Сергей Юльевич Витте с семьей и членами русской делегации выехал из Парижа в Шербург 13/26 июля. В числе наших спутников были профессор Мартенс, генерал Ермолов, директор Департамента государственного казначейства Шипов и состоящий при нем Батчев и полковник Самойлов. Агент Министерства финансов в Париже Рафалович присоединился к нашей компании до Шербурга. На вокзале Сан-Лазар в Париже оказалось много провожающих, в том числе наш посол Нелидов и чины посольства, барон Гавриил Гинзбург, сын известного петербургского банкира Горация Гинзбурга, генерал Вогак – участник злосчастного предприятия на Ялу и наш посол в Испании граф Кассини.

В Шербурге, куда поезд пришел около 4 часов, нас встретил русский вице-консул, агент германского Ллойда и служащие железной дороги, пригласившие Витте и его семью в местное казино на берегу моря. Здесь играла музыка, было шумно и суетливо, в гулянье участвовали путешественники вместе с французами. Витте вместе с женой и с Нарышкиными сел пить чай на террасе. Туман все усиливался, и в гостинице вывесили объявление, что пароход «Кайзер Вильгельм дер Гроссе» (Kaiser Wilhelm der Grosse) придет лишь вечером. Витте пригласил всех нас к обеду, который прошел довольно вяло за разговорами о неаккуратности пароходных компаний и невнимательности французской администрации, не обратившей никакого внимания на приезд русской официальной миссии.

Часов в девять пришел из Нью-Йорка пароход «Дейчланд» (Deutschland), но о выходе «Кайзера Вильгельма» из Плимута известий не было. К одиннадцати выяснилось, что придется ночевать в Шербурге. Пассажиры, как ехавшие с нами, так и прибывшие на «Дейчланд» и не успевшие попасть на вечерний поезд в Париж, стали размещаться в казино и в городских гостиницах. Витте и его семья остались в казино. Меня с Шиповым направили в отель «Де Лагрикюлтюр», где мы нашли прекрасную комнату. На другой день часам к девяти все опять собрались в казино, а затем приступили к завтраку, во время которого узнали о приходе «Кайзера Вильгельма» из Саунтгемптона. В 12 часов мы перешли на катер, который подвез нас к «Кайзеру». Семья Витте провожала его до момента отплытия и, видимо, поглощала все его внимание. Особенно нежно он прощался с женой, к которой очень привязан.

В два часа пополудни 14 июля мы подняли якорь и при довольно спокойной погоде вышли в океан. На «Кайзере» оказались чиновники нашего министерства Набоков, Плансон и служащий Русско-китайского банка Берг. Они сели на пароход в Бремене. Пассажиров много, в их числе несколько журналистов: известный писатель Маккензи-Валлас, автор отличной книги о России, бывший профессор Харьковского университета и корреспондент лондонской газеты «Дейли ньюс» Диллон, корреспонденты парижской газеты «Матен» Хедеман, газеты «Пти паризьен» Ришар. Кроме того, корреспондент англичанин Лонг, а из русских – А. Н. Брянчанинов от «Слова» и Б. А. Суворин от «Нового времени». Едет также представитель «Ассосиетед пресс» в Риме итальянец Кортези. Последний назначен был еще тогда, когда предполагалось послать для переговоров посла в Италии Муравьева.

У Витте большая каюта из двух отделений и ванны около верхнего салона, одна из лучших на пароходе. Кстати, заказы кают сделаны были в последнюю минуту по телеграфу, когда почти все места были уже заняты. Несмотря на это, немцы сделали все возможное, чтобы разместить нас удобнее. С Витте едут слуги – Краснов и англичанин Хевери. Остальные члены нашей компании получили каюты в разных частях парохода, лучшая каюта у Шипова, взятая им у одного из офицеров. У меня каюта маленькая и полутемная, зато я один, а в морском путешествии это еще важнее, чем в сухопутном. Плансон поместился с Набоковым, Ермолов – с Самойловым.

15/28 июля. Атлантический океан. Погода хорошая, качки почти нет. Сегодня корреспонденты интересовались личным составом нашего посольства и какие обязанности несет каждый из нас. Витте относится, по-видимому, довольно скептически к исходу переговоров: мы едва начали наше путешествие, а он мне уже поручил справиться на всякий случай о пароходах, отходящих в ближайшем будущем из Америки, «так как, – заметил он, – мы там, вероятно, останемся недолго. Из переговоров ничего не выйдет».

За обедом, который нам подается особо от других пассажиров в отдельной гостиной, так называемой «Молткэ зал» (Moltkesaal), зашла речь о китайцах и японцах и их отличиях. Витте доказывал, что японцы имеют совершенно самобытную цивилизацию и по характеру и духовному складу отличаются от китайцев. Говоря о наших отношениях к последним, он заметил, что другой народ, менее терпеливый, не вынес бы половины злоупотреблений и несправедливостей, коим его подвергли русские, особенно с момента занятия Порт-Артура. Затем зашла речь о деятельности наместника адмирала Алексеева. Витте подверг ее резкой критике, обвиняя Алексеева в преступной бездеятельности, в военных ошибках и в противодействии из-за мелочного честолюбия Куропаткину. Вина последнего, по мнению Витте, в чрезмерном оппортунизме, нерешительности и слабости. По поводу переговоров с Японией Витте заметил, что после появления нашей «Малиновой книги» лучше не упрекать японцев в вероломстве, а обратить внимание на неискренность собственной политики. Генерал Ермолов доказывал невозможность для белой расы сближения с желтой.

