Она открывает глаза и в ту же секунду понимает, где находится и в каком положении. Без сознания была, наверное, считаные секунды.

Хочется закричать от боли. Она снова скрючена на полу, у металлического стола, на котором лежит мёртвое, вскрытое тело её мужа.

От этой мысли желудок сводит судорогой и выталкивает содержимое в пищевод. Она едва успевает чуть отвернуть голову — изо рта выстреливает кислая струя. Два, три кашляющих позыва — и всё.

Она опирается на левую руку, приподнимается и косится на правую, пылающую от боли. При виде раны вырывается отчаянный стон.

Падая без сознания, она сломала предплечье. Перелом открытый: сантиметрах в десяти выше запястья нижняя часть предплечья и кисть образуют угол градусов в сорок пять. Из разверстой раны торчит длинный обломок кости, перепачканный кровью, — но сама рана почти не кровоточит.

По работе она повидала немало тяжёлых травм, но на собственном теле — это совсем другое. И всё же рассудок вытесняет и перелом, и боль, едва она поднимает голову и видит у края стола бледные ступни.

То, что муж мёртв, и неизвестность — что с ним сделали, как он умер, — наваливается разом. Она словно оглушена. Бесчувственна. Ничего больше не существует — только одна мысль, пылающая перед внутренним взором, как сигнальный костёр: МНЕ НАДО ОТСЮДА ВЫБРАТЬСЯ!

Со стоном она подтягивается и через мгновение стоит на нетвёрдых ногах. Здоровой рукой держится за край стола, где лежат останки её мужа. В последний раз заглядывает в бледное, осунувшееся лицо, потом озирается — и замечает дверь, метрах в шести-семи. Распахнутую настежь.

Не колеблясь, делает шаг, ещё один. Глаза неотрывно прикованы к выходу — и она наконец добирается. Опирается о косяк, подаётся вперёд, всматривается в коридор. Стены выбелены. Ни шкафов, ни стеллажей, ни дверей — насколько можно разобрать в слабом свете лампы, висящей над телом Йонаса.

Боль в сломанной руке возвращается ударом. Её мутит, снова подкатывает позыв, но на этот раз удаётся не вырвать. Она отрывает руку от косяка, делает шаг в коридор и сворачивает направо.

Медленно идёт в темноту, поднимает здоровую руку, ведёт ладонью по стене. Шершавая краска, прохлада штукатурки. Её бьёт дрожь. С каждым шагом темнее. Она напряжённо щурится, надеясь, что глаза привыкнут, — но впереди только непроглядная чернота.

И тогда она тихо запевает. Отрывисто, немелодично, скорее интонированный шёпот — и всё же слова как канат, по которому её рассудок переползает над пропастью безумия.

Я больше не вижу Глазам своим не верю И верить почти не могу Чувства встали с ног на голову

Она любит Грёнемайера. (немецкий певец, автор песен и киноактёр)

Замирает, молча оборачивается, проверяет, что от острова света за ней никто не идёт, — и шагает дальше во тьму.

Каким длинным может быть коридор? Куда-то ведь он ведёт. Где-нибудь должна быть дверь. Лишь бы не запертая.

Через два шага пальцы натыкаются на холодный металлический косяк. Углубление, гладкий материал двери. Сзади был какой-то звук? Чушь, — думает она. Дверь. Она нашла дверь.

Господи, пусть будет не заперта.

Рука касается ручки — но не успевает её нажать, как совсем рядом она ощущает движение, не более чем сквозняк, потом что-то холодное у шеи, что за долю секунды превращается в жгучую лаву, расходящуюся поперёк горла. В голове что-то взрывается, она ещё слышит причудливый звук — и в последнем проблеске сознания понимает: это шумит струя крови, бьющая из перерезанного горла и ударяющаяся о холодный металл двери.

 

Отправить