Глава 17
Ожидаемое начальство явилось после обеда. Сначала в палату заглянул мордоворот, практически брат-близнец Пети Валуева, в накинутом на плечи белом халате и фуражке с синим верхом. Оглядев меня профессионально-оценивающем взглядом, парень посмотрел на Петрова и сразу подтянулся.
– Здравия желаю, товарищ лейтенант госбезопасности! – соблюдая конспирацию, мордоворот произнес приветствие вполголоса.
– И тебе не хворать, сержант! – благодушно ответил Петров. – Ну, где там Иван Максимович?
– Идет! – понизив голос до шепота, с некоей долей торжественности, объявил здоровяк. – Меня вперед послал – все проверить.
Еще раз оглядев палату и (вот чудо!) не обнаружив в ней немецких шпионов, сержант выскользнул в коридор. Двигался он, как и все встреченные мной до того «разведчики», быстро и плавно. Еще один осназовец?
Через пару минут в коридоре раздался топот нескольких пар сапог. Но в дверь вошли только двое. Сержант Альбиков и невысокий, но буквально излучающий уверенность офицер в серой гимнастерке с ромбиком на малиновых петлицах.
– Здравия желаю, товарищ майор госбезопасности! – приветствовал гостя Петров.
– И тебе не хворать, лейтенант! – добродушно сказал майор. – А это, я так понимаю, и есть наш герой?
– Так точно! – немедленно отозвался Альбиков и, почтительно наклонившись к плечу майора, добавил: – Игорь Петрович Глейман, шестнадцать лет, комсомолец, сын командира РККА.
– Совсем мальчишка! – задумчиво рассматривая меня, словно редкий экспонат в музее, вполголоса обронил гэбешник. – Неужели он в одиночку полсотни гитлеровцев наколотил?
– Ну, не в одиночку… – решил вставить я слово. – Мне помогали. Но, по моим подсчетам, выходит не полсотни, а несколько больше – штук девяносто.
– Штук? – переспросил майор и коротко рассмеялся. – Ты их на штуки считаешь?
– А как мне еще считать тварей, топчущих мою землю? – угрюмо ответил я. – На людей они не похожи!
Видимо, мой ответ понравился большому начальнику – гэбешник улыбнулся с довольным видом.
– Ну, давай знакомиться, сынок! Меня зовут Иван Максимович. Фамилия моя – Ткаченко. Я заместитель наркома госбезопасности Украинской ССР и начальник управления Львовской области.
Я протянул руку и майор жестко, «по-взрослому», ее пожал. Затем Ткаченко снял фуражку с синим верхом, не глядя сунул ее Альбикову, придвинул ногой табуретку и сел, уперев кулаки в колени.
– Мне тебя так расхваливали, что я решил сам посмотреть на такого героя! – объявил майор. – И поговорить с ним.
– Сомневаюсь я, Иван Максимович, что такой занятой человек, как вы, придет в госпиталь, чтобы просто посмотреть и поговорить с пацаном, – с сомнением в голосе сказал я.
– Ого! – подался вперед Ткаченко, пристально всматриваясь мне в глаза. – Альбиков говорил, что ты парень умный и сообразительный… Да, ты прав – у меня сейчас столько дел, что выделить часок на обычную болтовню – преступление. Я действительно пришел не только навестить. Не буду ходить вокруг, да около… Как ты относишься к возможности продолжить образование в… спецшколе?
– В принципе – положительно! – после долгой, почти двухминутной паузы, ответил я. – Однако есть у меня небольшая просьба!
– Говори! – коротко скомандовал майор.
– После того как я встану на ноги, вы поможете мне добраться до расположения одиннадцатой танковой дивизии, где бы она в тот момент ни находилась.