16/29 июля. Ночью началась качка, которая продолжалась весь день и стала стихать только к вечеру. Несмотря на качку, все наши явились к завтраку и к обеду. После завтрака Витте играл на верхней палубе, где устроено так называемое «венское кафе», в suffle board. Игра заключается в метании по гладкой палубе при помощи лопаточки плоских деревянных кружков, направляя их в начерченные мелом квадраты различного значения, смотря по написанной на них цифре. С ним играли Мартенс, Шипов и План-сон. Публика с интересом следила за игрой, а некоторые, вооружившись фотографическими аппаратами, стали делать снимки играющих. С нами <е>дут еще журналисты Смолей и Мак Келлох, первый от лондонского «Таймса», второй от «Нью-Йорк Херальда». Смолей, должно быть, уже был знаком с Витте, они сегодня долго разговаривали, гуляя по палубе. Витте как-то остановился над нижней палубой и долго глядел на скучившихся внизу пассажиров 3-го класса, преимущественно эмигрантов-поляков, прислушиваясь к их говору. «Здесь, должно быть, много наших евреев, – сказал он, – вот кому плохо ехать в чужие края на полную неизвестность».

За обедом генерал Ермолов, рассуждая о новейших войнах, выразил мысль, что, невзирая на образцовую организацию англичан и американцев, и те и другие оказались совершенно не подготовленными к войне, первые – с бурами, вторые – с Испанией (наш генерал был прикомандирован к американскому штабу на острове Куба). Витте возразил, что это не совсем так, ибо и те и другие достигли поставленной цели, причем англичане, несмотря на долгую и трудную борьбу, проявили замечательный патриотизм и единство, а что нам, русским, лучше не говорить об организации и порядке ввиду обнаруженной во время войны несостоятельности. «Если Россия, – сказал он, – побеждена, то лишь собственными непорядками, русская же армия показала, как всегда, беспримерную доблесть, выносливость и самоотвержение. Все, что делалось, было ошибочно и пагубно. Начать хотя бы с назначения Алексеева и Куропаткина к совместному командованию. Когда Куропаткин собирался ехать в Маньчжурию, чтобы вступить в командование армией, то посетил меня и просил дать ему совет. Хотя я ему ответил, что это бесполезно, ибо совету он все равно не последует, он настаивал, говоря, что придает мнению моему большое значение. Тогда я посоветовал ему тотчас по прибытии в Маньчжурию арестовать наместника и отправить его в Петербург, а затем уже приступить к военным операциям. Куропаткин посмеялся над моим советом, но дальнейшие события показали, насколько я был прав. Вместо исполнения плана Куропаткина, состоявшего в том, чтобы, отступая, завлекать японцев хотя бы до Харбина, мы полезли вперед – и все это под непосредственным давлением Алексеева и благодаря бесхарактерности и угодничеству Куропаткина. Я считаю его храбрым и дельным генералом, но у него не хватило гражданского мужества, он все старался подлаживаться и к Алексееву, и к Петербургу и не угодил никому».

Плансон, служивший в Порт-Артуре, попытался было защищать политику Алексеева, говоря, что он не вмешивался в военные операции и что Куропаткин действовал совершенно самостоятельно. Это вызвало раздражение Витте, сказавшего, что у него были собственноручные письма Куропаткина, где последний жаловался на Алексеева и писал, что ему не страшны маршал Ояма и его генералы, страшен лишь Алексеев. «Особенное негодование, – заметил Витте, – возбуждает награждение Алексеева георгиевским крестом, когда столько десятков тысяч безвестных настоящих героев ничего не получили». Затем Витте перешел к критике нашей армии, отмечая плохую организацию во всем и ссылаясь на виденные документы. «Я знаю, – продолжал он, – что были случаи, когда раненых довозили до Челябинска, не меняя белья. В Маньчжурию по распоряжению Плеве прислали какого-то полковника Уранова с поручением разведать и арестовать всех политически неблагонадежных из числа служащих и медицинского персонала, и лишь вследствие настояний генерала Вога-ка Уранов был наконец удален».

По вечерам в курительной комнате пассажиры устраивают своеобразную лотерею-аукцион, покупая билеты или шансы на цифру пройденных пароходом в течение суток морских миль. Общая сумма от аукциона доходит иногда до пятисот долларов. Дороже всего номера от 475 до 525, ибо количество миль, проходимое в сутки, колеблется обыкновенно между этими числами, в зависимости от погоды и ветра. Публика, особенно американцы, набавляет цену с большим азартом: вертлявый аукционист-доброволец надсаживается, чтобы привлечь покупателей и взвинтить цену. Витте и некоторые из наших наблюдали сегодня за аукционом, сидя в курительном салоне. Достали кипятку и заварили чай, который он везет с собой.

