В первое мгновение Хендрику кажется, что он ослышался. Но голос совпадает — хотя и звучит немного иначе, чем ему помнится.

— Комиссар Шпранг? А я думал…

— Что я в следственном изоляторе?

— Да.

— Ну, ещё недавно так и было. И кое-кому, наверное, очень хотелось бы, чтобы так и оставалось.

Теперь Хендрик понимает, что именно не так с голосом Шпранга. Из него напрочь исчезла та мальчишеская беспечность, которую он отмечал в прежних разговорах.

— К счастью, выяснилось, что в этой истории не всё чисто. На моём табельном, из которого я якобы застрелил человека и которое нашли неподалёку от места преступления, не оказалось ни единого отпечатка. Всё вытерто. Дочиста и очень тщательно.

Хендрик и без полицейской выучки понимает, что это значит.

— Это же полная бессмыслица.

Шпранг невесело усмехается:

— Вот именно. Прокурор тоже не верит, что я стреляю в человека из собственного пистолета, затем в панике выбрасываю его рядом с трупом — так, чтобы коллеги непременно его нашли, — но при этом успеваю аккуратно стереть свои пальчики.

— Ну, слава богу. Значит, кто-то пытался повесить это убийство на вас.

— Именно так.

— Но как он добрался до вашего оружия?

— Если бы я знал. Знаю одно: его выкрали прямо из управления. Кто-то рылся в моём столе.

— Может быть, посетитель?

— Возможно.

— Думаете, всё это затевалось только ради вас? То есть… доктора Штайнмеца убили лишь для того, чтобы подозрение пало на вашу фигуру?

— Понятия не имею. Но меня не отпускает ощущение, что тот, кто за этим стоит, напрямую связан с исчезновением вашей невесты.

Только что Хендрик ломал голову, почему комиссар позвонил именно ему, едва оказавшись на свободе. Теперь всё становится ясно.

— И что вы намерены делать?

— Поднять всё, что только можно, чтобы это убийство раскрыли как можно скорее. Официально я отстранён — до выяснения, — но это меня не остановит. И я хотел спросить: не объединить ли нам усилия?

Хендрику не приходится долго думать. Помимо того, что Шпранг с самого начала — в отличие от Кантштайна — допускал похищение Линды, у комиссара в нужный момент наверняка найдутся возможности и связи, которых у него самого нет.

— По-моему, отличная мысль.

— Вы дома?

— Нет, — отвечает Хендрик. — Пока нет. Но уже еду. Позже должна заехать Александра. Она помогает мне с поисками Линды.

Хендрик ждёт, что Шпранг этому не обрадуется, и тем больше удивляется, услышав:

— Это хорошо. У Александры на редкость аналитический склад ума, да и людей она чувствует превосходно. Буду у вас примерно через полчаса, идёт?

— Да, договорились.

Хендрик завершает разговор.

Всю оставшуюся дорогу до дома он в который раз пытается связать события последних дней воедино, нащупать хоть какую-то красную нить. И всякий раз логическое построение рассыпается. Позже, вместе с Александрой и, может быть, со Шпрангом, он попробует выписать все факты на отдельные листки, а затем собрать из них общую картину. Едва ли полиция — в особенности главный комиссар Кантштайн — когда-нибудь работала с такой схемой при поиске пропавших.

Хендрика слегка мутит. Желудок сжимается, напоминая, что за весь день у него во рту не было ни крошки.

Он паркует машину у гаража. Направляется к крыльцу.

И резко замирает.

Входная дверь приоткрыта.

Прежде чем он успевает подумать, не забыл ли запереть замок, дверь распахивается шире. На пороге возникает фигура — кто-то собирается выйти из дома.

— Сузанна?! — в полной растерянности вырывается у него. — Что ты здесь делаешь?

Она останавливается. Пытается улыбнуться:

— Слава богу, ты пришёл.

— Да, как видишь. — Хендрик шагает ближе и останавливается прямо перед ней. — Что ты здесь делаешь? И как ты вообще попала внутрь?

— Дверь была открыта.

— Открыта? — Теперь он уже почти не сомневается, что закрывал её за собой.

— Да. Я была у клиентки неподалёку и решила заскочить на минутку. Подхожу — а тут открыто. Зашла в прихожую, услышала где-то внутри какие-то звуки. Позвала тебя. Никто не отозвался. Мне стало страшно, и я пошла обратно, чтобы позвонить и узнать, дома ты или нет. Оставаться внутри я не хотела. Жутко.

