Поддавшись первому порыву, Хендрик пригибается, протискивается в расширяющуюся щель и, выбравшись наружу, отходит от дома на пару шагов, прежде чем остановиться и обернуться.

Рольставни подняты полностью — и не только на террасной двери. Скользнув взглядом вдоль фасада, он убеждается, что ставни открыты на всех окнах и дверях.

Он возвращается к стене, щёлкает выключателем у рамы развороченной двери. В саду тут же загораются несколько разнесённых по участку светильников. Хендрик поворачивается и пробегает взглядом по газону до низких кустов в дальнем конце сада. Убедившись, что там никто не прячется, он опускается на один из садовых стульев у деревянного стола и пристально смотрит на разбитое панорамное стекло.

Чувство трудно описать — его словно унизили. Кто-то вторгся в его дом. В первый раз этот чужак забрал Линду, а теперь, во второй, недвусмысленно дал понять: никакого убежища, никакого защищённого, скрытого от чужих глаз личного пространства у него больше нет.

Он плачет. По Линде, по своему дому, по самому себе.

Но вскоре внутри шевелится и стремительно разрастается другое чувство. Ярость. На то, что этот тип, виновник всего происходящего, с ними сделал. И на то, что он вот так запросто рушит их жизнь.

— Сволочь, — шипит он, снова обводя взглядом осколки. А потом орёт: — Сволочь ты, богом проклятая!

Он машинально тянется за смартфоном — и тут же вспоминает, что тот остался наверху, в спальне у кровати.

Значит, надо возвращаться в дом, хочешь не хочешь.

А он не хочет. Не сейчас — и, кажется, вообще больше никогда. После того, что только что произошло, это уже не его дом.

Но телефон нужен. Только сначала предстоит сделать кое-что ещё. Кое-что важное.

Войти, пожалуй, можно, — рассуждает он. — Если бы туда забрался кто-то, кто действительно собирается меня убить, он наверняка преследовал бы меня и на улице.

Не колеблясь больше, Хендрик шагает в гостиную и пересекает её, нарочно ступая на остатки камеры, — стекло и пластик хрустят под подошвами. В прихожей открывает дверь в гараж, проходит к верстаку у задней стены и берёт кувалдочку — крепкую, почти килограммовую. С ней он возвращается в прихожую и останавливается перед панелью управления «Адамом».

— Видишь меня, ублюдок? — Глаз он не сводит со стеклянной поверхности, за которой прячется камера.

— А это видишь? — Он подносит молоток к самому стеклу. Кивает камере, размахивается и со всей силы обрушивает металл на устройство.

Стекло разлетается на мельчайшие осколки. Те брызгают в стороны, как пули. Несколько чиркают его по лицу — плевать. Он замахивается снова. От второго удара металлическая часть передней панели складывается почти пополам, обнажая электронную начинку с тонкими разноцветными проводками. Это и становится следующей целью.

Когда боёк молотка с треском проламывает нутро «Адама», Хендрик испытывает иррациональное, но глубокое удовлетворение — будто делает с системой ровно то, что только что сделали с ним в его собственном доме. Последним ударом он добивает то, что ещё оставалось целым, несколько раз проворачивает молоток внутри корпуса, потом выдёргивает и небрежно бросает на пол.

Несколько секунд смотрит на разгромленное устройство, затем отворачивается и идёт наверх.

Первым делом звонит Шпрангу. Проходит какое-то время, прежде чем комиссар берёт трубку.

— Да?

— Кто-то перехватил управление моим домом и угрожал меня убить, — без предисловий начинает Хендрик.

— Что? Минуту…

— После того как разберётся с Линдой.

— Перехватил управление, говорите? И… Линда?

— Да. — Хендрик коротко рассказывает, что произошло, и заканчивает вопросом: — Что мне теперь делать?

— Вы говорите, что разнесли и камеру в гостиной, и блок управления умным домом?

— Да, причём так, что сам он точно больше не запустится.

— Это уже хорошо. А все остальные функции в доме без него работают?

— Да, конечно.

— Хорошо. Вы сказали, что у вас рольставни из нержавейки, — значит, обычным способом к вам вряд ли кто-то проникнет. Одна только попытка наделала бы адского шума, верно?

— Да, наверное. Но что с Линдой? Этот тип сказал, что придёт за мной, как только покончит с ней.

— Это не стоит воспринимать буквально — по крайней мере, в части сроков. Что бы он с ней ни задумал, ему нужно вас в это вовлечь. То, что вы полностью угробили систему умного дома и лишили его возможности втянуть вас в свою… игру, выбило его из колеи. Ему придётся всё перестраивать, а на это нужно время.

— Откуда такая уверенность?

— Подсказывает опыт. Этот тип — психопат. Всё, что он делает, выверено по плану, и именно это для подобных психов важно. Всё должно идти по его воле — только так он получает то удовлетворение, ради которого всё и затевает. Этому вы сейчас помешали.

— Ради которого затевает? Звучит так, будто вы точно знаете, что у этого чудовища на уме.

— Думаю, по крайней мере догадываюсь. Господин Цеммер, мы всё равно сейчас ничего сделать не можем. Я в самом деле считаю крайне маловероятным, что этой ночью он ещё что-то предпримет. После своего выступления у вас он должен учитывать, что вы вызовете полицию и под ваш дом, возможно, даже пришлют дежурный пост. Советую опустить все рольставни и лечь спать. Утром приеду, тогда и решим, что делать дальше.

