Наши дни. Ватикан — Рим

 

Кальвино Мендоса нетерпеливо стоял у своего стола, когда Доминик вошёл в кабинет префекта.

— Где вы пропадали, Мигель? Всё утро вас ищу!

— Простите ради бога, Каль. Столкнулся с доктором Гинцбергом в «Пергамино» после пробежки, разговорились за кофе — и время ушло. У него и впрямь занятная биография.

— Не сомневаюсь, — отрывисто бросил Мендоса; в голосе мелькнула ревнивая нотка. — Кстати, кардинал Данте утром справлялся о вас. Интересовался, чем это вы с Гинцбергом заняты.

Доминик мысленно застонал. Да что с ним не так?

— Мы ничем «не заняты», Каль. Просто у нас общие интересы. — Он сменил тему, опустив руку на плечо монаху. — Чем сегодня могу быть полезен?

Мендоса, чуть порозовев, усмехнулся и покачал головой.

— Я сказал Данте, что вы выполняли поручение, а про вас с Гинцбергом мне ничего не известно, — что, в общем-то, чистая правда. Мы всё-таки не на табельной фабрике. Кстати, о времени: я записал вас на Симпозиум по медиевистике и ренессансным исследованиям — на следующей неделе, в Париже. Это главное событие в нашей сфере, и там пройдёт важный семинар по цифровой кодикологии — хочу, чтобы вы съездили вместо меня. Билеты на поезд уже заказал. — Он протянул Доминику билеты и брошюру конференции. — Полагаю, других планов у вас нет?

— Никаких! — оживился Доминик: перспектива поездки будоражила.

— А пока, — добавил Мендоса, вручая ему стопку заполненных бланков, — вот заявки на материалы для посетителей в читальных залах Пио и Систо. Их уже ждут.

Доминик взял требования, сверился с указателем — где что лежит — и принялся за утреннюю работу.

 

Разнеся все заказанные материалы, он нашёл Симона Гинцберга на привычном месте в зале Пио.

— У меня сейчас короткий перерыв, Симон, если вам удобно, — сказал он, опускаясь на стул напротив.

— Конечно, Майкл, время не хуже всякого другого, — отозвался Гинцберг, откладывая в сторону документ, над которым работал. — Я хотел передать вам ещё кое-что. Забыл упомянуть: Отто Ран, по всей видимости, обнаружил в Лангедоке нечто важное — либо в Монсегюре, либо в Ренн-ле-Шато, — но подробности находки он не открыл никому, кроме Генриха Гиммлера.

Вскоре после этого Рана — открытого гомосексуала, никогда полностью не разделявшего нацистскую повестку, — в виде наказания отправили охранником в Дахау. Да, в тот самый лагерь, куда позже попали мы с родителями. Отвратительное совпадение. Так или иначе, в какой-то момент к нему явилось гестапо и «предложило» покончить с собой — якобы за антинацистские настроения. Он умер в 1939 году: его нашли замёрзшим на склоне горы в Австрии. Официально — самоубийство, но вполне вероятно, что нацисты убили его из-за того, что он узнал. Гиммлер фанатично оберегал тайну своего музея оккультных артефактов в замке Вевельсбург — туда, по слухам, и попала находка Рана.

Слезящиеся глаза Гинцберга красноречиво говорили: ни в какое самоубийство он не верил.

— Советую вам отыскать перевод «Парцифаля» Эшенбаха, Майкл. Там упоминается «недостижимый замок» — очень может быть, что речь о Монсегюре. Вам будет любопытен этот текст: ведь именно «Парцифаль» был одним из главных стимулов для трудов Рана.

— И ещё о ваших катренах, — продолжал Гинцберг. — Они весьма любопытны и, как вы сейчас убедитесь, поразительны не на шутку. Нострадамус писал тёмными строфами, чтобы публика поверила: его пророчества — плод тайной мудрости, ниспосланной свыше. Кто знает, может, так оно и было.

