в Ренн-ле-Шато. Теперь я уверен: за нами следили. Всё это слабо поддаётся осмыслению — разве что Данте подозревает: у нас есть нечто, что нужно ему. А вдруг за нами наблюдали ещё тогда, у мадам Денарно?

Хана сжала ладонь Майкла.

— Что ж, тут уже мало что поделаешь — только впредь быть осторожнее. А пока давай возьмёмся за рукопись Магдалины. Я заперла её в сейф. Сейчас принесу.

Когда она вышла, Доминик достал из рюкзака справочники и сел за обеденный стол. С собой он принёс ещё четыре кожаных мешочка с песком — придерживать углы — и архивные перчатки для обращения с ветхой бумагой. Хана вернулась с деревянным цилиндром и протянула его. Натянув перчатки, Доминик осторожно извлёк рукопись, переложил её в бескислотный архивный конверт из майлара «Тип D», а тот — в жёсткую архивную папку: так надёжнее и сохраннее. Деревянный цилиндр больше не понадобится.

— Это, скорее всего, на несколько часов, так что, если у тебя дела, я позову, когда что-нибудь будет.

— Не торопись, — откликнулась Хана, возвращаясь в гостиную. — Я ещё дописываю финансовые отчёты для библиотеки.

 

Текст рукописи был относительно невелик, но работа предстояла кропотливая. Переводить древние языки — это не просто слово в слово передавать написанное автором. Это ещё и попытка распутать, что он на самом деле хотел сказать: совладать с идиомами, древней грамматикой, культурными оборотами речи — не говоря уже об отсутствии пунктуации, из-за которого фразы тянутся непрерывной лентой.

Доминик потянулся к одному из справочников за сопоставимыми образцами койне I века в византийскую эпоху, чтобы сверить с ними рукопись Магдалины. Один из примеров оказался очень близким.

Изданные ранее переводы вроде этих — и незаменимый труд Synopsis Quattuor Evangeliorum — здорово помогали Доминику выявлять характерные лингвистические и текстуальные приметы, полезные при работе над большинством переводов с древнего койне.

Сначала он несколько раз прошёлся по всему документу, чтобы выделить узнаваемые понятия, ключевые фразы или повторяющиеся слова. Затем просканировал текст в поисках конкретных имён исторических лиц или мест, которые мог бы узнать, — это помогло бы понять контекст.

Одно имя и одно место сразу зацепили его: Иисус и Назарет. Затем он распознал ещё два географических названия — Иерусалим и Галлия (Галлия — архаичное латинское наименование Франции). С этими словами он сталкивался не раз в работе с библейскими свитками.

Первый черновик продвигался медленно, но ровно; на выходе получился бессвязный ворох слов с размытыми смыслами — обычное дело на ранней стадии перевода. Затем настало время словаря: уточнить более чёткие значения, не упуская из виду общий контекст.

Часа через два Доминик закончил первый абзац — и тот мгновенно собрал воедино его измотанное сознание.

 

Я — Мариам из Магдалы. Сие моё свидетельство об Иисусе из Назарета.

Дабы оградить останки Господа нашего от тех, кто пожелал бы их осквернить, я в спешке покинула Иерусалим, землю, что хранит в себе страдания преследуемого Господа нашего, и втайне отвезла тело мужа моего в Галлию, где останки его упокоятся подле моих, когда придёт мой час.

 

Уже одно это потрясло его.

Мария Магдалина недвусмысленно утверждала, что Иисус был её мужем. И что она увезла его тело во Францию.

Доминик помнил многочисленные предания о том, что после смерти Христа Мария Магдалина, Иосиф Аримафейский и ещё несколько учеников были пущены по морю в лодке без вёсел и парусов — единоверцы-иудеи поспешно избавились от них, укрывая от римлян, — и те в конце концов пристали к берегам юга Франции, где основывали церкви и проповедовали Евангелие.

Вспомнились ему и рассказы о том, что Магдалина везла с собой оссуарий — ларь, в котором хранят кости умерших.

Не о нём ли говорится в легендах о сокровищах катаров? О ларце, где лежат кости Христа?