– Хм… небольшая просьба… – Ткаченко надолго задумался. – Ладно, это я могу тебе твердо гарантировать. Тем более что после произошедшего… преступления руководство нашей страны объявило военнослужащих этой части вне закона. И сейчас обсуждается возможность некоей карательной акции. Ну, детали тебя знать пока рано…
Вот как! Они там, наверху, уже карательный удар продумывают… Молодцы! В наше время про удары возмездия можно было только мечтать. А ведь ничего так не воспитывает противника, как неотвратимость возмездия. В этом я еще на Балканах убедился. Не стал после обнаружения очередной сожженной дотла деревни сопли и слезы по морде вытирать, ответил карательным рейдом на бесчинства врага, нашел всех исполнителей, вспорол им животы да повесил на просушку – в следующий раз эти гады задумаются: а стоит ли мирняков резать и жечь, если после этого тебя и твоих дружков на деревьях развесят? С выпущенными кишочками-с… Нет, правда, были отморозки, которые на подобные «увещевания» плевали – и продолжали зверствовать. Но и их постепенно нашли и перебили…
И если жесткие методы убеждения отлично действовали на диких горцев, то должны сработать и при воздействии на цивилизованных, мать их, европейцев. Они гораздо чувствительней к таким вещам должны быть.
– В таком случае я принимаю ваше предложение! – сказал я. Такой власти и послужить не грех.
– Ну и хорошо, – как-то буднично, словно не сомневался в ответе, сказал Ткаченко. – Формальности тебе Альбиков с Петровым объяснят. Ну, что там?.. Заявление написать, автобиографию, анкету заполнить… Но раз вопрос твоего дальнейшего образования мы решили, то признаюсь: есть и у меня к тебе небольшая просьба!
– Слушаю вас, товарищ майор госбезопасности! – серьезно ответил я.
– Слухи о страшном преступлении гитлеровцев дошли до представителей прессы… – сообщил Ткаченко. Ага, так я и поверил, что «слухи дошли». Правильней было бы сказать – «информацию довели». – И сейчас с тобой хотят пообщаться несколько корреспондентов. Не только местных газет, но и центральных. Постарайся ответить на все их вопросы.
Я к журналистской пиздобратии отношусь, мягко говоря, негативно. И тому есть множество причин: передергивание фактов и откровенное вранье – их любимые приемчики. Но, возможно, что здесь журналисты до такого поведения еще не скатились. Все-таки сейчас они часть пропагандистской машины, работа которой контролируется с самого верха. Ладно, поговорю с ними… ласково, раз просят.
– Хорошо, товарищ майор госбезопасности! – послушно киваю.
Ткаченко, дождавшись моего ответа, продолжил:
– Есть еще пара… нюансов, про которые я хотел сказать особо. Парень ты умный и должен сообразить – не стоит упоминать про нашу разведгруппу. У ребят было секретное задание, любые намеки на которое недопустимы. И второе – мы на твоем примере хотим молодежь воспитывать… Приняли решение орденом тебя наградить. Поэтому веди себя… гм… соответственно! Не матерись и не употребляй слова из лексикона уголовников.
Ну, это мне будет сделать несложно – я все-таки матом только ругаюсь, а не разговариваю на нем. А тут ругаться вроде бы и не на что…
– Конечно, Иван Максимович, я буду тщательно следить за своей речью!
Интересно, а кто это ему рассказал о моей обычной манере разговора? Петров? Не успел бы – его только привезли. Значит, Альбиков! Вот ведь… гад! Небось полный психологический профиль составил, с него станется… Иначе с чего бы такие просьбы?
Ткаченко удовлетворенно кивнул и резко встал, показывая, что беседа закончена.
– Ну, раз мы обо всем договорились, я пойду! Дела, знаешь ли… Выздоравливай, Игорь! Стране нужны такие парни, как ты!
Еще раз крепко пожав мне руку, заместитель наркома и начальник управления госбезопасности Львовской области стремительно вышел из палаты. А Альбиков остался, явно собираясь продолжить инструктаж. Так и вышло: минут пять Хуршед втолковывал мне версию событий, из которой исключили любые упоминания про спецгруппу НКГБ. Особый упор сделали на мое личное мужество, сообразительность в критичных ситуациях и ценность предварительной подготовки: умения стрелять и быстро бегать. И только добившись зазубривания «легенды», сержант допустил журналистов до моего тела.
