Хендрик ошарашенно смотрит на Кантштайна.

— Что? Этого не может быть.

Обер-комиссар кивает:

— Может. Войдём в дом?

Словно парализованный, Хендрик идёт в гостиную впереди Кантштайна. Предлагает тому сесть. Сам тяжело опускается в кресло напротив.

— Пуля, которой убит Штайнмец, выпущена из табельного оружия Шпранга. Пистолет мы нашли неподалёку от места преступления. — Кантштайн говорит тем же невозмутимым тоном, что и при первых их встречах.

— Не понимаю. То есть комиссар Шпранг застрелил Штайнмеца из своего табельного? — Хендрик качает головой. — А потом просто выбросил пистолет?

— Да, всё выглядит именно так.

— Но… он же не сумасшедший. Какой полицейский настолько туп?

— Вы себе не представляете, насколько тупыми бывают некоторые полицейские. Состояние аффекта. Паника. Нелогичные поступки. Раз — и готово.

— И всё-таки… я просто не могу в это поверить. А что говорит он сам?

— Это внутренняя информация. Обсуждать её с вами я не могу.

Хендрик резко вскакивает. Сидеть спокойно он больше не в состоянии — нарастает чувство, что весь этот абсурд его попросту раздавит.

— Если вы не хотите со мной об этом разговаривать, тогда зачем вообще приехали? И что с вами такое? Вы же его напарник. Вы его знаете. Вы правда верите, что он это сделал?

Хендрик принимается нервно расхаживать за креслом — туда и обратно.

— Комиссар Шпранг несколько раз говорил с вами наедине. Он даже приезжал к вам домой. Я хочу знать: не сказал ли он чего-нибудь такого, что показалось вам странным?

— Нет. Кроме того, это личные вещи, и обсуждать их с вами я уж точно не стану.

Хендрик и сам не понимает, почему так заводится. Но платить Кантштайну той же монетой и держаться твёрдо — приятно.

— А ну-ка не паясничайте, господин Цеммер. Речь идёт об убийстве.

— Да. А у меня речь о невесте, которая бесследно исчезла. И вас это с самого начала ни капли не волновало! С первой же нашей встречи вы были со мной невежливы и держались отчуждённо. Даже вашему напарнику эта манера действовала на нервы.

Кантштайн приподнимает бровь:

— Он так и сказал?

— Да.

— Ещё что-нибудь?

— Нет, ничего.

— Я имею в виду — обо мне. Подумайте. Это может быть важно.

Хендрик немного успокаивается. Опускается в кресло.

— Не знаю, чем это может помочь, но он сказал, что у вас, по всей видимости, личные проблемы, и просил на вас за это не обижаться. — Хендрик твёрдо смотрит Кантштайну в глаза. — Понимаете? Он ещё и встал на вашу защиту. А вы вопреки всякой логике верите, что человек застрелил другого, а потом небрежно отшвырнул орудие убийства. К тому же — собственное табельное.

Кантштайн поднимается. Смотрит на Хендрика сверху вниз:

— Не имеет значения, что думаю я. Кроме того, закон не позволяет игнорировать стопроцентные улики только потому, что преступник по логике вещей не мог оказаться настолько глуп. У нас есть убийство. У нас есть орудие. У нас есть главный подозреваемый. Мне пора.

Хендрик тоже встаёт:

— Вчера вы говорили, что собираетесь прощупать Дирка Штайнмеца. Проверили? То, что он рассказал, — правда?

— И это тоже касается тайны следствия. Обсуждать не намерен.

— Чёрт побери, меня это очень даже касается! Речь о моей невесте, которая до сих пор не нашлась — если позволите вам напомнить! — Хендрик взбешён. Он с силой хлопает ладонью по спинке кресла.

Кантштайн, на которого этот срыв явно не производит впечатления, поворачивается к выходу и бросает:

— Нет, я его ещё не проверял.

— Ага. Но, может быть, теперь возьмётесь — раз уж Штайнмец сам стал жертвой? Или вы слишком заняты тем, чтобы упечь за решётку собственного напарника, который заметил, что в последнее время вы сильно изменились? В этом, между прочим, он не одинок.

Кантштайн рывком оборачивается:

— Что вы имеете в виду?

— То, — с вызовом бросает Хендрик, — что даже вашей практикантке бросилось в глаза: вы вдруг изменились. И далеко не в лучшую сторону.

— И вы, стало быть, считаете, что практикантка, которой позволили провести у нас в отделе пару дней, способна судить о таких вещах? Ну-ну…

Хендрик мог бы добавить многое, но понимает: бесполезно.

Когда Кантштайн отходит от дома на несколько метров, Хендрик громко окликает его:

— У меня ещё один вопрос!