Хендрик заглядывает ей за плечо, в полумрак прихожей. И действительно различает тихие, неясные звуки. Опознать их невозможно.

Он хочет шагнуть внутрь, но осекается.

А что я буду делать, если там и правда кто-то есть?

Хендрик достаёт телефон и кивает в сторону гаража:

— Идём со мной.

Они проходят мимо его машины и останавливаются с другой стороны. Он набирает Шпранга.

— Где вы? — спрашивает Хендрик, как только комиссар отвечает.

— Почти у вас. А что?

— Хорошо. Похоже, у меня в доме кто-то есть. Дверь была открыта, изнутри доносятся звуки.

— Какие звуки?

— Не знаю. Когда вы будете?

— Через пять минут. Ничего не предпринимайте, пока я не приеду. И главное: ни в коем случае не заходите в дом.

— Не буду.

Хендрик сбрасывает вызов и суёт смартфон в карман.

— Кто это может быть? — испуганно шепчет Сузанна.

— Понятия не имею. — Хендрик с трудом отрывает взгляд от полуоткрытой двери и смотрит на подругу Линды. — Это было довольно опрометчиво — вот так взять и войти.

— Я же не знала, что тебя нет. А когда услышала шум…

Хендрик снова косится на дверь.

— Если там кто-то и был, теперь он, скорее всего, давно ушёл через сад. Сейчас приедет комиссар Шпранг из земельного управления уголовной полиции.

Когда Шпранг подъезжает, он ещё раз внимательно выслушивает обоих. Затем велит им не двигаться с места — он осмотрит дом сам.

— У вас есть оружие? — спрашивает Хендрик.

— Нет. Обойдусь.

Минуты через три комиссар появляется на пороге. Качает головой:

— Никого. Можете входить.

Когда Сузанна и Хендрик подходят к крыльцу, он добавляет:

— Скорее всего, вы просто плохо захлопнули дверь, когда уходили. А звуки, которые слышала ваша знакомая, — это бормотание телевизора.

— Телевизор? Но я его не включал. И дверь я точно закрыл.

Шпранг пожимает плечами:

— Осмотритесь внутри. Проверьте, не пропало ли чего. На взлом, во всяком случае, ничего не указывает.

— Знакомая история, — мрачно бормочет Хендрик и шагает в дом, но Сузанна удерживает его за локоть.

— Я поеду, ладно? Позвоню тебе.

Хендрик оглядывается:

— А где твоя машина?

— У дома клиентки, в соседнем переулке. Тут пара минут пешком.

— Я наберу тебя завтра, — кивает он.

Они со Шпрангом обходят комнаты. Убедившись, что всё на месте, Хендрик немного успокаивается.

Может, и правда впопыхах плохо захлопнул?

В гостиной взгляд комиссара упирается в замотанную скотчем камеру на потолке.

— Вы отключили только камеру или всю систему?

— Всю систему. Я больше не доверяю «Адаму». Особенно после того, что у меня вышло с записями.

— А что такое? — Шпранг кивает на диван. — Можно?

— Да, пожалуйста, присаживайтесь.

Хендрик ждёт, пока комиссар сядет, и подробно рассказывает о случае с Кантштайном и подменённых файлах. Когда он заканчивает, Шпранг долго качает головой.

— Уж не говоря о том, что эта история с записями откровенно пугает… Я не понимаю, что творится с Георгом. С тех пор как…

— Георгом? — переспрашивает Хендрик.

— Да, Георгом Кантштайном. Извините. Как я уже сказал, я его не узнаю́. И если честно — сейчас я на него изрядно зол.

Хендрик коротко, отрывисто смеётся.

— Меня это не удивляет. У меня сложилось впечатление, что он довольно быстро убедил себя, будто это убийство совершили вы.

Шпранг смотрит куда-то сквозь собеседника.

— Да. — Его голос звучит тихо и как-то беззащитно. — А я-то думал, он знает меня лучше.

Хендрик прикидывает, стоит ли делиться своими соображениями, и решает говорить начистоту.

— Есть ещё кое-что странное. Кантштайн ведь утверждал, что разговаривал с господином Бухманом из «Гамбург Хоум Системс» насчёт «Адама».

— Да. И что?

— Бухман клянётся, что никакого разговора с полицейским не было.

На лбу у Шпранга прорезаются глубокие складки.

Хендрик пожимает плечами:

— Я не полицейский и Кантштайна не знаю, но… мог ли он каким-то образом… я хочу сказать…

— Вы хотите спросить, мог ли Георг иметь отношение к тому, что происходит?

