С. Ю. Витте и его штаб, если можно так выразиться, остановился в превосходной гостинице St. Regis. В полную противоположность японским дипломатам, ведшим самый замкнутый образ жизни, представители России совершенно не скрывались, что доставляло несомненное удовольствие американским журналистам.

Витте также всюду показывался, и его изображения пестрели на страницах нью-йоркских газет. В один из первых дней пребывания в Нью-Йорке он поехал осматривать город.

Конечно, за ним помчались репортеры и сыщики, которые должны были охранять «царского посла». К их великому удивлению, они увидели, что Витте приказал ехать в еврейский квартал Bowery.

Я не знаю, что представляет собой теперь этот квартал, тогда это был один из самых грязных и невзрачных кварталов громоздкого города.

На углу какой-то улицы Витте приказал остановиться и, подозвав маленькую еврейскую девочку, продававшую цветы, купил у нее букетик и дал ей русский золотой.

Это произвело фурор замечательный, и чуть ли не в тот же самый день на страницы газет попала и девочка, и золотой, и родители девочки. Американская печать в значительном своем большинстве находится в еврейских руках. Представьте себе, какое значение было придано этому жесту «царского посла».

Думали увидеть неприступного, напыщенного царедворца, а увидели человека, который просит поддержки у печати и заявляет, что он сам журналист. Думали увидеть «погромщика», а вот же этот посол едет в еврейский квартал, разговаривает с еврейской девочкой и дарит ей «царский золотой».

Все это было слишком необыкновенно, даже сенсационно для того, чтобы не взволновать печати и не увидеть ее симпатии.

Много позднее я попал с моим английским другом Роб. Лонгом и с целой компанией американских журналистов в тот же еврейский квартал, в небольшой еврейский мьюзик-холл.

Кто-то из моих спутников шутки ради сообщил директору театра, что я известный русский князь и путешествую инкогнито…

Нам отвели лучшую ложу, и директор рассыпался в любезностях. Когда мы уже собирались уходить, он просил нас остаться, так как хочет представить нам свою труппу.

После этого представления оркестр неожиданно заиграл русский гимн.

Я встал, и встали мои спутники. Театр был наполнен исключительно евреями, и я мог опасаться какой-нибудь демонстрации. Вышло наоборот: почти весь зал встал и аплодировал.

И эта популярность выросла еще больше после его путешествия в Портсмут.

Витте отказался ехать туда морем, будучи очень плохим моряком. Ему предложили экстренный поезд, он отказался и просил только, чтобы ему дали вагон.

В Бостоне его ожидали все нотабели города во главе с губернатором штата. Кто-то сказал Витте несколько приветственных слов, Мартенс отвечал, но в это время под огнем фотографических аппаратов и вспышки магния репортеры увидели необычайное зрелище.

К русскому министру шел вызванный им машинист с локомотива, наскоро вытирая руки паклей.

Витте неожиданно отошел от толпы встречавших его, поздоровался с ним и через переводчика стал его о чем-то с интересом расспрашивать. Он интересовался некоторыми деталями, кажется, тем, как поезд мог прийти раньше назначенного срока или чем-то в этом духе. Это интересовало министра как бывшего «помощника начальника станции».

Вновь фурор, вновь портрет Витте и машиниста и восторг перед демократичностью этого удивительного посла самодержавного царя. <…>

Перед тем чтобы окончить эти мои отрывки воспоминаний, я хочу рассказать, как Витте использовал «молодого человека», как говорит обо мне гр<аф> С. Ю. Витте в своих заметках.

Как я уже писал, я действительно был очень молод, и рьян, и доверчив.

За два дня до подписания мира поздно вечером в бар, или, как его называли, в пальм-гарден пришел лакей Витте Василий и заявил, что С. Ю. просит меня немедленно к себе.

Я застал его в большом волнении. Он ходил по комнате и просил меня отправить телеграмму моему отцу. В ней нужно было дать понять, что мир невозможен, что, к сожалению (для Витте), он не может заключить мир, что кампания «Нового времени» ему очень повредила.

Он делал большие жесты и даже крестился широким крестом, призывая Бога в свидетели того, что он все сделал, чтобы добиться мира, но что Петербург ему мешает.

На прощание он обнял меня и просил отправить эту телеграмму немедленно.

Я был растроган и видом расстроенного Витте, и оказанным мне доверием, т. к. он дал мне обещание никому об этом из других журналистов не сообщать.

В этом настроении я, так чтобы этого не заметили мои коллеги, отправил телеграмму.

На другой день слухи о том, что мир не будет подписан и что конференция окончится ничем, распространились в нашей гостинице.

Вечером Витте вновь меня вызвал и сказал: «Ваш отец может быть доволен, мир невозможен». Он был совсем расстроен, опять крестился и просил никому ничего не говорить о моем с ним разговоре.

Он спросил, послал ли я телеграмму, и, узнав, что телеграмма отправлена, посоветовал послать другую, короткую, с известием о том, что мир заключен быть не может. Мне показалось даже, что на глазах его были слезы, во всяком случае, он был очень взволнован.

Я послал телеграмму еще более категорическую, чем предыдущая.

На другой день все ждали разрыва совещания. Я гулял вдоль веранды с сотрудником Associated Press итальянцем Кортези. Он был очень милый человек и с Томсоном и молодым Вильямсом представлял это могущественное агентство.

Во время разговора, посмотрев на часы (было около завтрака), он вдруг сказал мне: «Хотите держать пари, что мир уже подписан?»

Я сказал, что уверен в противоположном. «Я-то знаю, – сказал он, – что вы были у Витте вчера и третьего дня, поэтому-то я и говорю, что мир уже подписан».

Через полчаса действительно по телефону мы узнали, что мир подписан, и приехавшему из Портсмута Витте журналисты и жители Венворта устроили овацию. Надо ли говорить, что я в этой овации не участвовал и чувствовал себя отвратительно. Что думают в «Новом времени», получив почти одновременно мою телеграмму и известие о мире?

Мне было стыдно на лицо кому-нибудь показаться, и я ненавидел в это время Витте.

Вечером был бал и показывали кинематографические снимки, касающиеся конференции.

Витте присутствовал, японцев не было. После окончания кинематографа он увидел меня, подошел ко мне и весело сказал: «Воображаю, как ваш отец меня ругает».

Я не стал отрицать этого, но прибавил, что меня он еще более ругает и откровенно спросил Витте, почему он поставил меня в такое положение?

Он пришел в совершенно хорошее расположение духа, взял меня под руку и улыбаясь сказал: «Если бы я вас не обманул, как же мне удалось бы других обмануть?»

Позднее я узнал, что меня действительно нужно было обмануть, для того чтобы японцы, каким-то образом имевшие мои телеграммы, были убеждены в том, что Витте частным порядком телеграфирует в Петербург о том, что мир невозможен.

Положение Японии было вовсе не настолько блестяще, чтобы не пойти на некоторые уступки, что нужно было и Витте, и другим заинтересованным лицам.

Говорили о нажиме со стороны Рузвельта и Вильгельма II.

Вот почему я думаю, что граф Витте в своих записках не прав, ни одним словом не обмолвившись о моей вовсе не блестящей роли, и мог бы что-нибудь сказать больше, чем то, что он сказал. <…>