Наши Дни. Ренн-Ле-Шато

 

Французская коммуна Ренн-ле-Шато стоит на вершине холма, с которого открывается вид на тучную долину Од — обширный край между Средиземным морем и Пиренеями, к северу от Испании. Густые пойменные леса дуба, бука, пихты и каштана покрывают всю местность, а реки в глубоких каньонах питают сухие земли, заросли гарриги и горные травы, исконные для этого края.

Мало какие области Франции так богаты историей, как Од. Следы человеческой цивилизации уходят здесь в глубь полутора миллионов лет: древнейший в Европе человеческий череп найден в соседнем Каркасоне — городе, который и сам по себе одна из наиболее сохранившихся средневековых крепостей. К двухсотому году до нашей эры римляне отстроили в этих местах стратегически важные поселения и торговые порты. Позже край принадлежал вестготам, ещё позже — катарам. И сквозь все эти эпохи маленькая деревушка Ренн-ле-Шато оставалась на каменистом плато, откуда открывались величественные виды на горные пики и зубчатые гребни, поднимающиеся к её известняковому склону.

 

Когда Доминик повёл белый «ситроен» вверх по главной дороге в посёлок, над крышами выросла башня Тур-Магдала, выстроенная Беранже Соньером: её зубчатые стены напоминали об оборонной архитектуре давних времён. Из брошюрки, подобранной на вокзале, Хана уже знала: это неоготическое сооружение Соньер построил в 1906 году и посвятил Марии Магдалине, к которой питал особое благоговение.

Оставив машину в посёлке, Хана и Доминик направились к церкви Святой Магдалины — над её стрельчатым входом витал почтенный ореол загадки. В притворе оба невольно вздрогнули: их встретила ярко раскрашенная статуя Асмодея — устрашающего демона, опустившегося на одно колено и держащего на спине чашу со святой водой. Искажённое мукой лицо, выпученные глаза — зрелище, в старых французских часовнях не такое уж и редкое.

— Возможно, ты удивишься, — сказал Доминик Хане, — но по преданию Асмодей, один из семи князей ада, охраняет зарытые сокровища.

Хана покосилась на демона и поморщилась.

— Отталкивающее зрелище, не правда ли?

Для маленькой деревенской церкви это было поразительно роскошное приношение Марии Магдалине: искусно вырезанные статуи в нишах, высокие витражи, бросавшие косые цветные лучи по всему нефу, старинные подставки с обетными свечами, мерцавшими в тёмных углах, и высокая золочёная кафедра, с которой когда-то проповедовал своей пастве Беранже Соньер, — всё это на фоне внушительной полукруглой апсиды и золотого алтаря, переливавшегося в дневном свете.

Они прошлись по маленькому саду за церковью, любуясь виллой Вифания — бывшим домом Мари Денарно — и поразительной башней Тур-Магдала, которая некогда служила Соньеру библиотекой и кабинетом.

Беглая экскурсия была окончена, и они проехали небольшое расстояние до дома Элиз Денарно.

 

Машина остановилась перед милым, но обветшалым двухэтажным коттеджем, утопавшим в пышном, разросшемся саду. Выйдя из «ситроена», Хана залюбовалась дикими орхидеями, тюльпанами, карликовыми ирисами и нарциссами, рассыпанными среди клумб полевых цветов и средиземноморских трав: явно владения того, кто всем сердцем любит сад. Из-за дома навстречу гостям вышла пожилая женщина в фартуке, перчатках и резиновых сапогах.

— Bonjour, — приветливо проговорила она. — Мадемуазель Синклер?

— Oui, bonjour, мадам Денарно, — ответила Хана.

Хозяйка улыбнулась, кивнула и стянула перчатки.

— Прошу вас, зовите меня Ханой, — продолжала Хана по-французски, протягивая руку. — А это мой коллега, отец Майкл Доминик.

Доминик — в чёрных брюках и чёрной рубашке с накрахмаленным белым воротничком, рассчитывая, что облачение священника поможет делу, — пожал старушке руку.

— Очень рад знакомству, мадам, — сказал он по-французски.

— У вас чудесный сад, — добавила Хана, с нескрываемым удовольствием обводя взглядом цветник.