В дверь вошли четыре человека – два молодых парня и два мужика средних лет. Все в военной форме, с большими красными звездами на рукавах. Представились. Фамилий я не запомнил, однако все были в званиях политруков, старших и младших. Причем один из мужиков оказался младшим политруком, а парень лет двадцати пяти – старшим. Он-то и являлся представителем центрального издания – газеты «Красная звезда».
Корреспонденты достали из потертых полевых офицерских сумок блокноты и карандаши, переглянулись, определяя, кому начинать, и я как-то сразу проникся доверием к этим ребятам в военной форме. Это не наши щелкоперы, любители дешевых сенсаций. Это такие же бойцы, как и я, только их фронт проходит в другом месте.
Интервью продолжалось уже более получаса, вопросы задавались по очереди, мужики лихо, на весу, строчили в блокнотах, и тут в дверь осторожно заглянул еще один военный.
– Вы уже здесь? – увидев журналистов, незнакомец задал вопрос из разряда идиотско-риторических.
– Нет, здесь никого нет! – машинально сказал я. Так, как привык отвечать на подобные вопросы там… у себя… в своем времени.
Нежданный гость, входя в палату, весело рассмеялся. На вид ему лет под сорок, рукава гимнастерки украшали большие комиссарские звезды, в петлицах две «шпалы». Это ж кто по званию? У командира разведчиков капитана Свистунова была одна, следовательно, две – как минимум майор.
– Простите, что опоздал, товарищи! – вежливо сказал вошедший, кивнув Альбикову как знакомому. Затем внимательно посмотрел сначала на меня, потом на Петрова. – Вы, молодой человек, видимо, и есть Игорь Глейман?
Я кивнул, с интересом ожидая продолжения. Что это еще за комиссар-майор мной интересуется?
– Я корреспондент газеты «Комсомольская правда» батальонный комиссар Гайдар. Узнал о вашем… подвиге, но, к сожалению, немного опоздал на встречу – задержали в штабе корпуса.
– Гайдар? – переспросил я.
Знакомая фамилия… В памяти сразу встает картинка – еще довольно молодой, но уже лысый и толстый мужичок что-то вещает с трибуны, размахивая пухленьким кулачком. А звали его… Егор! И был он внуком…
– Так вы писатель Аркадий Гайдар! – догадался я. – Я ваши книжки в детстве читал! И про Тимура с командой, и про Чука с Геком, и про Мальчиша-Кибальчиша, и еще…
– В детстве? – усмехнулся батальонный комиссар.
Чего это он? Ах да! Никак не привыкну, что здесь я молод – только-только вышел из детского возраста. Вот ему и стало смешно, когда пацан сказал «в детстве».
– Аркаша, может, мы все-таки продолжим? – недовольно поджав губы, спросил старший из корреспондентов. – А про твои сказки вы с Игорем потом поговорите!
– Да-да, конечно! Извините, товарищи! – Гайдар сделал шаг назад, прислонился плечом к стене, достал из планшета блокнот и приготовился записывать.
Однако ему не повезло – я почти закончил рассказ о своих приключениях. Политруки задали еще несколько уточняющих вопросов и стали прощаться, по очереди подходя ко мне и Петрову, чтобы пожать руку и пожелать выздоровления и удачи.
Альбиков дождался их ухода, затем присел рядом, и коротко изложил уже слышанные мной от Петрова новости про благополучное возвращение здоровых и раненых. В конце он добавил, что ребята обещали меня навестить, как только их отпустят представители органов.
– В общем, я не прощаюсь! – вставая с табуретки, сказал сержант. – Часика через два жди гостей – всех приведу.
Подмигнув, Альбиков вышел в коридор, и только сейчас Гайдар, все это время тихо стоящий у стеночки, отлепился и подошел к моей кровати.
