Наши Дни. Париж — Монтазель. Борт TGV

 

Даже в этот ранний час Северный вокзал кишел туристами и пригородной публикой: одни сжимали билеты и стаканчики Starbucks, другие неслись через толпу, волоча за собой чемоданы на колёсиках, лишь бы не упустить поезд. Французские скоростные TGV славятся болезненной точностью — иначе компании пришлось бы возвращать пассажирам внушительную часть стоимости билета даже за получасовое опоздание.

Хана забронировала два номера в «Maison Beausoleil» — уютном пансионе в деревушке близ Монтазеля, чтобы не стеснять тётю. Поскольку ехали всего на сутки, оба взяли по рюкзаку со сменой одежды, фруктами, пакетиками орехов и бутилированной водой на семичасовую дорогу. Остальной багаж оставили у консьержа в отеле.

Доминик выбрал два места друг напротив друга в первом классе — перед вагоном-баром, с маленьким столиком посередине. Закинул рюкзаки на верхнюю полку как раз в ту минуту, когда поезд тронулся. Состав набирал ход, и оба устроились надолго: Доминик принялся за «Крестовый поход против Грааля» Отто Рана, Хана — за кроссворд.

— Любишь кроссворды, да? — спросил Доминик.

— У меня дьявольский нюх на головоломки. Это с детства, а потом отшлифовалось в работе следственного журналиста.

Она подняла на него глаза — и вспомнила то, о чём давно собиралась спросить. Момент был не хуже любого другого.

— Скажи, Майкл, — начала Хана, — почему ты выбрал священство? Что заставляет такого мужчину, как ты, уйти в служение, в одиночество и, ну… в обет безбрачия?

— «Такого мужчину, как я»? — Доминик неловко рассмеялся. Но он понял, о чём она. — Видишь ли, я рос при приходском доме. У нас с матерью были, конечно, отдельные комнаты, но всё детство прошло среди священников, и единственным мужчиной, у которого я мог чему-то учиться, был Энрико Петрини.

По правде говоря, я никогда всерьёз не думал о другом пути. Хотя особого призвания к этому делу у меня не было — может, этим я и отличаюсь от большинства тех, кто идёт в семинарию. По-настоящему захватывало другое: эта особая полнота, когда служишь людям, становишься частью многовековых институтов Церкви. Я шёл в семинарию с мыслью: «Да, у меня получится». Традиционно — если вынести за скобки скандалы с насилием в Церкви — священник был фигурой важной, уважаемой, почти что предметом восхищения. А мне как раз этого и не хватало: чуть-чуть приподняться в статусе, а вернее — поднять самооценку. В детстве меня подтравливали — сына матери-одиночки. И, признаюсь, Церковь стала для меня в каком-то смысле убежищем от всего этого. А то, что вдобавок можно посвятить себя учёным занятиям и работе с величайшими святынями истории, — это уже сверх всего.

Слушая его, Хана увидела в Доминике редкого, удивительно настоящего человека, на которого можно положиться.

— А что до обета безбрачия, — продолжил Доминик, — это тема сложная…

Хана прыснула от двусмысленности, которую сама же вычитала, и поднесла ладони к лицу — то ли скрывая смущение, то ли смахивая набежавшую влагу.

— Нет! Я не в этом смысле! — поспешно сказал Доминик, смеясь вместе с ней над невольной игрой слов. — Ох, шалунья.

— Я хотел сказать, — продолжил он, — что труднее всего справляться с одиночеством. У всех нас бывают естественные сомнения и тревоги по поводу того, на что мы себя обрекаем, и они могут так никогда и не уйти. Я борюсь с ними каждый день — особенно когда встречаю кого-то вроде тебя. Ты замечательная женщина, Хана. Правда.

Доминик перегнулся через стол и сжал её руку.

Растерявшись, Хана покраснела и отвернулась к окну. Пейзаж проносился мимо со скоростью под триста километров в час — почти так же быстро, как у неё в голове мелькали мысли в поисках ответа на то, что только что сказал ей этот недосягаемый мужчина.