17/30 июля. За последние сутки прошли 548 миль при тихой, ясной погоде. Это рекордная скорость. Сегодня Витте сделал визит капитану Кюпперу, поднявшись на верхний мостик. Заговорили о рейсах между Европой и Америкой, о несчастных случаях и о погоде. Словоохотливый капитан, видимо польщенный оказанным ему Excellenz Witte вниманием, давал подробные объяснения, а затем повел нас осматривать пароход. Посмотрели машинное отделение и кухню с механическими приспособлениями, кладовые, рефрижератор, заглянули в пивной погреб и в помещение второго класса. Все рассчитано и предусмотрено до мелочей. Витте восхищался немецкой организацией и практичностью, говоря, что немцы, должно быть, хотят занять первенствующее место в сношениях Европы с Америкой. Действительно, их пароходы – настоящие плавучие гостиницы, и притом самые быстроходные, ибо совершают рейс в 5–6 суток.

За завтраком зашла речь о предстоящей поездке в Ойстер-Бэй (Устричная бухта) для представления живущему там президенту. Согласно сообщению, полученному от барона Розена перед отъездом нашим из Петербурга, нас сначала повезут на яхте в Ойстер-Бэй, а затем в Портсмут, причем последний переезд продлится не менее 20 часов. Между тем по железной дороге можно проехать из Нью-Йорка в Портсмут за 6 часов. Витте заметил, что не видит оснований ехать морем, когда можно добраться сухим путем. Плансону поручено послать телеграмму по беспроволочному телеграфу, что мы предпочитаем сухопутное путешествие.

За обедом опять говорили о будущих переговорах. Витте сказал, что хотя общее направление их обнаружится с первых же заседаний, но что он в состоянии будет принять решение лишь по прибытии в Америку капитана Русина, едущего с театра войны и имеющего точные сведения об армии. Затем зашла речь о Гульском инциденте. Генерал Ермолов стал утверждать, что имеются данные, указывающие на намерение японцев повредить эскадре и что среди рыбаков были японские агенты, ставившие мины. Это вызвало насмешливое возражение Витте, заметившего: «Вся эта история для нас бесславная, и виноват Рождественский. Он еще задолго до ухода эскадры был так напуган воображаемыми японскими кознями, что требовал закрытия русских портов для всех иностранных судов (впускать лишь после предварительного осмотра). Бессмысленное предложение это рассматривалось в Комитете министров и было отвергнуто лишь благодаря поддержке графа Сольского и других более благоразумных членов».

После обеда какая-то компания веселых пассажиров, как оказалось, импресарио и актрисы Бруклинского театра, устроили американские танцы, только что входившие тогда в моду, на верхней палубе. Витте заинтересовался новым танцем и остановился, чтобы посмотреть на танцующих, а затем с ними заговорил. Вечером та же компания распевала в гостиной романсы и куплеты. Собралось много слушателей, в том числе Витте, окруженный обычной стаей журналистов, старавшихся уловить новое откровение или политическую indiscretion. Тут были Диллон, сэр Дональд Маккензи [Уоллес], Смолей, Юс Ситроен, Кортези и Хедеман. Это обычные спутники Витте, с коими он проводит время, гуляя по палубе или сидя в кресле.

К утреннему завтраку, от 8 до 10 часов, предупреждение дается трубными звуками одним из кельнеров. Витте завтракает в своей каюте. Затем он начинает гигиеническую прогулку по палубе с кем-нибудь из нас, но чаще с одним из журналистов, старающихся перехватить его друг у друга. В час подается второй, еще более обильный завтрак, с бесконечным списком кушаний по выбору. Но прием пищи этим не ограничивается. Между первым и вторым завтраком разносят бульон и сандвичи, которые поглощаются на палубе, в курилке и вообще где придется. Дважды в день играет недурной оркестр из кельнеров. При качке, особенно когда чувствуешь приступы морской болезни, подобная музыка действует удручающе. Но немцы неумолимые исполнители дисциплины. Я думаю, что они будут играть, если прикажут, даже при кораблекрушении. Обедаем мы, как сказано, отдельно. Во главе стола сидит Шипов, налево от него – Витте, направо – Мартенс. Рядом с Витте – Берг. Рядом с Мартенсом – Ермолов, Плансон и Батчев. Витте почти всегда спрашивает шампанское и угощает соседей, но вообще довольно расчетлив. Главный недостаток столовой – спертый воздух от близости люка и трюмов. Зато мы можем говорить свободно и не одеваемся к обеду, как то делают остальные пассажиры. Сергей Юльевич, впрочем, подает пример простоты – он постоянно носит один и тот же темно-серый костюм и вообще к внешности относится пренебрежительно. Около четырех часов наш шеф идет пить кофе в венскую кофейню, а затем играет в шеффельборд, а иногда садится в «тётку» с Шиповым или с Мартенсом. Витте предпочитает Шипова и, видимо, питает к нему большое расположение, ценя его как добросовестного исполнителя и преданного человека.

Я уже говорил, что с нами едет корреспондент газеты «Нью-Йорк Херальд» Мак-Келлох. Он состоял военным корреспондентом при нашей армии в Маньчжурии. Под Мукденом Мак-Келлох попал в плен к японцам и был приведен к генералу Куроки. Последний расспрашивал его, знают ли в русских войсках о происходящем в России и о том, что война у нас непопулярна. Затем Мак-Келлох был отправлен в город Дальний, а впоследствии – в лагерь русских пленных в Хиросиму. В конце концов его отпустили под условием не возвращаться в русскую армию. По наблюдениям Мак-Келлоха, японцы не утомлены войной, по крайней мере все раненые стремились обратно в армию. Он показал мне фотографии, снятые во время кампании, и просил представить Витте. Оказалось, что англичанин этот говорит по-русски, и Витте просидел с ним довольно долго на палубе, рассматривая снимки.