С дрожащими руками Доминик принялся за остальное, прежде чем рассказать Хане об этом первом, ошеломляющем открытии. С почерком Марии Магдалины он уже свыкся, и дальше шло чуть легче. Ещё через два часа всё было закончено — и прочитанное, теперь уже в полном контексте, оставило его без слов.

 

После распятия Своего Господь явился мне как бы в видении: «Не пойми воскресения Моего как телесного, возлюбленная Моя, ибо лишь дух Мой вознёсся в Царство Отца Моего, как вознесётся и твой, когда ты оставишь сию жизнь».

Тогда сказала я Петру: «Пётр, не говори другим — но это дух Господа нашего покинул мир сей. Тело Его не вознеслось, как полагают прочие… Иосиф Аримафейский помог мне вынести тело Господа из пещеры и укрыть в надёжном месте — на тот случай, когда нам придётся бежать от римлян».

 

Доминик перечитывал это снова и снова, проверяя, всё ли важнейшее передано верно. В итоге был уверен: перевод настолько точен, насколько это вообще возможно. Где-то должны быть ещё страницы — продолжение её повести. Но, как и в случае с «Евангелием от Марии» и другими текстами, у найденного, как правило, недоставало листов. Древние рукописи редко доходят целиком; учёным приходится либо самим достраивать недостающее, либо принимать оставшееся как есть.

Он неуверенно поднялся, глубоко вдохнул, потянулся, стянул перчатки и прошёл в гостиную, где Хана работала за ноутбуком.

— Опять это лицо, — заметила она, подняв глаза. — Ну, что у нас? Это важно?

— Хана, — произнёс он, бледный, осунувшийся, — это самый значимый документ, какой когда-либо знал и узнает христианский мир. Точка.

Он подвёл её к столу и протянул блокнот. Хана села и прочла.

 

— Боже мой, Майкл. Это невероятно! Что вообще делать с таким знанием?!

— В том-то и беда, — выговорил Доминик, всё ещё потрясённый. — Римско-католическая церковь — да и всё христианское богословие — стоит на смерти и телесном воскресении Христа как на одном из главных оснований веры. Большинство мессианских пророчеств толкуют Воскресение как Божие обетование: после Второго пришествия все верующие телесно вознесутся на небо — как, по преданию, вознеслось тело Иисуса после распятия. Если этого не было — рушится вся христианская эсхатология. Иисус оказался бы простым смертным, и тогда под вопросом его божественность.

Он перевёл дыхание.

— Пустая гробница давно стала предметом учёных споров: воскресло ли тело Христа в действительности или это было лишь духовное вознесение, а само тело за те три дня после распятия либо выкрали, либо перенесли куда-то ещё. Эти эпизоды веками разбирали и истолковывали так и эдак — богословы, учёные, кто угодно, — но достоверно не знал никто. До сегодняшнего дня.

Доминик сам не верил, что произнёс эти слова, — и уж тем более не верил, что именно ему довелось заново открыть давно сокрытое свидетельство, противоречащее не только устному преданию, но и канонической библейской истории.

— Неудивительно, что Ватикан, возможно, и заплатил Беранже Соньеру за молчание, — добавил он. — Если это когда-нибудь выйдет наружу, Церковь падёт на колени. Всё придётся пересматривать, Хана. Верующие христиане по всему миру усомнятся в самих основаниях своей веры — не говоря уже о побуждениях иерархов Церкви на протяжении веков.

Так и не сев, Доминик уронил голову в ладони — переводческая работа выжала его досуха, и сознание плыло от тяжести последствий. Почувствовав, как он измотан и что значит для него это новое, страшное знание, Хана поднялась и обняла его — почти не задумываясь. Поддавшись неожиданной потребности в утешении, Доминик прильнул к ней, дрожа, и слёзы вдруг покатились на её плечо.

— Ничего, — прошептала она. — Это слишком много, чтобы принять сразу.

— Но это меняет всё, — пробормотал он. — Самые основы моей веры. Одну из причин, по которым я стал священником. Всё это — ложь.

Так они и стояли, обнявшись и молча: Майкл сдался усталости, надломленный своей работой и тем множеством конфликтов, что неминуемо его ждали.

 

 

 

Отправить