— Не представляю, как тебе тяжело, — тихо проговорила она. — Но могу сказать одно: я тобой за это восхищаюсь. Твоя выдержка, самообладание — образец, до которого хочется тянуться. Если честно, я даже завидую. И немного — разочарована.

Они посмотрели друг на друга; в лицах сквозила смесь грусти и вынужденного смирения.

Хана резко извинилась и поднялась — в туалет. По пути назад, через вагон-бар, всё ещё думая о Майкле, она подняла взгляд — и сквозь стекло двери заметила мужчину, уходившего в дальний вагон за баром.

Не может быть! Тот самый, из библиотеки, — и здесь, в поезде? Раз — случайность. Два — совпадение. Но три? Это уже система.

Хана решила пойти за ним. Шагнула в соседний вагон — никого. Двинулась по проходу, всматриваясь в каждое лицо, дошла до тамбура. Ни там, ни в последнем вагоне.

Не мог же он раствориться!

Подёргала дверь туалета — занято. Стала ждать. Под полом мерно подрагивали колёса. Через несколько минут постучала.

— Zauzeto! — сурово отозвался голос со славянским акцентом. — Occupé!

Хана опустилась на свободное место у двери, готовая поговорить с этим человеком, как только он выйдет. Но прошло ещё минут десять; почувствовав, что выглядит глупо, она пошла обратно к Майклу — через три вагона. По дороге заглянула в другой туалет.

— Странная история, — сказала она, опускаясь на место. — Помнишь, на днях в библиотеке за нашим столом, в дальнем конце, сидел мужчина с газетой? А потом пересел прямо позади тебя. На следующий день я снова его там видела. Чуть не столкнулась с ним в проходе у стойки — а он даже бровью не повёл, прошёл мимо и вышел. А теперь — он же в этом поезде! По-твоему, это всё ещё в пределах совпадения? Он сидит в туалете уже минут пятнадцать. Я собиралась с ним заговорить, но передумала.

Доминик нахмурился.

— Не могу представить, чтобы наша жизнь была настолько интересна, чтобы за нами кто-то ходил. А ты?

— Наверное, нет, — ответила Хана. — И всё-таки странно.

Доминику вспомнился тот высокий худой священник, наблюдавший за ним в читальном зале Пия, — но он промолчал. Не стоит. По Ватикану ходит много священников.

 

Шёл первый час дня, когда поезд начал сбавлять ход и в динамиках объявили прибытие в Монтазель. Доминик снял рюкзаки с верхней полки, а Хана в последний раз заглянула в туалет.

Спускаясь с подножки на платформу, она оглядывала выходящих пассажиров — любопытно было, сошёл ли с поезда и тот мужчина. Нигде не видно. Они с Домиником направились к стойке проката — точнее, к тому, что её здесь заменяло: местной конторе с двумя видавшими виды «ситроенами», чёрным и белым. Это их устраивало. Хана оформила бумаги, проведя оплату по корпоративному счёту Le Monde, и они поехали к дому тёти неподалёку от вокзала.

После знакомства и непринуждённой беседы за обедом из шарктю́тери, оливок и свежеиспечённых багетов Хана получила от тёти указания, как добраться до дома Элиз Денарно в Ренн-ле-Шато. Поблагодарили, попрощались и тронулись в исторический посёлок.

---

 

ПОЯСНЕНИЯ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

 

Gare du Nord (Северный вокзал) — крупнейший железнодорожный вокзал Парижа; отправная точка для поездов в Северную Францию, Бельгию, Нидерланды, Великобританию.

Bed & Breakfast — формат частной мини-гостиницы с завтраком, аналог европейских пансионов; в русском обиходе устойчивого перевода нет, оставлено в авторском написании.

Zauzeto! (сербохорв., польск. zajęte) — «Занято!» Передаёт славянское происхождение пассажира.

Charcuterie (шарктютери) — традиционный французский ассортимент мясных деликатесов: паштеты, террины, ветчины, колбасы.

 

 

Отправить