— Merci beaucoup, — отозвалась мадам Денарно. — Это много труда, но больше мне теперь, на склоне дней, заняться особенно нечем. Сад наполняет меня. — Она с гордостью оглядела свой завораживающий пейзаж. — Прошу, проходите. Я заварю чай.

 

— Моя тётушка Мари в своё время была настоящей une femme, — начала мадам Денарно, когда все трое устроились в её гостиной с дымящимися чашками в руках. — Я тогда была совсем ребёнком, но помню: она часто прохаживалась по городку в самых модных парижских туалетах, в украшениях, достойных королевы. Деревенские прозвали её Ла Мадонн — но, по-моему, больше в угоду аббату Соньеру, который боготворил святую Марию Магдалину. — Старуха склонила голову набок и понимающе подмигнула. — Хотя, думаю, и тётушку мою он любил очень сильно. О них судачила вся деревня. Не желаете ли чаю?

Хана и Майкл, у которых чашки были ещё полны, в замешательстве переглянулись.

— Нет, мадам, благодарю — чай у вас замечательный, — ответила Хана. — Расскажите нам, пожалуйста, об аббате Соньере. Вы много о нём знаете?

— Видите ли, он умер задолго до моего рождения, — сказала старушка, и её затуманенный взгляд ушёл куда-то вдаль. — Но тётушка постоянно говорила о нём; она его очень любила. На фотографиях аббат был красавцем. Прямо как вы, отец Доминик.

Майкл покраснел; и Хана, и Элиз Денарно смотрели на него. Хана улыбнулась с таким видом, будто говорила: вот что я имела в виду!

Меняя тему, Доминик произнёс:

— Мадам, нас прежде всего занимает вот что: чем мог владеть аббат Соньер таким, что навлекло на него столь пристальное внимание? Насколько я понимаю, это помогло ему отстроить и церковь, и виллу Вифанию, и значительную часть деревни. Не знаете ли вы об этом чего-нибудь?

Старушка слегка растерялась.

— Ну как же, аббат построил нам прекрасную церковь. Вы её уже видели? Она такая обаятельная. Только теперь туристов туда ездит слишком много. — Она помолчала и продолжила: — По завещанию тётушка всё оставила семейству Корбю, которому до того уже продала имущество, доставшееся ей от аббата Соньера. Но перед смертью она передала мне множество мелочей, которыми сама очень дорожила. Я храню их на чердаке.

Она поднялась.

— Простите, ради бога, я ведь даже чаю вам не предложила. — И направилась на крохотную кухню.

Хана многозначительно посмотрела на Майкла.

— Нам нужно подняться на чердак! — прошептала она.

Денарно вернулась со свежим чайником.

— Ох, а у вас уже есть чай. Боже мой, где моя голова? Знаете, пожалуй, мне стоит показать вам то, что тётушка оставила мне много лет назад. Когда аббат Соньер умер, он завещал ей всё, что имел; а незадолго до собственной смерти она передала кое-что мне — я и сама этого уж сколько лет в руках не держала. Прошу, поднимемся со мной наверх.

С пониманием отнесясь к старушечьим провалам в памяти и в то же время радуясь, что она наконец подошла к сути их визита, Доминик и Хана отставили чашки и последовали за хозяйкой по старой узкой лестнице. На стене висели в рамках фотографии тётушки Мари, Беранже Соньера и других людей былой эпохи — они глядели на гостей сверху, пока те поднимались по ступеням.

 

В конце коридора второго этажа мадам Денарно отворила дверь — за ней оказалась ещё одна узкая лестница. Она щёлкнула выключателем, и все трое поднялись в тесный чердак, заваленный годами памяти и хламом: старые стулья, пара абажуров и книжный шкаф, большая ржавая клетка для птиц, брезент, накинутый на стопку прислонённых к стене картин, и несколько коробок — со всем подряд, от одежды до книг. Пахло сухой пылью, старой бумагой и нагретым деревом стропил.

— Точно не помню, что именно тётушкино, но оно где-то здесь.

Она ходила по чердаку, заглядывая в коробки, пока одна не показалась ей знакомой.

— Кажется, эта, — сказала она.

— Позвольте, я помогу, — предложил Доминик.

Он поднял тяжёлую коробку из-под скоса крыши и перенёс на пыльный стол под голой лампочкой, свисавшей с потолка.