— А Кантштайну позвонить? То есть… я ведь должен подать официальное заявление в полицию. Да и звонок этот, может, ещё удастся отследить.

— Нет, после того как он завершён, уже нет. Пришлось бы запрашивать данные у оператора, а это займёт время до завтра. Но дело даже не в этом: насчёт Кантштайна у меня по-прежнему нехорошие предчувствия. Однако вы правы — позвонить, в принципе, должны. И как полицейский я не могу вам этого не советовать. Так что да, звоните.

— А вы бы позвонили?

— Господин Цеммер, дело не во мне. Вы знаете, как мы с Георгом сейчас друг к другу относимся.

— И всё-таки?

Шпранг не торопится с ответом и наконец произносит с натянутым выражением в голосе:

— Нет. По крайней мере, пока не знаю, что́ с Кантштайном происходит. Он наверняка тут же приехал бы, а я не уверен, что хочу сейчас оставаться с ним наедине. К тому же он и не может, и не станет ничего предпринимать этой ночью.

При мысли о том, что Кантштайн окажется этой ночью у него в доме, Хендрику и впрямь становится не по себе.

— Думаю, я и правда подожду до утра. Когда вы сможете быть?

— В восемь?

— Да, хорошо. Хотя сомневаюсь, что засну.

— Главное — проверьте, чтобы всё было закрыто, тогда ничего не случится.

— Спасибо.

Хендрик завершает разговор и обдумывает слова Шпранга. Тот прав: если опустить все рольставни, незаметно пробраться внутрь будет очень сложно. Одна только попытка наделает страшного шума.

И всё же мысль о том, чтобы после случившегося спокойно улечься в постель и уснуть, кажется Хендрику абсурдной. У полицейских, видимо, в таких вещах кожа гораздо толще.

С телефоном в руке он спускается вниз и идёт из комнаты в комнату, вручную опуская рольставни. Последней заходит в гостиную, присаживается на подлокотник кресла и оглядывает разгром у широкой раздвижной двери на террасу. Растерянный, одинокий.

Шпранг наверняка хотел как лучше, но Хендрику сейчас нужен кто-то, с кем можно поговорить.

Он поднимает смартфон и набирает номер Пауля Гердеса. Скорее всего, разбудит, но в эту минуту ему всё равно — и он не сомневается, что Гердес не обидится, как только узнает, что произошло.

Хендрик ошибается. Шеф, очевидно, ещё не ложился: трубку он берёт уже после второго гудка.

— Привет, Пауль. Надеюсь, я тебя не разбудил? — начинает Хендрик.

— Нет, я ещё работал.

Хендрик знает шефа достаточно давно, чтобы по интонации уловить: тот сейчас не в лучшем настроении. Но сейчас отметает это в сторону.

— У тебя есть минутка? Тут только что случилась довольно мерзкая история, и мне нужно с кем-то поговорить.

— Да, конечно. Что стряслось?

В голосе шефа Хендрик слышит настоящую тревогу.

— Мне крепко напакостили через систему умного дома. — Он рассказывает Гердесу всё.

— Это просто… невероятно, — потрясённо отзывается тот, когда Хендрик заканчивает. — Чёрт знает что. Полицию вызвал?

— Я говорил с комиссаром Шпрангом из земельного управления. Он приедет утром, тогда и решим, что дальше.

— Стоп… тебе в твоём собственном доме угрожают убийством, запирают там, а полиция этим прямо сейчас не занимается?

— Я понимаю, о чём ты, но всё немного сложнее. Так действительно лучше. Сейчас правда не стоит трезвонить об этом на всю полицию.

— Хм… по мне, это всё что угодно, только не логично, но ладно, тебе виднее. Чем-то могу помочь?

— Не знаю, я… я сижу в гостиной, оглядываюсь — и вижу только знакомые вещи. Всё здесь моё или Линды, с большинством предметов связана какая-нибудь история или воспоминание. И при этом мне кажется, будто я в чужом доме. Понимаешь?

— Конечно, понимаю. Кто-то вторгся в твоё личное пространство. Совершенно нормально, что это ранит и наверняка ещё и злит.

— Да, так и есть. И боюсь, мне здесь уже никогда не будет спокойно. Даже когда я найду Линду.

— Слушай… — начинает Гердес и продолжает после короткой паузы: — А давай так: бросаешь в сумку зубную щётку, чистое бельё, садишься в машину и едешь ко мне. Выпьем по бокалу хорошего красного, ты выговоришься, потом ляжешь у меня в гостевой. Завтра, глядишь, мир уже будет выглядеть иначе.

Хендрик вынужден признать: именно на такое предложение он и надеялся.

— Это здорово, спасибо. С удовольствием.

— Тогда давай, до скорого.

— Спасибо!

Опустив рольставню и в гостиной, Хендрик поднимается наверх собрать кое-какие вещи. Перед зеркалом в ванной осматривает рану на лбу. Неглубокая, но края расходятся. Из верхнего ящика шкафчика у раковины достаёт стерильную салфетку, очищает рану, потом выуживает из тканевого пенала пластырь-стяжку, сводит края ранки и фиксирует их полоской. Последний взгляд в зеркало — и он выходит из ванной.

Проходя мимо разломанного блока управления «Адамом», едва удерживается, чтобы не поднять молоток с пола и снова не вмазать им по обломкам.

Через несколько минут он суёт в карман ключ от дома и выходит на улицу.

 

 

Отправить