18/31 июля. За последние сутки погода изменилась к худшему, и началась сильная качка. От встречного парохода «Кампания» узнали, что на театре военных действий не произошло ничего нового и что первое заседание уполномоченных в Портсмуте предположено на 5 августа.

Витте любит проводить вечер в курительной комнате с кем-нибудь из нас за чаем. Большинство, впрочем, предпочитает пиво. Особенный любитель этого напитка – Самойлов, что вызывает вопрос Витте: «Которая это кружка?» Самойлов большой юморист, скоро подметивший слабости коллег и не упускающий случая подтрунить над важничаньем одного или заискиваньем другого. Его остроумие не щадит самого Витте, который подозревает, что не все видят в нем лишь большого исторического деятеля. Впрочем, Сергей Юльевич сам не лишен юмора и подчас зло посмеивается над своими сотрудниками, особенно достается Плансону и профессору Мартенсу. Последний торжественен и скучен, любит говорить об этикете и прецедентах и с особым удовольствием распространяется о конференциях и конгрессах, на коих присутствовал. Генерал Ермолов мил и корректен, о военных же талантах его судить не берусь. Набоков – человек весьма неглупый, но, пожалуй, слишком импульсивный.

Когда надоедает говорить о политике и о том, что сделают японцы, Витте слушает музыку в гостиной. Вчера во время вечернего концерта какой-то американец сыграл наш гимн, встреченный весьма одобрительно присутствующими. Один из пассажиров предложил при этом сыграть и японский гимн, но остальные протестовали, заметив, что это было бы бестактно.

19 июля / 1 августа. Вследствие сильного гольфстрима и противного ветра прошли лишь 503 мили. Качало так сильно, что наш шеф не сошел в столовую и завтракал в каюте, хотя прекрасно переносит качку. К вечеру море улеглось, и обычная традиционная церемония празднования последнего дня плавания вышла довольно удачной. Обедали мы в общем зале, и на этот раз в черных жакетах. Витте поместили по правую руку капитана, рядом посадили Мартенса, Шипова, Ермолова, меня и Диллона. Это интересный человек, хорошо знакомый с политикой, и притом говорит на всех языках, в том числе на русском. Против нас сидели какие-то именитые американцы, имена коих я забыл.

Стол украшен был бумажными гербами, германским и нашим – особое внимание со стороны пароходного начальства. Вообще последнее всячески старалось проявить свои симпатии к русским путешественникам, и особенно к самому Витте. К концу обеда зажглась электрическая иллюминация развешанных гирляндами фонариков и раздались торжественные звуки национальных гимнов – американского, немецкого и русского, вызвавшие аплодисменты публики. Некоторые обедавшие пришли в игривое настроение и, напялив на головы вынутые из хлопушек бумажные колпаки, стали перебрасываться конфетти и серпантинами. Центром внимания служил Витте, сохранявший, однако, среди этой карнавальной сцены олимпийское спокойствие. Вечер закончился танцами на палубе.

20 июля / 2 августа. Санди-Хук (Sandy Hook), самый выдающийся мыс американского материка, показался в 11 часов утра. Погода прекрасная, качка совсем прекратилась. Пассажиры укладываются и расплачиваются. Многие на прощание выпрашивают автограф Витте, подходя к нему с фотографиями, меню и визитными карточками. Сергей Юльевич всех удовлетворяет.

Еще до входа «Кайзера Вильгельма» в реку к нему приблизился пароход «Эмигрант» под русским и американским флагами; на нем были представители славянской колонии в Нью-Йорке. Пароход шел некоторое время рядом с нами, причем славяне кричали: «Ура, живио Витте» и пели национальные песни. Затем председатель славянского союза и два члена поднялись на «Кайзер» и представились Витте, сказавшему им несколько любезных слов. Одновременно пристал пароход с таможенными чиновниками и журналистами. Они вскоре отыскали Витте, гулявшего по палубе, и один из них произнес маленький приветственный спич, а затем стал задавать вопросы относительно предстоящих переговоров.

Согласно заранее принятому на такой случай решению наш посол заявил, что ввиду незнакомства с английским языком он просит своего товарища, профессора Мартенса, сделать заявление от его имени. Витте стоял в группе журналистов, прижатый ими к каютной рубке, рядом с ним – Плансон. Я пробрался поближе. В это время явился Мартенс и произнес, верней, прочитал приветствие к американскому народу. Это приветствие, заблаговременно составленное Витте, переведено было на английский язык Диллоном. Речь начиналась обращением к великой американской прессе, столь много способствовавшей прибытию русского уполномоченного в Америку. Затем выражалась надежда, что оба рыцарских народа – Россия и Япония – придут к лучшему знакомству и сближению. До тех пор, однако, должны быть выяснены условия мира, и только если они окажутся приемлемыми, Россия приступит к формальным переговорам. Вот текст этого приветствия.

«Господа, до сих пор, как вам известно, в подобных случаях было принято устанавливать предварительные основания мира до встречи уполномоченных, задача коих в том, чтобы прийти к соглашению относительно обсуждаемых вопросов.