– Ты не возражаешь, Игорь, если я присяду? – улыбнувшись, спросил писатель.
– Присаживайтесь, Аркадий… Петрович! – с некоторым усилием вспомнив его отчество, разрешил я. – В ногах правды нет!
– Хочу с тобой поговорить, как автор с читателем, – убирая в планшет блокнот, заявил Гайдар. – Мне интересно – прочитанные тобой в… детстве книжки как-либо повлияли на твое поведение в недавних событиях?
Ну он и вопросики задает! Наверное, повлияли… Все-таки они учили ребятишек смелости и чувству долга перед своей страной. Примерно в таком ключе я и ответил. Завязалась оживленная беседа, в процессе которой Гайдар, грамотно задавая наводящие вопросы, заставил меня заново пересказать всю историю трехдневных приключений. При этом писателя больше интересовали не технические детали, а мои внутренние ощущения – не было ли мне страшно под обстрелом и какие чувства я испытывал, убивая врагов. И как-то незаметно, исподволь, я «раскрылся», чего не делал перед чужими людьми очень давно. Со школы, наверное… В общем, развел меня «инженер человеческих душ» как пацана…
Проболтали мы часа полтора. И только когда Гайдар начал прощаться, я заметил, что лейтенант госбезопасности Володя Петров мирно спит. Умаялся парень, наверняка со вчерашнего дня не отдыхал. Стараясь его не беспокоить, Аркадий Петрович вышел из палаты на цыпочках, шепотом пообещав напоследок зайти еще раз и принести мне в подарок свою книжку с автографом.
Фух! Ну, блин, наконец-то! Затянувшееся общение с начальством и прессой закончилось. Можно немного передохнуть, а лучше, по примеру Петрова, придавить подушку минут двести. Но не успел я задремать, как от двери раздался радостный вопль:
– Ребята, он здесь!
Голос принадлежал Мишке Барскому. Не открывая глаз, я недовольно пробурчал:
– Ни тебе пожить, ни тебе помереть спокойно не дадут! Прибью балбеса! Если встану…
Палата, между тем, наполнилась шумом молодых голосов. Увидев, что я лежу неподвижно, радостный характер высказываний постепенно изменился – парни начали говорить шепотом, а основной темой стало высказывание «зайдем попозже!»
– Это что еще за безобразие?!! – прогремело в коридоре. Ага, артиллерия РГК, в лице Ольги Гавриловны, прискакала на шум. – Что за дикие крики?!! Тут вам госпиталь, а не танцплощадка! А ну-ка, брысь отсюда!!!
Кажется, пора вмешаться, а то добрая Гавриловна всех моих подельников, тьфу, то есть соратников, разгонит. Открываю глаза и вижу перед собой… трех с половиной богатырей: Мишку, Максима Зеленецкого и братьев Караваевых. За их спинами видны макушки еще трех-четырех ребят. Однако Марины… не видно. Сердце колет паническая мысль: «Неужели?..» Но ведь Петров, да и Альбиков говорили: удалось вывезти всех. Или ее на допросе задержали?
– Где Маринка? – первым делом спрашиваю я. – Гавриловна, оставь их! Это мои друзья! Только-только из окружения вышли!
Ребята действительно выглядят так, словно только что выползли из леса – все в тех же грязных рубашках и штанах, всклокоченные… А запах!
– Ты, Игорек, как хочешь, но больше пяти минут я этой банде немытых охальников здесь находиться не позволю! – поставила ультиматум Гавриловна. – Это же рассадник антисанитарии! Ну-ка, вы… инфекция ходячая, отойдите подальше от коек! И кто вас в таком виде в госпиталь пропустил? Три шага назад, я сказала!!!
Парни оторопело выполнили команду, придавив при этом стоящих у стены. Кто-то пискнул, кто-то негромко и неумело выругался.
– Пять минут, ясно?! – Перед тем как выйти из палаты, Гавриловна грозно обвела глазами «воинство». Ребятишки послушно кивнули.