Шифровал же он свои тексты прежде всего ради того, чтобы избежать внимания Церкви: та объявила бы его магом или еретиком — а это два греха, за которые отлучают. И если я правильно понял ваши катрены, в них содержатся весьма поразительные откровения — возможно, уже сбывшиеся.

Гинцберг разложил распечатку, присланной Домиником, — по катрену на странице, — и положил перед собой первую.

 

Плотская порча рассекает Престол, Чёрные небеса проливаются за рубежи: Пятно греха обильно, Раздирает верных, и те стенают.

 

Голос старика опустился почти до шёпота; в глазах блеснула искорка.

— Итак, Майкл, что вам приходит на ум при словах «плотская порча» — если оглянуться на последние два десятилетия?

С того дня, как Доминик нашёл пергамент XVI века, о словах Нострадамуса он почти не думал. Но теперь, вглядываясь в четыре строки перед собой, перечитывал их про себя. «Престол» — здесь как будто понятно: юрисдикция папы. А «плотская порча»?

И вдруг подсказка Гинцберга молнией высветила ответ — скандалы о сексуальных злоупотреблениях, потрясшие Церковь начиная с 1990-х!

— Боже мой, не могу поверить! — прошептал он. — Если толковать так — теперь это очевидно как день.

— Разумеется, точно знать мы не можем, — только строить догадки о смысле, который вкладывал Нострадамус. Но если судить по истории его удивительных предсказаний, у нас, возможно, ещё одно свидетельство подлинного дара ясновидения.

— А теперь взглянем на второй катрен.

 

В тринадцатый год нового столетия Викарий отступит: И в его тени явится Государь, изваянный из серебра.

 

— Над этим я попотел, — признался Гинцберг, снимая очки и протирая стёкла платком, — пока не засел над последней строкой.

Вы, конечно, помните, что папа Бенедикт оставил престол в 2013 году — это вполне укладывается в «тринадцатый год нового столетия» и «викарий отступит». Так? А вот четвёртая строка не давалась мне, пока я не сообразил: «государь, изваянный из серебра» — это вовсе не серебряная монета, как казалось на первый взгляд. Стоило взять итальянское значение слова и сложить с другими обстоятельствами — и проступил новый смысл.

Слова теперь сыпались у Гинцберга всё быстрее, словно сами скатывались с языка.

— Название «Аргентина» по этимологии не испанское, а итальянское. В мужском роде — argentino — «сделанный из серебра, серебристый».

Он выдержал паузу, давая собеседнику осмыслить.

Но тот не уловил.

— А при чём тут Аргентина? — спросил Доминик.

— Сначала подумайте: что такое государь — если не считать монеты?

Доминик помолчал.

— Король? Или, возможно, правитель страны?

— А откуда родом наш нынешний папа?

— Из Аргентины… — Не может быть! — едва не выкрикнул он.

В зале повернулись головы — посмотреть, что за шум, — и снова склонились над работой.

Гинцберг улыбнулся, довольный прозрением собеседника.

— То есть вы хотите сказать, что Нострадамус предсказал отречение Бенедикта и восшествие Франциска на престол Святого Петра?! — Доминик был потрясён.

— Если принять эти толкования, выходит, что Нострадамус предсказал два крупных исторических события, случившихся уже при нас, — удовлетворённо подытожил старик.

Доминик не сводил с него глаз, заворожённый услышанным.

— А вот последний катрен по-прежнему загадка, — продолжил Гинцберг, — хотя кое-какие подозрения у меня есть.

Он выложил третью, последнюю страницу.

 

Призвана истина альбигойцев, Когда последний пастырь Рима бежит: Мать священная испускает дух, Стадо блуждает в сумерках.