Между тем тот факт, что его величество государь согласился отступить от этого старого дипломатического обычая и назначил делегацию для ознакомления с условиями храброго противника, является красноречивым доказательством дружеских чувств, которые он и его подданные продолжают питать к народу Соединенных Штатов.

Я говорю: продолжают питать, – ибо во все эпохи нашей истории традиционные отношения наши к великой республике были дружественны. А теперь я желал бы сказать и доказать вашему народу, живущему менее в прошлом, чем в настоящем и будущем, что искреннее желание государя и народа России – укрепить и далее узы дружбы, которые доныне существовали между двумя нациями. В силу этого искреннего желания его величество царь, отбросив всякие иные соображения, не колеблясь принял откровенное приглашение вашего первого гражданина и даровитого вождя.

И если бы моя миссия в некоторых отношениях оказалась непроизводительной и попытка найти общую основу для мирных переговоров в настоящую минуту не удалась, то это явное доказательство дружбы, данное его величеством царем и русским народом, все же останется как памятное событие, чреватое, надеюсь, глубокими благодетельными последствиями для великих народов Запада и Востока».

Речь вызвала рукоплескания и возгласы одобрения журналистов, которые продолжали толпиться около Витте, стараясь пожать ему руку. В это время один из них, державший газету, обратился к Витте с вопросом: «Здесь напечатано переданное вчера с „Кайзера Вильгельма“ по беспроволочному телеграфу известие о заявлении, будто бы сделанном вашим превосходительством корреспонденту „Нью-Йорк Херальда“, находящемуся на пароходе. Вы заявили, что опасаетесь, что переговоры с Японией прервутся через неделю, так как японские условия неприемлемы и их даже не придется обсуждать. Правда ли, что вами сделано такое заявление?»

Когда Мартенс перевел сказанное, Витте ответил, что он этого не говорил, и, уклоняясь от дальнейших расспросов, устремился на верхний мостик. В этот момент подскочил ехавший с нами корреспондент Мак-Келлох и дрожащим голосом обратился к нашему шефу с просьбой подтвердить, что напечатанное в газете было действительно сказано, иначе его сочтут лжецом.

Обратившись к Мак-Келлоху, Витте по-французски объяснил, что, говоря частным образом с журналистом, он не предполагал, что слова его будут переданы в форме сенсационного интервью по телеграфу, и что, как это ему ни неприятно, но он должен сказать, что такого категорического заявления он не делал. Затем, не слушая дальнейших объяснений растерянного журналиста, Витте поднялся наверх, а за ним последовали Мартенс и Плансон. Тогда Мак-Келлох обратился ко мне, говоря, что беседа, переданная им по телеграфу, действительно происходила. Я ответил, что в первый раз слышу об этом разговоре, но что если он происходил, то не следовало передавать его без разрешения по телеграфу, а тем более устраивать на пароходе столь странную очную ставку с американскими журналистами. Смущенный Мак-Келлох объяснил, что после беседы с Витте он говорил с Плансоном, который одобрил отправление телеграммы и ее содержание. Таким образом, оказалось, что промах был сделан Плансоном, решившим этим остроумным способом подготовить почву для переговоров.

Журналисты, видя нас разговаривающими, стали опять просить выяснить дело и обелить их товарища, который иначе окажется лжецом. Пришлось ответить, что Витте уже все объяснил и что к тому же он не мог сделать приписываемого ему заявления, ибо ему неизвестны японские требования. Затем корреспонденты стали спрашивать, правда ли, что Витте не дано настоящих полномочий и что он послан лишь узнать условия Японии в качестве курьера, как о том сообщалось в лондонской газете Диллоном. Я ответил, что статьи не читал, но что как Витте, так и барон Розен снабжены нужными полномочиями. Подобные же вопросы задавались мне и впоследствии, по прибытии нашем в Нью-Йорк. Недоверие американцев объясняется пропагандой наших противников, а может быть, это была просто уловка, чтобы нас сбить и найти противоречие в заявлениях Витте.

Толпа журналистов отправилась после этого на верхний мостик, стараясь протискаться поближе к Витте. Вскоре пристал небольшой катер, на котором находились наш генеральный консул Лодыженский, первый секретарь посольства Ганзен, консул барон Шлиппенбах, военный агент полковник Распопов, агент Министерства финансов Виленкин и консул в Чикаго князь Енгалычев. Все они были представлены Витте, который пригласил их зайти в гостиницу для более обстоятельного знакомства. Какой-то журналист, тут же нарисовавший довольно похожий портрет Витте, просил его сделать надпись. Сергей Юльевич тотчас же стоя написал: «Cela doit ressembleг à' Monsieur Witte». Надпись стала переходить по рукам, вызывая одобрительные возгласы. Портрет этот появился на другой день в газетах.