– Пацаны, я тоже очень рад вас видеть! Как добрались? И скажите мне, наконец, где Марина?
– Нормально добрались, Игорь! – ответил за всех Мишка. – За нами разведроту мехкорпуса прислали и грузовики. Да и немцы, говорят, куда-то на юг отступили. Никто нас по пути не беспокоил. А Маринка со следственной комиссией на место бомбежки поехала. Показать там… как и чего было… А нас так… просто опросили, на словах.
Блин, ну что за люди? Девчонка пережила жуткий шок, чуть с катушек не съехала, а ее потащили на место трагедии, чтобы она вспомнила всю боль и страдания.
– Ладно… А дед Игнат где?
– С ним тоже еще не закончили.
– Как вы сами? Где вас разместили?
– Да пока… нигде! – растерянно пожал плечами Барский. Видимо, о такой ерунде, как место для ночлега, он даже не задумался.
– Не волнуйся, Игорь! Сейчас я их в баню отведу, накормлю, а потом на постой определю! – сказал протиснувшийся в палату Альбиков. – Ты уж прости за столпотворение, но они все решили тебя навестить.
– У меня все в порядке, ребята! – успокоил я своих бойцов. – Уже почти… встаю!
Парни разом загомонили, желая мне скорейшего выздоровления. Ну, с такой поддержкой я просто обязан быстро поправиться.
– Игорь, а тебе уже сказали, что с той частью, где наши отцы служат? – спросил Зеленецкий.
– Да. Они все еще в окружении.
– А вот и нет! – радостно сказал Максим. – Час назад дивизия пробилась к своим!
– Какие потери? – я посмотрел на Альбикова.
– Уточняются! – качнул головой Хуршед.
Затем сержант мягко, но настойчиво, принялся выпроваживать ребят из палаты. Они в порядке старшинства подходили ко мне, серьезно, по-мужски жали руку, говорили «выздоравливай» и организованно покидали помещение. Барский немного задержался.
– Ты это… Игорек… держись! Как только что-то будет известно о твоем отце – я тебе сразу скажу!
– Спасибо, Миша! Ты тоже… не расслабляйся! Война еще не закончилась!
Не успели мальчишки уйти, как в дверях появилась злая, как черт, Ольга Гавриловна. Окинув меня и проснувшегося от шума Петрова орлиным взором, медсестра глубокомысленно изрекла:
– Вот ведь пациенты попались, что ни день – делегация! Эй, Дуня! Тащи ведро и тряпку со шваброй! Надо здесь пол помыть. Натоптали, грязи натащили, хоть огород сажай. Быстро, Дуняша, быстро!
Добровольная помощница прискакала галопом, но почему-то без швабры. Наклонившись, девушка начала мыть пол, боязливо посматривая на стоявшую у порога Гавриловну. Обтянутый белым халатом круглый дуняшин зад кружил по палате, назойливо притягивая внимание. На соседней койке заерзал Петров. Я глянул на лейтенанта – он смотрел на женские ягодицы не отрываясь. Вот ведь, блин, сексотерапия! А мое тело, к моему немалому удивлению, на эту примитивную эротику не отреагировало. От усталости, что ли?..
Гавриловна, неодобрительно хмыкнув, заставила Евдокию сбегать за водой и еще раз протереть пол. И только после этого осталась довольна. Вскоре чистота помещения была восстановлена, и строгая медсестра удалилась, обещав нагрянуть после ужина с уколами.
– Эх! Я бы с этой Дуней… – тихонько сказал Володя.
– Что? Создал бы крепкую комсомольскую семью? – подколол я товарища.
– Тебе, Игорь, про это знать еще рано! – решительно ответил лейтенант и, вздохнув, отвернулся к стене, видимо, до сих пор пребывая во власти эротических фантазий.
Снаружи вдруг раздались частые хлопки, похожие на выстрелы малокалиберных орудий.
– Зенитки лупят! – удивленно сказал Петров, прислушиваясь. – Неужели налет?