Внутри лежали старые газеты, книги, пара фотоальбомов и иные остатки давней жизни. Доминик перебрал содержимое — ничего особо примечательного.

— Вот ещё одна, — окликнула Элиз из дальнего угла.

Доминик принёс к столу и её.

— Если позволите, я спущусь, — сказала старушка. — Воздух здесь для меня слишком затхлый. Смотрите всё, что вам угодно, не торопитесь.

Она медленно сошла обратно по узкой лестнице.

Из одного угла коробки торчала старая деревянная труба сантиметров тридцати длиной. Под ней — пачки писем и открыток, перевязанные обтрёпанной бечёвкой, ещё один фотоальбом и всякая всячина прежних времён.

Доминик перебрал пачки — всё это была рутинная переписка и документы, относившиеся к временам уже значительно более поздним, чем смерть Беранже Соньера в 1917 году.

Он вынул деревянную трубу. Любопытный сосуд. С обоих концов она была заткнута газетными пробками и обмотана бечёвкой — будто её не открывали десятилетиями.

— Дерево очень старое, Хана, — заметил Доминик, разглядывая трещины, в разное время залитые воском. — И форма странная.

Он вопросительно посмотрел на Хану, приподняв брови.

— Что ж, — лукаво ответила она, — мадам ведь сама сказала: смотрите всё, что захочется…

Аккуратно развязав бечёвку и сняв пробку с одного конца, Доминик заглянул внутрь, поднеся трубу к свету. Там, свёрнутый, лежал какой-то бумажный предмет — но инстинкт велел не торопиться. Доминик осторожно тряхнул трубу, чтобы содержимое сдвинулось к открытому концу, потом ещё раз, увидев, что приём сработал. До свитка можно было дотянуться. Он бережно проверил, насколько документ податлив, и, убедившись, что тот не раскрошится и не порвётся, двумя пальцами скатал его потуже — чтобы отошёл от стенок, — и вынул из трубы.

Поражённый, Доминик в тот же миг понял, что держит в руках: древнюю папирусную рукопись.

То самое чувство снова накатило на него — чувство, охватывавшее его всякий раз при соприкосновении с письменной древностью. Руки дрожали; он пожалел, что не взял архивные перчатки. Положив документ, он подобрал в коробке кусок старой ткани и тщательно вытер пальцы, снимая с кожи пыль и жир. Хана смотрела, как он осторожно разворачивает папирус, и глаза у неё расширились от любопытства.

Лицо Доминика стало пепельным, едва он окинул взглядом то, что держал в руках. Документ был, вне всяких сомнений, древним — по меньшей мере не моложе кодексов Наг-Хаммади или Кумранских свитков. Доминик глубоко вздохнул и повернулся к Хане; лицо его оставалось бледным, но почти счастливым.

— Что это, Майкл?! — спросила она, увидев, как он побледнел. — Тебе нехорошо?

Она пододвинула один из деревянных стульев.

Доминик медленно опустился на него, заметно потрясённый.

— Что бы это ни было — уже одного возраста довольно, — проговорил он. — Похоже на койне — это согласуется с несколькими библейскими рукописями первого—второго веков, какие я видел. В ту эпоху папирус становился слишком редким и дорогим для повседневного употребления, и большинство писцов перешли на пергамент и веллум. Значит, это могло быть написано человеком состоятельным или для такого человека. Мне понадобится время на перевод, но сохранность поразительно хорошая — особенно если учесть возраст. Подобного я никогда не видел вне музея или Ватиканской библиотеки.

Доминик поднял глаза на Хану, ища в её взгляде понимание.

— Нужно получить у мадам Денарно разрешение забрать это с собой, — сказал он. — Как минимум этому место в специальных условиях хранения, а не на сыром, заплесневелом чердаке. И научная ценность находки может оказаться огромной.

— Думаешь, это и есть то, за что Ватикан слал Беранже Соньеру деньги? — спросила Хана.

Доминик смотрел куда-то сквозь неё; в голове перебиралось множество вариантов.

— Пока трудно сказать, но вполне возможно. Узнаем больше, когда у меня появится время как следует это изучить. Сначала сделаю скан — хотя бы он у нас будет.