Когда мы подошли к Хобокену (место на реке Гудзон, где находятся пристани, склады и док германского Ллойда), стоявшая там публика стала махать флагами и платками, кричать «ура!» и «да здравствует Витте!». Первыми взошли на пароход барон Розен и князь Кудашев. Барон и Витте обменялись приветствиями и вошли в салон. Журналисты отхлынули в соседнее помещение, заглядывая в дверь и стараясь услышать, что говорили уполномоченные, причем два более наглых японца пытались даже пожать им руку. Поговорив с четверть часа, Витте и барон вышли на палубу и остановились на несколько минут по просьбе фотографов. Выйдя затем на пристань, мы пошли, вернее, понеслись вперед вместе с толпой, разгоняемой полицейскими. Благодаря богатырскому росту, Витте успешно лавировал в толпе, приняв под защиту маленького барона. В конце пристани нас задержала депутация славян, явившихся с приветствием. Мы были прижаты к главе депутации Чапеку, державшему хлеб-соль на серебряном блюде. Полицейские усердно работали кулаками, не особенно разбираясь, и несколько тумаков досталось и на нашу долю.

Несмотря на столь неблагоприятную обстановку, Чапек произнес краткую речь на английском языке в том смысле, что хотя славяне теперь стали американцами, но не порвали связи с родиной и рады видеть в своей среде единоплеменника, облеченного столь важной и благородной миссией. «Как американские граждане, – продолжал Чапек, – мы приветствуем ваше прибытие в усыновившее нас отечество и уверяем вас, что будем, как и до сего, наблюдать с глубоким вниманием и симпатией судьбу русского народа, который имеет общих с нами предков. Стремление к миру – благороднейшее наследие славян. Мы приветствуем вас, русских братьев, и желаем успеха». Витте ответил несколько благодарственных слов по-русски, пожал руки славянам и, передав мне блюдо с хлебом, поспешил под охраной полицейских к выходу, сопровождаемый криками «живио!» и свистом – способ, коим американцы выражают свое одобрение.

В гостинице «Сент-Реджис» (St. Regis), внушительное здание в 22 этажа, недалеко от главного парка Нью-Йорка (Central Park), для нас были взяты комнаты, к сожалению, в разных этажах. Помещение Витте в третьем этаже состояло из четырех больших комнат – так называемое сьют (suite). Обстановка роскошная, без обычной отельной банальности. Барон в седьмом этаже, я в пятом, плата, включая пищу, шесть долларов в день. Остальные наши товарищи расположились между пятым и восемнадцатым этажами. Нижние этажи почетнее, но вepхние приятнее, там больше воздуха и света и меньше шума. При каждой спальне ванная комната и большие чуланы для платья. Светло, чисто и комфортабельно. Таких гостиниц в Европе мне еще не приходилось видеть. В первом этаже огромная столовая, читальня, несколько гостиных, бар, телеграф, телефон, парикмахер. Четыре элеватора поддерживают сообщение между этажами днем и ночью.

<…>

В день приезда все члены нашей миссии отправились на обед в Юнион Клаб (Union club), куда нас пригласил барон Розен. Меню оказалось полуфранцузским, лишь с некоторыми американскими отступлениями в виде устричного супа и ледяной воды, заменяющей вино, и все мы с удовольствием отдохнули от пароходной кухни и «Молткэ зал'а». После обеда поднялись на крышу, где устроен руф-гарден, т. е. сад. Там можно дышать прохладой, ибо духота в Нью-Йорке порядочная. Витте задумчиво курил, предаваясь размышлениям, которые Розен не решался нарушить. Все мы были уставшими и потому рано разошлись.

Я уже говорил, что в гостинице имелся телеграф. Директор французской телеграфной компании (Compagnie Française des câbles Tе́lе́graphiques) сообщил, что им сделано распоряжение о пересылке наших телеграмм по французским и датским кабелям – нужно лишь писать: Via French, таким образом мы избегали пользования английскими линиями.

<…> 21 июля / 3 августа. Сегодняшние газеты вышли с портретами русских уполномоченных и членов нашей миссии, причем Витте назван повсюду графом, князем или бароном. Общий тон газет для нас благоприятный, хотя и с оттенком пренебрежительности.

Утром Сергей Юльевич занимался в кабинете и принимал некоторых из нас, в том числе Диллона, поместившегося в той же гостинице. Часов в одиннадцать он вместе с Виленкиным уехал на автомобиле прокатиться по городу. Кстати, по распоряжению здешнего Министерства иностранных дел (Department of state) при Витте состоят два полицейских агента в штатском, которым поручена его охрана. Пока Витте в гостинице – один из них дежурит в коридоре, около его комнаты, а другой в вестибюле. Когда он уезжает, агенты следуют за ним в автомобиле. Отсутствие Витте вызвало любопытство корреспондентов, которые решили, что он поехал в Уолл-стрит для переговоров о займе. В действительности Витте посетил биржу. Его узнали в публике и приветствовали аплодисментами. Он в то время находился на верхней галерее, откуда отвечал поклонами. Некоторые крупные биржевики и маклеры были ему тут же представлены Виленкиным. При выходе его опять приветствовала собравшаяся толпа. Из биржи он поехал в Тамани, здание в 35 этажей, считающееся самым высоким в Нью-Йорке, причем поднимался по элеватору до верхней башни, чтобы взглянуть на панораму города. Проезжая через эмигрантский квартал, он остановил автомобиль и зашел в садик, где играли дети; одного из играющих мальчиков он поднял и поцеловал. Местные жители, преимущественно евреи, узнав, что это Витте, окружили автомобиль и устроили овацию.