– А что в этом странного?
– Так мы немецкой авиации в эти дни почти и не видели!
– Повезло вам! – искренне сказал я, зная по рассказам очевидцев – на Западном фронте немецкие асы чуть ли не по головам ходят.
За окном грохнул взрыв, в коридоре начали мелькать белые халаты медперсонала. Никак нас бомбят?
– Володя, а ты случайно не знаешь – на крыше госпиталя есть большой красный крест?
– Точно не знаю, но должен быть! – растерянно ответил Петров.
– Ну, тогда жди – сейчас нам подарочек прилетит! В виде пары симпатичных фугасных бомбочек!
– Откуда знаешь? – ошарашенно спросил лейтенант.
– Так летчики именно по красному кресту и будут целиться!
Снова грохнуло, но на этот раз в самом здании. Из коридора к нам вынесло целую пылевую тучу. Затем взрывы пошли один за другим, а в перерывах между ними отчетливо слышались людские крики. Из-за висящей в воздухе пылевой взвеси, я с трудом видел сидящего на своей койке Петрова. Он поначалу хотел куда-то бежать, наверное, инстинкты вели, но дальше кровати не продвинулся. И не потому, что на одной ноге – я видел искоса брошенный на меня взгляд. Не захотел лейтенант мальчишку в одиночестве на смерть оставлять. Вот и сидел теперь, вздрагивая всем телом при каждом новом взрыве – тут уж ничего не поделаешь, самый храбрый и обстрелянный человек при бомбардировке или артобстреле, когда ничего нельзя сделать, будет… гм… волноваться. Это уж совсем железные нервы надо иметь, чтобы не дергаться. Меня тоже колбасит со страшной силой – просто трясет всего. Но я-то даже убежать не могу. Сейчас бы принять на грудь грамм двести, исключительно в лечебных целях… А чего я туплю – все ведь нужное есть, только руку протяни!
Беру с пола мешок и кладу прямо на засыпанную пылью простыню бутылку и закуски.
– Володя, ты выпить хочешь?
– Чего? – невооруженным взглядом видно, что Петров от моего вопроса прифигел больше, чем от бомбежки.
– Я говорю: пузырь открой, а то мне несподручно с этим сургучом возиться!
Петров машинально берет протянутую бутылку водки и начинает ловко ее открывать. Вот что значит постоянная практика – я, привыкший к пробкам «с винтом», так быстро бы не справился. Отламываю кусок колбасы и предлагаю лейтенанту. Володя прикладывается к горлышку, делает несколько больших глотков, благодарно кивнув, принимает колбасу и закусывает, запихнув в рот сразу половину.
– Ты это… тару-то на базу верни! – ласково прошу собутыльника.
– Чего? – снова таращит глаза Петров.
– Пузырь, говорю, сюда давай! Не один пьешь!
– А тебе не рано?
– А под пулями ходить не рано?
Володя оторопело кивнув, возвращает мне бутылку. Ого! Да он граммов двести вмазал – в емкости чуть больше половины осталось. Где-то рядом со зданием грохает очередной взрыв, воздушная волна взбалтывает заполняющую палату белую кисею, и я торопливо, пока пыль не попала в бутылку, прикладываюсь к горлышку и делаю глоток. Ух, хорошо пошла! Теперь колбаски – пыль хрустит на губах, но все равно вкусно! Ну вот, нам теперь любой обстрел не страшен. Как в анекдоте про Василия Ивановича: здорово мы замаскировались! Повинуясь секундному порыву, рассказываю этот анекдот Петрову. Что тут началось! Кажется, что его громкий хохот перекрывает грохот взрывов. Я тоже ржу.
Со стороны, наверное, покажется, что мы сошли с ума: вокруг падают бомбы, а мы сидим, пьем водку, травим анекдоты и хохочем. Но это почти нормально – так нервная система реагирует на перегрузку. За этим безумным смехом мы не перестаем периодически прикладываться к бутылке и жевать колбасу. И так увлекаемся процессом, что даже не замечаем, когда заканчивается авианалет. Дуракам и пьяным везет – ни одна бомба не упала ближе нескольких десятков метров от нас.
