Когда дверь снова открывается, она лежит в дальнем углу, свернувшись клубком, как зародыш. Она уже даже не вздрагивает, хотя рассудок подсказывает: так быстро этот человек ещё ни разу не возвращался.

Ей лучше. Кажется, температура немного спала.

Он входит в каморку. На секунду замирает над ней, затем приседает на корточки и внимательно смотрит. Чуть поворачивает голову — так, что в скудном свете ей становится видно его лицо.

Ни маски. Ни шапочки.

Плохо, — шепчет внутренний голос. — Очень плохо.

Но она его не знает.

— Хорошие новости, — говорит он. — Дело идёт на поправку. Ещё день-два — и будешь совсем здорова.

Он ухмыляется и снисходительно треплет её по щеке. От этого прикосновения её мутит. Она хочет отбить его ладонь, но рука бессильно падает на полпути.

— Видишь? Воля уже шевелится. Это всё мой хороший уход.

Он шарит сбоку, за поясом медицинской куртки, — и в следующий миг она чувствует резкий укол в бедро.

— Умница, — воркует он и встаёт.

От одной этой фразочки ей хочется наблевать ему на ботинки. Да, он прав. Эти проклятые уколы и впрямь помогают. К ней возвращается хотя бы воля к жизни.

Дверь закрывается. И тут же на неё снова наваливается абсолютная темнота.

Дело идёт на поправку… Но что потом? Зачем этот тип держит её в плену в условиях, в которых не содержат даже скот, — и при этом вводит лекарства, чтобы ей стало лучше?

Пока сознание бьётся над этим противоречием, в памяти всплывают его слова — те самые, что он бросил в самом начале её мытарств. Прежде чем, задыхаясь от ярости, сунуть ей под нос ту смятую бумажку:

«Через час мы будем в безопасности и сможем пустить тебя в переработку».

 

 

 

Отправить