Я завтракал с бароном Розеном в Юнион-клубе. Розен расспрашивал, как совершилось назначение Витте и остальных членов нашей миссии. Барон был, по-видимому, рад назначению Витте. «Я вздохнул, – сказал он, – с облегчением, когда узнал, что едет не Нелидов и не Муравьев, а Витте, ибо это единственный человек с волей и характером, знающий, чего он хочет, и не собирающийся из боязни перед Петербургом жертвовать русскими интересами». Я спросил барона, думает ли он, что поладит со своим коллегой, так как в Петербурге предвидят, а некоторые, может быть, и рассчитывают, что между ними установится рознь. «Я это знаю, – ответил барон, – мне уже об этом писали. Но я думаю, что там ошибутся. Я тотчас же, как увидел Витте, когда мы ехали вместе с пристани в отель, с полной откровенностью высказал ему взгляд на наше положение и на то, чего можно и должно добиваться, а также предложил ему свое содействие. Он благодарил меня за откровенность и сказал, что будет действовать независимо от всяких посторонних обстоятельств. Это истинно русский человек, с русской душой, и я спокоен за результат. Или мы достигнем, чего можно, или разойдемся, но с достоинством и без ущерба для русского имени».

<…> В течение дня явились в гостиницу корреспонденты Вильямс от «Нью-Йорк таймс» и Олохлин от «Чикаго трибюн». Второй рекомендован мне Виленкиным и даже имеет русский орден. Олохлин сообщил, что японцы довольны обращением Витте к печати, в коем отдается дань их достоинствам. Но к миссии его относятся с недоверием, подозревая, что он прибыл лишь для того, чтобы узнать их условия, а затем постарается прервать переговоры и свалить на них вину, возбудив против Японии общественное мнение Европы и Америки. В этом отношении японцы, кажется, не так далеки от истины; мы как раз говорили об этом с Сергеем Юльевичем. По сведениям Олохлина, японцы потребуют 750 миллионов долларов контрибуции, Сахалин, открытие Амура для плавания и вообще поставят суровые условия. Этого мы, впрочем, сами ожидаем. Затем названный журналист задал несколько вопросов о внутреннем положении России, об угнетении нашей промышленности и о якобы невыносимом состоянии рабочего класса. Витте ответил, что хотя внутреннее положение России напряженно и не совсем нормально вследствие войны, но что это не может отразиться ни на развитии страны, ни на ходе переговоров, что правительством делается возможное для улучшения положения рабочего класса, но что центр тяжести – в положении крестьянства, ибо оно неизмеримо многочисленнее и с ним связан важнейший вопрос о земле.

Вечером у Витте был обед в честь членов посольства. Кроме Розена обедали Ганзен, князь Кудашев, вице-консул барон Шиллинг, Виленкин, все наши и некто Иеремия Кёртин – председатель института Смитсониан (Smithsonian). Это выдающийся славист и историк, много путешествовавший по России, с коим Витте знаком был на Кавказе. Кёртин недурно говорил по-русски.

В числе полученных сегодня писем есть несколько курьезных. <…>

Половину писем можно бы было с успехом бросить в корзину, но Витте, верно ради популярности, находил необходимым отвечать на все письма. Он, впрочем, подписывает ответы не читая, ибо они пишутся по-английски. Некоторые подписываю я от его имени.

<…> 27 июля / 8 августа. Вследствие продолжавшегося всю ночь тумана двигались малым ходом, и лишь утром «Мэй Флоуер» вошла во внутреннюю гавань и остановилась около устья широкой реки Пискатагвы. С моря Портсмут не виден. Городок на берегу называется Ньюкастль. Деревянные домики и виллы, выкрашенные в яркие цвета, придают ему веселый вид. Морская верфь, или Неви-Ярд, – место будущих переговоров, находится на противоположном берегу названной реки, через которую в верхней части перекинут плавучий мост. Скалистые берега и островки, покрытые лесом, напоминают финляндское побережье, но пейзаж менее сумрачный.

Вскоре прибыл начальник Неви-Ярд адмирал Мид с адъютантом, а через несколько минут – катер с Витте, в сопровождении Виленкина и Батчева. Они накануне приехали в Портсмут через Бостон и остановились в гостинице «Вентворт», где по распоряжению американского правительства для нас всех приготовлено помещение. Большую сенсацию вызвало сообщение здешних газет, что Витте по прибытии в Бостон пожал руки всей поездной прислуге, а машиниста даже поцеловал. По словам Виленкина, дело было не совсем так. Ехали они в поезде, предложенном Морганом, причем по прибытии в Портсмут подошли к паровозу, чтобы дать на чай машинисту и кочегару. Последние сами подали руки Витте, который их пожал, чем все и ограничилось. Как бы то ни было, эта легенда о поцелуе сделала больше для популяризации Витте и вообще русской миссии, чем наши дипломатические ухищрения. В Бостоне Витте остановился в гостинице и провел день в осмотре города и известного Гарвардского университета. Из Бостона он съездил в дачное место Магнолия, где находилась летняя резиденция нашего посольства и жила семья барона Розена.