В таком виде: покрытыми толстым слоем белой пыли, с бутылкой и недоеденной колбасой в руках, нас застает капитан Свистунов.
– Во, бля! – от удивления разведчик на мгновение теряет дар речи. – Я уж думал, вас по кусочкам откапывать придется, а они… – тут капитан принюхался, – водку жрут!
– Не пьянства ради, а пользы для! – наставительно говорю я и снова покатываюсь со смеху. У меня сейчас такое состояние – палец покажи – буду ржать. – Вы… ты… чего пришел?
– Так подарок обещанный принес! – Свистунов тряхнул зажатым в кулаке мешком.
– Если добавку – то это хорошо!
– И добавку тоже! – многозначительно произнес капитан. – Вот только…
– Что?
– Тут несколько грязновато, вам не кажется?
– Да ты что! Санитарка всего полчаса назад полы помыла! – возмущенно говорит Петров, и первый начинает ржать над своей шуткой.
Свистунов тоже хихикает.
– Слушай, капитан, а ты чего – прибежал нас спасать? – интересуется Володя.
– Нет, я Игоря шел навестить, подарочек вручить, а тут налет! Два десятка «Хеншелей». Ну, я в канаве переждал, а потом бросился его искать.
– Так что за подарок-то? – заинтересовался я.
– Вот! – Разведчик достал из мешка бутылку водки, пачку папирос, хромовые сапоги и, наконец, комплект военной формы. – Гимнастерочка коверкотовая!
Это означает последний писк армейской моды? То еще удовольствие, наверно, в летнюю жару носить шерстяную одежду, да еще и поверх нательного белья… Куда уж лучше в легкой льняной рубашке. Но это все-таки подарок, поэтому я благодарю Свистунова от всей души – старались ведь.
– Ну, сапоги-то твои! – поясняет капитан. – Только левый был малость порван, когда мы тебя нашли, а на правом каблук отлетел… Наш старшина их починил – они теперь как новенькие. Да, они и были новенькими.
– Трофейные! С одного малолетнего бандеровца снял! – зачем-то признаюсь я. – А он их, видать, только по праздникам и надевал.
– Бандеровцы – это кто? – сразу насторожил уши Петров. – И что у них за праздник, когда война идет?
– Да есть такой… Степан Бандера, украинский националист… Желает на немецких штыках свободную украинскую республику создать.
– Свободную украинскую республику? – переспросил Петров. – Так у нас ведь уже есть свободная Украинская Советская Социалистическая Республика!
– А они хотят свободную от жидов и москалей! – пояснил я. – Вот потому у них и праздник – освободители пришли!
– Откуда ты все это знаешь? – удивился Петров.
– Так, два дня назад, пока ты в овраге с простреленной ногой лежал, я одну деревню посетил…
– А, так это когда ты ходил того деда искать! – вспомнил лейтенант. – И что там?
– Почти вся деревня переметнулась на сторону немцев. Я там парочку активистов, включая новоявленного старосту, того… на тот свет отправил. Вот мне от них сапоги и отломились!
– Ага… – задумчиво произнес Петров, разглядывая меня с новым интересом. – Ты мне потом про это дело подробно расскажешь, хорошо?
– Как скажешь, начальник! – усмехнулся я.
– Это еще не все! – напомнил о себе Свистунов, жестом фокусника вынимая из мешка кобуру. – Твой пистолетик?
– Мой!
– Тоже небось на дороге лежал? – усмехнулся капитан. – Рядом с сапогами?
– Почти угадал! Тоже в той деревне подобрал. Его староста носил…
– Наш оружейник его малость подшаманил – там затворные рычаги заедало. В общем, владей!
