Она выныривает из забытья от собственного стона. Морщась от боли, поводит головой — хотя не видит ровным счётом ничего. Всё тело — горящий факел. Внутри бушует жар.

Под спиной — холодный бетон. Каморка, в которую её заперли, без окон, крошечная, метра четыре в длину и два в ширину. Она знает это лишь потому, что много раз обходила её по периметру, снова и снова ощупывая холодные стены — в те минуты, когда жар отступал, давая короткую передышку.

Она широко раскрывает глаза, словно так удастся пробить черноту.

Кромешная тьма. Полная пустота.

Она не знает, сколько времени прошло с того мига, как за ней впервые захлопнулась дверь. Дни? Недели? С тех пор дверь лишь изредка приоткрывается на несколько секунд: кто-то ставит на пол бутылку воды и тарелку с бутербродами, а она, ослеплённая, жмурится и прикрывает лицо согнутой рукой.

С трудом приподнимается и наконец встаёт, опираясь о стену.

Мышцы ходят ходуном, колени вот-вот подломятся. И всё-таки надо попробовать. Даже чётко осознавая: ничего не изменилось.

Собирая последние крохи сил, она делает один маленький шаг. Затем другой. Внезапно её прошибает ледяной холод, голое тело сводит судорожным ознобом, зубы выбивают дробь. Удержаться на ногах стоит нечеловеческих усилий.

Дальше. Надо идти дальше, как бы безнадёжно это ни казалось.

Получается. Она добирается до стальной двери. Ощупывает гладкий металл, пока дрожащая ладонь не находит ручку. Жмёт вниз. Убеждается: дверь заперта, как она и боялась. Тяжело оседает на пол.

Обхватывает плечи руками. По щекам бегут слёзы. Она крепко зажмуривается, хотя в кромешной тьме это не меняет ровным счётом ничего.

Перед внутренним взором всплывают картины. Вспышки странных и страшных событий, что случились до того, как её сюда бросили.

Она помнит почти всё — времени на раздумья было предостаточно. Пусть она то и дело проваливалась в беспамятство на пике жара. В бреду видела самое безумное. Что-то красивое, что так хотелось удержать. Но были и другие картины. Чудовищные. И они — не плод воспалённого воображения. Они случились на самом деле. Она это знает.

Страх снова разрастается, пока память прокручивает события, как старую киноплёнку.

Она в ванной. Собирается ложиться.

И тут — звук. Будто что-то тяжёлое с грохотом рухнуло где-то внизу.

Босиком, в одной ночной рубашке, она спускается по лестнице.

Посмотреть.

Окликает. Ответа нет.

Внизу осторожно идёт к гостиной. Окликает ещё раз.

И вдруг — кто-то грубо прижимает тряпку к её лицу. Ко рту. Этот тошнотворно-сладкий запах…

Приходит в себя уже пристёгнутой к носилкам. Глаза завязаны. Накатывает дикая паника. Она хочет закричать, но рот наглухо заклеен. Затем — голос. Неестественно низкий, искажённый. И всё же чудится в нём что-то смутно знакомое, только узнать она не может.

— Ты не поймёшь, но то, что я сейчас делаю, сохранит тебе жизнь, — произносит голос медленно, рублено.

Потом — резкий укол в плечо. За считаные секунды по венам растекается жгучий поток лавы. Когда он добирается до горла, она проваливается в абсолютную темноту.

Очередной укол — теперь в локтевой сгиб — вытаскивает её из забытья. Она распахивает веки. Удивляется, что вообще может видеть. Над ней склонился мужчина. Хирургический костюм, шапочка, маска. Она отчаянно пытается отстраниться от его холодных, изучающих глаз, но голова не сдвигается ни на миллиметр. Зафиксирована.

Мужчина показывает ей пробирку, наполовину наполненную кровью. Её кровью.

— Последняя проверка. — Его голос не искажён, и она уверена: это другой человек. Не тот, первый. — Через час всё будет ясно, и тебя можно будет пускать в переработку.

В переработку?

Сознание в ужасе мечется вокруг этого слова, отказываясь понимать его смысл. Она пробует закричать — но из пересохшего горла не вырывается ни звука.

— О, не бойся, — равнодушно бросает он. — Ты ничего не почувствуешь. Я тебя предварительно вырублю. Я же не зверь.

Мужчина исчезает из поля зрения.

Когда он возвращается — спустя бесконечность, за которую она едва не теряет рассудок от животного страха, — то в бешенстве орёт:

— Это что за хрень?! — Он суёт ей под нос смятый листок, будто она может знать, о чём речь. — С тобой теперь ничего нельзя сделать! Какого чёрта ты натворила?!

В его руке блестит шприц с толстой иглой. Он со злостью загоняет её прямо в бедро. Выкатывает каталку, на которой она лежит, из комнаты. Чуть погодя грубо стаскивает её вниз и бросает на бетонный пол крошечной каморки. Когда дверь лязгает и абсолютная тьма стискивает её в объятиях, с губ впервые срывается хриплый, сдавленный звук.

Шорох у двери рывком возвращает её в настоящее. В каморку прорывается ослепительная вспышка света, вонзая раскалённые стрелы прямо в сетчатку. Она не успевает зажмуриться. Не отнимая дрожащей руки от лица, сквозь пальцы различает силуэт: кто-то входит, жестко перехватывает её за запястье и шипит:

— Сиди смирно, иначе будет больно.

Чем ты ещё думаешь меня пугать после всего, что уже сделал? — хочется в отчаянии крикнуть в ответ.

Знакомый укол в локтевой сгиб. Он снова берёт кровь. Уже в третий раз с тех пор, как её сюда бросили.

И всё. Силуэт молча выходит из темницы. В следующий миг удушливая чернота снова смыкается над ней.

 

 

---

Примечания переводчика:

Пускать в переработку (нем. verarbeiten) — в оригинале употреблён глагол с подчёркнуто индустриальным, «сырьевым» оттенком (применяется к мясу, материалам, отходам). Холодный канцеляризм палача — намеренная авторская деталь, маркирующая отношение преступника к жертве как к биоматериалу.

Тошнотворно-сладкий запах — характерная отсылка к хлороформу или эфиру, классическому средству быстрого усыпления в детективной литературе; в современных триллерах чаще подразумевается севофлуран или иное ингаляционное средство. Автор намеренно оставляет вещество неназванным.

Вырубить (нем. wegschießen, жарг.) — в немецком криминальном жаргоне означает «отключить с помощью инъекции», часто наркотической. В русском переводе сохранён грубый разговорный регистр — речевая характеристика персонажа.

Хирургический костюм, шапочка, маска — стандартная экипировка операционной бригады; в контексте сцены — указание на медицинское образование преступника либо на имитацию такового. Деталь работает как «чеховское ружьё» для последующих глав.

 

 

Отправить