 

— «Альбигойская» — очевидно, отсылка к катарам юга Франции. Что до «истины» — можно предположить, речь о потерянном сокровище. Помните: оно вовсе не обязательно материальное; высказывалось и иное — что речь о чём-то огромной духовной значимости. — Гинцберг указал на вторую строку. — «Последний пастырь Рима» — по-моему, вполне конкретно: последний папа. В своей книге 1139 года, «Пророчестве о папах», святой Малахия, ирландский архиепископ XII века, изложил череду предсказаний, основанных на видении в Риме: ему-де были открыты имена ста двенадцати пап, которым предстояло занять престол, вплоть до самого последнего. Его пророчества, похоже, более-менее сходились вплоть до Бенедикта XVI, обозначенного как сто одиннадцатый папа; и если арифметика верна, то либо Франциск — сто двенадцатый, либо ещё один впереди — тот, кого называют «Пётр Римлянин». Здесь финальное предсказание не вполне ясно.

Гинцберг порылся в бумагах и нашёл подготовленный текст Малахии. Положил его перед Домиником.

 

В последнем гонении Святой Римской Церкви воссядет… Пётр Римлянин, который будет пасти своих овец среди множества скорбей, а когда всё свершится, город семи холмов [Рим] будет разрушен, и грозный судия будет судить народ Свой. Конец.

 

— Это перевод пророчества святого Малахии, — пояснил Гинцберг. — Речь в нём о последних днях Римской Церкви — о конце света. Но Нострадамус не мог видеть труд Малахии: тот был опубликован лишь в 1595 году, а ваш документ датирован 1566-м. Значит, перед нами независимое совпадение.

Гинцберг откинулся на спинку стула и потянулся.

— Единственное, что отсюда извлекаю: Малахия и Нострадамус — оба своего рода провидцы — предсказали одно и то же событие в разных контекстах. А у Нострадамуса оно, похоже, связано с тем самым сокровищем, что укрыли катары.

— Меня вообще занимает вот что. Два документа, переплетённые вместе и спрятанные в вашем коробе с двойным дном, оба, кажется, говорят об апокалиптических событиях. У Соньера — намёк на обладание неким знанием, жизненно важным для Церкви, выросшим из его близости к утраченному сокровищу катаров. У Нострадамуса — этот третий катрен, которому предшествуют два других, тоже, судя по всему, имеющих свою силу. Тут есть над чем подумать, не правда ли?

— Есть. Но почему, по-вашему, их спрятали вместе? — спросил Доминик. — И кто это вообще мог сделать?

— Что ж, — Гинцберг был рад вопросу. — Лет четыреста назад один из ваших предшественников в Секретном архиве, чрезмерно ревностный архивариус по имени Гонфалоньери, как известно, натыкался на множество скандальных документов, способных, по его мнению, повредить Церкви или поставить её в неловкое положение. Уничтожать их, ввиду исторической ценности, он не решался — просто переплетал и прятал, нарочно засовывал не туда, чтобы было непросто отыскать. Вполне возможно, что именно он — или кто-то иной — упрятал пергамент с Нострадамусом внутрь вашей книги. Хотя это не объясняет письма Соньера, переплетённого вместе с пергаментом: оно ведь написано веками позже.

— Так что, — улыбнулся Гинцберг, — перед нами классическая загадка, завёрнутая в тайну и в буквальном смысле спрятанная внутри головоломки.

— Остаётся одно: попытаться выяснить, что́ именно было у Беранже Соньера в руках — то, за что Ватикан, возможно, платил ему за молчание. Думаю, ниточки к ответу вы найдёте в Национальной библиотеке Франции в Париже: там хранятся документы Соньера.

Лицо Доминика просветлело.

— Как удачно вышло, Симон: на следующей неделе я как раз буду в Париже — Мендоса отправляет меня на симпозиум.

— Чудесно! Bibliothèque nationale — место удивительное, Майкл. Жаль, не могу поехать с вами: здесь у меня дел невпроворот.

— Спасибо за помощь, я правда вам очень благодарен, — сказал Доминик. — До отъезда мы ещё непременно увидимся.

 

Когда Доминик встал из-за стола и обернулся, у ближнего конца зала стоял высокий долговязый священник — в нескольких шагах позади. Длинные руки заложены за спину. Смотрел прямо на него.

Перехватив неожиданный взгляд, священник тут же опустил голову, отвернулся и направился к двери, ведущей в ватиканские сады.

И исчез.

 

 

 

 

Отправить