С этими словами Свистунов положил «парабеллум» рядом с подушкой. В этот момент в палату заглянула Дуня. Я ее даже не сразу и узнал – девушка была густо запорошена пылью, только на лице выделялись две светлые дорожки, пробитые слезами.
– Вы живы! – радостно сказала сестричка и разревелась. – А там… у нас… столько народу побило… Бонба прямо в палату угодила… Ой, мамочка, как страшно!
– Ты не реви, а скажи толком, что делать, – капитан успокаивающе положил свою огромную лапищу на плечо девушки. – Может, я чем помочь могу?
– Да, дяденька, помогите! – пискнула Дуняша. – Эвакуацию объявили. Сейчас всех уцелевших будут из госпиталя выносить – здание очень сильно повреждено.
– Нас в последнюю очередь выносите! – сказал я. – Мы не пострадали, да и потолок на голову не падает. Подождем! Да, Володь?
– О чем разговор! – немедленно отозвался Петров. – Конечно, подождем! Да я, в принципе, могу и сам…
И Петров начал вставать, но его ощутимо качнуло. А что вы хотите – полбутылки водки употребить?
– Нет, ранбольной, лягте! – строго сказала Евдокия. – За вами придут!
– Двое с носилками? – усмехнулся я совпадению с детской шуткой.
– Да! – серьезно кивнула санитарка. – Пойдемте, дяденька!
После ухода Дуни и Свистунова, мы некоторое время лежали молча. Меня, наконец, «отпустило» – подействовало «сорокаградусное лекарство». Чувствуя себя изрядно пьяным, я начал вполголоса напевать любимую песню.
– Что это такое ты поешь? – с интересом спросил Петров. – Никогда такой песни не слышал!
– Ну, как же? Это же марш сталинской артиллерии! – удивился я.
– Нет, марш артиллеристов я знаю! – возмутился лейтенант. – Там совсем другие слова! Ты поешь: «артиллеристы, Сталин дал приказ»! А там – «артиллеристы, точней прицел»!
– Ну, не знаю! – отмахнулся я. – Что услышал – то и пою! Не нравится – не слушай!
– Нравится! Хорошие слова! Пой громче, а то бурчишь под нос! – приказал Петров.
Я запел второй куплет, но исполнению помешали – где-то неподалеку вспыхнула перестрелка.
– А что – линия фронта где-то рядом проходит? – удивленно спросил я у лейтенанта.
– Вообще-то нет! – растерянно сказал Петров. – По Икве она проходит, несколько десятков километров отсюда. Это что же? Немцы прорвались? Но тогда бы мы услышали стрельбу гораздо раньше – без боя фронт не прорывают! Ну-ка, дай пистолетик, я сбегаю посмотрю!
– Держи! – вручаю лейтенанту «парабеллум».
Петров с трудом поднялся, взял оружие и попрыгал на одной ноге в коридор. Прошло минут пять. Перестрелка стихла, но почти сразу возобновилась с прежней интенсивностью. Причем звуки стрельбы начали приближаться.
Лейтенант появился в дверях, помогая себе подобранным где-то костылем. По его лицу я понял – дела хреновые.
– Игорь, беда! – отдышавшись, тихо сказал Петров. – Это не прорыв. Это диверсанты в нашей форме. Они, видать, пока бомбежка шла, под шумок в город проникли. И на штаб корпуса напали. Но им там не отломилось ничего – охрана их погнала. Плохо то, что гонят их прямо на нас. А здесь всей охраны – два красноармейца с винтовками. Если диверсанты госпиталь захватят…
Я прекрасно знал, чем заканчиваются захваты больниц – Басаев с Радуевым, покойные, наглядно продемонстрировали, суки…
Несколько выстрелов хлопнуло, как мне показалось – прямо за дверью. Петров осторожно выглянул из палаты и тут же, навскидку, высадил в коридор полмагазина. Оттуда раздался крик боли и почти сразу мы получили «ответку» – в помещение влетела граната. Это было последнее, что я увидел – темнота рухнула на меня, как черный занавес.
Неужели все?..