— Да? — Кантштайн останавливается. Оборачивается.

— Что теперь будет с расследованием? С исчезновением Линды, Йонаса и Юлии Крольман? И той, другой женщины?

— Что касается госпожи Петерс… Её муж уверен, что она от него ушла. И у него есть на то веские основания. Поскольку в ночь её исчезновения он был по делам в Мюнхене, мы исключаем его причастность. Это дело для нас закрыто. Юлия и Йонас Крольман, а также ваша невеста… Посмотрим.

Хендрик не дожидается, пока комиссар дойдёт до машины. Возвращается в дом. Захлопывает за собой дверь. В гостиной замирает перед панорамным окном и смотрит наружу — на террасу, на сад. Но почти ничего не видит. Мысли заняты событиями последних дней.

За считаные сутки его жизнь слетела с катушек с такой силой, какую он не мог даже вообразить. Всё происходящее больше похоже на дешёвый триллер, чем на реальность. И уже не впервые ему кажется, будто он наблюдает со стороны, как некий актёр играет его роль.

И, как уже не раз за это время, его размышления обрывает звонок телефона.

«Doctor! Doctor!» — клиника. Пауль Гердес.

Разговаривать с шефом сейчас совершенно не хочется. Но тот, разумеется, имеет право знать: есть ли новости о Линде, как держится сам Хендрик и когда вернётся к работе.

— Привет, Хендрик, — начинает Гердес. — Слава богу. Я ещё вчера вечером пытался до тебя дозвониться. Как обстоят дела?

— Ну, насчёт Линды… ты знаешь хирурга по имени Дирк Штайнмец? Кажется, до недавнего времени он работал в евангелической клинике Альстердорф.

— Да, как раз знаю. — В голосе шефа звучит неприкрытое презрение. — Великолепный хирург, но абсолютный социопат.

Хендрик настораживается:

— Что? С чего ты взял?

Он подходит к креслу. Садится на подлокотник, снова повернувшись к саду.

— Я дружу с заведующим тамошней хирургией, мы вместе учились. Штайнмец был его заместителем. Только на прошлой неделе я с ним разговаривал — и как раз об этом типе. Странно, что ты спрашиваешь именно сейчас. Короче, его оттуда вышвырнули. Стало невозможно держать. Он рычал на пациентов и коллег. Одной молодой, невероятно талантливой девушке-хирургу заявил, что свои ловкие пальцы ей лучше применять на кухне, а не занимать место «настоящих» врачей. Коллегу из Сенегала прямо в операционной обозвал «хирургом в чёрной комплектации». На него поступила гора жалоб от пациентов: оскорблял, держался высокомерно, хамил. Я с ним однажды столкнулся лично и считаю, что он не просто социопат. Он классический психопат.

— Странно. Мне он таким совсем не показался.

— Ты что, с ним знаком?

— Он приезжал ко мне вчера.

— Вот как! С чего вдруг?

— Хотел сообщить, что видел Линду и Йонаса Крольмана вместе. Намекнул, что эти двое сбежали, чтобы начать новую жизнь.

— Ничего себе номер. Я в шоке.

— Да я и сам уже не знаю, как к этому относиться. Но это ещё не всё. Прошлой ночью его застрелили.

— Что? Доктор Штайнмец мёртв?

— Да. И якобы его застрелил один из тех двух полицейских, что занимались делами о пропавших.

— Всё запутывается ещё сильнее… Но, честно говоря, не сказал бы, что удивлён. Уверен, найдётся длинный список людей, которые не слишком огорчатся его кончине. Но чтобы полицейский…

— Я тоже в это не верю. По их версии, он застрелил его из собственного табельного, а потом тут же, неподалёку, этот пистолет и выбросил. Чушь какая-то. Я с этим комиссаром познакомился. Мало того, что он показался мне вполне адекватным человеком, — он точно не настолько туп. С таким же успехом можно было сразу прийти в участок и написать чистосердечное. Я убеждён: кто-то хочет повесить это на него. Только неизвестно зачем.

— Ну, это уж его коллеги выяснят.

— Я в этом теперь не так уверен. Особенно после разговора с его напарником. Тот, похоже, и впрямь считает, что Шпранг совершил убийство. Несмотря на все эти очевидные нестыковки.

— Тьфу! — фыркает Гердес. — Это более чем странно. Хотя кто его знает, может, у напарника есть веские основания так считать. А может, у него самого рыльце в пушку.

— Да, кто знает… — задумчиво отвечает Хендрик.

Через пару минут они заканчивают разговор. Хендрик кладёт телефон на сиденье кресла. Снова поворачивается к панорамному стеклу.

Что-то не так.

Эта мысль сверлит мозг.

Что-то из того, что только что сказал шеф.

 

 

 

Отправить