Он смахнул тканью пыль со стола, развернул документ и закрепил четыре его угла книгами, вытащенными из коробки. Достав телефон и открыв приложение-сканер, Доминик сделал несколько кадров в высоком разрешении — для надёжного хранения в iCloud. Затем осторожно убрал книги, дал папирусу свернуться самостоятельно, бережно вернул его в деревянный цилиндр и снова заклеил конец.

Он перепроверил остальные коробки — не найдётся ли там ещё чего-то похожего на этот сосуд или другие документы. Не отыскав больше ничего, поставил обе коробки обратно на пол. Они погасили свет и спустились вниз.

 

— Мадам, — сказал Доминик, вернувшись с Ханой в гостиную, — мы нашли нечто, что может оказаться весьма важным для нашей исторической работы в Ватикане. — Он протянул деревянную трубу. — Вы не будете против, если мы заберём это с собой для исследования? Уверяю вас, она попадёт в надёжные руки.

Мадам Денарно посмотрела на цилиндр, потом подняла глаза на священника; по её тронутому временем лицу разлилась тёплая улыбка.

— Ах да. Это тётушке подарил сам аббат Соньер. У неё, как и у меня, не было детей; перед смертью она вручила мне эту вещь и сказала, что внутри хранится тайна, которую нужно сберечь… что-то очень важное для дел аббата в нашей деревне, как я понимаю. Но это было так давно, и я ни разу её не открывала — никакой нужды в том не было. Я предпочитаю проводить время в саду…

Старушка повернулась к окну; её отстранённый взгляд уходил куда-то далеко за пределы пейзажа. И снова обернулась к Доминику.

— К слову сказать, святой отец, мне ничего и не нужно из того, что есть в этом доме. Оставлять некому. — Она развела руки, словно охватывая всё своё жилище. — Так что, когда Господь призовёт меня, всё моё отойдёт церкви. Нет, я ничуть не против, отец Доминик. Возьмите. Надеюсь, вам это поможет.

— Мадам, — спросила Хана, — а раньше к вам никто не обращался — насчёт вашей тёти?

— О нет, моя дорогая, — ответила та с лёгким недоумением. — Мало кто вообще знает, кем была моя тётушка, — то есть что мы с ней были в родстве. О её связи с аббатом Соньером знают только несколько моих подруг по Садовому обществу в Монтазеле — в том числе ваша тётя. Я, видите ли, предпочитаю не выставлять подробности своей жизни напоказ — так оно и лучше.

Доминик не верил такой удаче. Стараясь скрыть ликование, он произнёс:

— Благослови вас Бог, мадам. Вы очень щедры. Мы вам безмерно благодарны.

Старушка зарделась и улыбнулась, потом повернулась к Хане и нежно поцеловала её в обе щеки.

— Мне пора возвращаться в сад, пока не зашло солнце, — сказала она. — Не хотите ещё чаю?

Хана обеими руками взяла её ладони и тепло улыбнулась.

— Нет, мадам, благодарю — вы были слишком добры. Нам тоже пора.

 

Помахав на прощание, Хана и Доминик сели в машину и медленно отъехали от обочины. Ни тот ни другая не заметили чёрный «ситроен», стоявший через два дома от мадам Денарно: мужчина за рулём видел, как священник убрал какой-то предмет в рюкзак в багажнике.

И Доминик, и Хана молчали, пока машина спускалась с холма к Монтазелю. Каждый обдумывал то, что только что произошло, и то, чем может оказаться эта рукопись.

Хана повернулась к Доминику — на лице у неё смешались задумчивость и потрясение. Доминик встретился с ней взглядом, и какое-то время они просто молча смотрели друг на друга.

— Как ты думаешь, что это может быть? — спросила Хана.

— Не возьмусь даже гадать, — ответил он. — Но если это хоть как-то связано с тем письмом, которое Соньер отправил в Ватикан, — и с теми необычными щедротами, что на него вдруг свалились, — то нам надо очень осторожно решать, что с этим делать и кому довериться. Знаю одно: на доктора Симона Гинцберга, учёного, с которым я познакомился в Архиве, можно положиться. С него и начнём.

С наступлением сумерек Доминик поехал прямо в «Maison Beausoleil». Они оформили номера, а затем встретились за ужином в уютном бистро по соседству с пансионом.

Чёрный «ситроен» теперь стоял в тени, на стоянке у бистро. В машине сидел Пе́тров Гович и курил.

 

 

 

Отправить