Мужской голос звучит так, словно говорят сквозь скомканное полотенце. Что-то холодное вдавливается в щёку. В черепе начинает болезненно стучать, язык — мерзко-ватный, до тошноты.

Всё это наваливается разом, пока сознание прорывается на поверхность. И тут памятью возвращается всё. Свет, телевизор… входная дверь. Внезапно — что-то мягкое, прижатое к губам. И сразу — ладонь на лбу, оттягивающая голову назад. Сладковатый запах… бездонная чернота, в которую она проваливается.

Сердце колотится так нещадно, что она уверена: если в комнате есть кто-то ещё, он не может его не слышать.

Её похитили. Как Йонаса? Сейчас она лежит где-то на полу, рядом стоит… похититель? И с кем-то разговаривает. Неважно с кем. Она дышит едва-едва, не шевелится ни на миллиметр. Кто знает, что он со мной сделает, если поймёт, что я очнулась.

Кажется или голос отдаляется? Потом смолкает. Тишина. Она ждёт — не вернётся ли. Спустя время решается приоткрыть глаза. Рядом никого. Только гладкий линолеум.

Теперь надо думать чётко. От этого может зависеть жизнь. Сначала — понять, где я.

Она шевелит ногами, руками… на сантиметры, но этого хватает: ничто её не держит. Никаких пут. Хорошо. Если в таком положении уместно слово «хорошо».

Поворачивает голову — теперь видно часть помещения до стены. Стена в двух метрах. Голая, выложена белой плиткой. Но помещение, кажется, длинное. Освещён только тот участок, где она лежит. Ни одного, ни другого конца не разобрать — через несколько метров стена в обе стороны уходит в темноту.

Она напрягает мышцы, упирается ладонями в пол и подтягивается, садится. Оглядывается. С другой стороны — больше всего. Хромированные ножки на колёсиках… такие же хромированные длинные столешницы… три штуки в ряд.

Столы — как в… операционной? В больнице? На это намекают и белые стены с линолеумом, и алюминиевые панели на потолке. Для палаты помещение слишком велико. К тому же рядом — каталки-шкафы с хромированными полками.

Да, похоже на операционную. Хотя для клиники недостаточно стерильно.

Неважно. Надо встать, пока тот мужчина не вернулся. Может, удастся сбежать.

Она поднимается, оглядывается — и в ужасе зажимает рот ладонью.

На среднем из трёх столов лежит обнажённый мужчина, и она в ту же секунду понимает: мёртв. Ступни, ноги, сморщенный пенис в складке мошонки, как в гнезде, лёгкая выпуклость намечающегося живота. А затем — то, что разум отказывается опознавать. Что-то тёмное, бугристое.

Так и не отнимая ладони ото рта, она движется к телу, хотя всё в ней кричит немедленно развернуться и бежать — как можно быстрее и как можно дальше.

Шаг. Ещё один. Она огибает мертвенно-белые ноги, пока не открывается обзор. Больше, чем ей хотелось бы. От лобка почти до самого горла тянется разрез, грубо стянутый широкими, неумело наложенными стежками. Зрелище настолько страшное, что почти лишает её рассудка, — и всё же надо сделать последний шаг, чтобы увидеть голову. Лицо.

Она движется как марионетка.

Секунда, один взгляд — и сознание гаснет.

 

 

 

Отправить