— Да. Что-то в этом роде.

Шпранг отвечает не сразу.

— Не знаю. Всё во мне противится такой мысли. И эта история с разговором… Без понятия. Может, Бухман врёт? Может, Георг что-то перепутал — или я не так его понял. Георг — полицейский с тридцатилетним стажем, и он мой напарник. То, что он так быстро поверил в мою виновность, меня очень задело. Думаю, по-прежнему работать вместе, доверяя друг другу, мы уже не сможем. Но… всё-таки он просто делал свою работу. Отталкивался от улик. А они однозначно указывали на меня.

— Настолько однозначно, что любой должен был заподозрить подвох.

— Как бы там ни было, сейчас мне нужно выяснить, кто пытался меня подставить. Я почти уверен: когда мы найдём этого человека, мы узнаем и того, кто стоит за исчезновением вашей невесты.

— Вполне возможно. Я твёрдо убеждён: кто-то использовал «Адама», чтобы проникнуть ко мне в дом и похитить Линду. Точно так же, как у Крольманов.

— Такую вероятность исключать нельзя.

Хендрик подходит к серванту и открывает дверцу.

— Выпьете что-нибудь? Мне, похоже, не помешает водка.

— Нет, спасибо, я при… — начинает Шпранг, но осекается. Горько качает головой: — Нет, я не при исполнении. Да, выпью.

— Кстати, что нового по Юлии Крольман?

— На данный момент — ничего. — Шпранг достаёт смартфон и несколько раз касается экрана. — Коллеги в Греетзиле обыскали дом и окрестности, опросили соседей, показывали её фотографию по всему посёлку. Никто её там не видел. Ни её, ни мужа, ни Линды. — Он поднимает глаза на Хендрика, который ставит перед ним на стол стакан с прозрачной жидкостью. — По крайней мере, таковы мои последние сведения. Со вчерашнего дня мне стало гораздо труднее подбираться к свежей информации.

— Представляю. Я, кстати, тем временем был в больнице в Альстердорфе. Наводил справки о докторе Штайнмеце. Его бывший шеф, профессор Гайбель, рассказал, что Крольман действительно там крутился и расспрашивал врачей о каких-то сомнительных банковских операциях, в которых, по слухам, замешано руководство клиники. Может, убийство Штайнмеца с этим как раз и связано?

— Тогда почему кто-то пытается повесить его на меня? Я знать не знаю ни о каких расследованиях и банковских переводах. — Шпранг задумчиво смотрит в стену. — Разве что преступник решил убить двух зайцев одним выстрелом. А к настоящему мотиву убийства Штайнмеца я не имею никакого отношения.

— Да, очень похоже на правду.

— Хм… надо подумать. Возможно, это и есть наша главная зацепка.

— Тут многое может оказаться связано. Исчезновение Крольмана после того, как он копался в больнице, увольнение Штайнмеца, его последующее убийство… Но остаётся куча вещей, которых я не понимаю. При чём здесь Линда? Как сюда вписывается Юлия Крольман, которая исчезает после того, как звонит мне вечером и говорит, что нашла нечто, что должна мне показать? Дальше: зачем ко мне является человек и рассказывает, будто видел Линду вместе с Крольманом? И — самое непонятное — почему он выдаёт себя за доктора Штайнмеца?

— Ого! — с уважением выдыхает Шпранг. — Из вас вышел бы отличный следователь.

— Думаете? Я ведь пока только собрал вопросы, а ответов нет.

— Хороший следователь — тот, кто умеет задавать правильные вопросы.

Какое-то время оба молча размышляют.

— У меня и к вам есть один, — наконец тихо произносит Хендрик. — Если Линду похитили… как вы считаете, она ещё жива?

Шпранг берёт стакан, но не делает глотка — просто держит его в руке и долго разглядывает содержимое.

— Сложно сказать. Было бы непорядочно сейчас давать какие-либо прогнозы. Всё это дело крайне необычно, но, поскольку тела не нашли, мы в принципе должны исходить из того, что её похитили, но она жива.

Хендрик прислушивается к себе, пытаясь понять, ободрили ли его эти слова. Кое-что, однако, в эту логику не вписывалось.

— А разве в таком случае ко мне не должны были обратиться с требованиями? Выкуп — или что-то ещё, чем меня можно шантажировать?

Шпранг поднимает глаза от стакана и встречается с ним взглядом.

— По идее — да.

 

 

 

Отправить