Возвращаюсь к моменту прихода «Мэй Флоуер» в Нью-Кастл. Я сейчас сказал, что Витте приехал на яхту почти одновременно с начальником Неви-Ярд, адмиралом Мидом. В это время судовой оркестр заиграл какие-то веселые мелодии, и все, т. е. офицеры в парадной форме и члены нашей миссии, собрались на палубе. Вокруг яхты появились многочисленные лодки с публикой, которая кричала и махала платками. «Долфин» остановился недалеко от нас, но вокруг него лодок было гораздо меньше. Американцы, видимо, больше интересовались русскими. Сергей Юльевич разгуливал по палубе, разговаривая с американцами и раскланиваясь с дамами, сидевшими на лодках и кричавшими «ура!». Наш шеф казался доволен, главным образом потому, что избег морского путешествия, в особенности когда узнал, что мы шли все время в тумане. На мой вопрос, как ему понравилось пребывание в Бостоне и гостеприимство американцев, Витте ответил, что до сих пор доставлял работу только своему желудку и что ему хотелось бы знать, когда же придется поработать мозгами.

<…> 28 июля / 10 августа. Сегодня состоялось первое официальное заседание с японцами. Все мы поднялись очень рано. Набоков сообщил, что едет в автомобиле с Сергеем Юльевичем и с Розеном и что князя Кудашева берут в качестве запасного секретаря. Это милый и корректный человек и исполнительный чиновник. Он пользуется большими симпатиями барона Розена, который хотел было включить его в число секретарей конференции, а когда это не удалось, то оставил при себе.

<…> Мы приехали около 10 часов и застали всех в сборе. Через несколько минут пришел японский секретарь и заявил, что барон Комура готов начать. Мы тотчас же вошли в зал конференций, куда немного погодя явились и японцы. После взаимного рукопожатия барон Комура взял себе среднее кресло, указав направо от себя место Такахира и Сато, а налево секретарям. Видя это, Витте сказал: «Что же, господа, садитесь и вы к столу». Он, по-видимому, думал, что секретарей посадят за отдельный стол. Сам он сел посредине и посадил налево от себя Розена, а направо – Набокова. Плансон поместился около Набокова, а я – около барона. Эти места мы сохранили до конца конференции.

Заседание начинается с подписания протокола предыдущего совещания касательно условий переговоров. Затем послы передают друг другу свои полномочия, причем Витте заявляет, что английский текст японских полномочий не подписан, между тем как на нашем переводе есть подпись графа Ламздорфа. Ко-мура говорит, что в Японии не принято удостоверять подобные переводы, но что если нужно, то он и Такахира удостоверят этот документ. Далее Витте замечает, что то место японских полномочий, где император японский предоставляет себе право, предварительно ратификации, подвергнуть договор обсуждению, серьезно расходится с русскими полномочиями, где такого условия не имеется. После нескольких возражений решают, что Комура передаст нам ноту, в которой будет установлено, что, несмотря на разницу текстов, японские уполномоченные согласны толковать русские полномочия в тех же пределах, какие даны японцам. Барон Комура спрашивает, представляется ли необходимым, чтобы договор для действительности был ратификован государем. Витте отвечает, что да. «В таком случае, – замечает Комура, – объем полномочий до момента ратификации с двух сторон одинаковый».

После этой предварительной схватки водворяется молчание. Комура, подобно загадочному сфинксу, держит в руках текст японских условий. Витте и Розен принимают равнодушный вид. Затем Комура заявляет, что японские условия заключаются в особой ноте и изложены постатейно. Он желал бы, чтобы русские уполномоченные внимательно обсудили эти условия и дали бы на них письменный ответ.

Витте отвечает утвердительно и, взяв лист с условиями от Ко-муры, с небрежным видом кладет его на стол, говоря, что рассмотрит и постарается дать ответ на другой день. Затем он предлагает сделать заявление прессе в том смысле, что японские уполномоченные передали свои условия, которые будут рассмотрены русскими. Последние безотлагательно на них ответят. Сообщение это одобряется японцами, после чего мы встаем из-за стола.

<…> Текст этих условий, написанный на бумаге почтового формата, лежал на столе перед Витте. Японские условия состояли из следующих 12 пунктов.

1. Россия, признавая, что Япония имеет в Корее преобладающие политические, военные и экономические интересы, обязуется не вступаться и не препятствовать тем мерам руководства, покровительства или надзора, кои Япония сочтет нужным принять в Корее.

2. Обязательство со стороны России совершенно эвакуировать Маньчжурию в течение определенного срока и отказаться от всех территориальных выгод и преимущественных и исключительных концессий и прав в этой местности, нарушающих китайский суверенитет и несовместимых с принципом одинакового благоприятствования.

3. Япония обязуется возвратить Китаю, под условием введения им реформ и улучшения управления, все те части Маньчжурии, кои находятся в ее оккупации, исключая тех, на кои распространяется аренда Ляодунского полуострова.

4. Япония и Россия взаимно обязуются не препятствовать общим мерам, кои Китай признает нужным принять для развития торговли и промышленности в Маньчжурии.

5. Сахалин и все прилегающие острова и все общественные сооружения и имущества уступаются Японии.

6. Аренда Порт-Артура, Талиенвана и прилегающие местности и территориальные воды, а равно все права, привилегии, концессии и преимущества, приобретенные Россией у Китая в связи или как часть этой аренды, и все общественные сооружения и имущества передаются и закрепляются за Японией.

7. Россия предоставляет и передает Японии свободную от всяких претензий и обязательств железную дорогу между Харбином и Порт-Артуром и все ее разветвления вместе с правами, привилегиями и преимуществами и всеми угольными копями, принадлежащими или разрабатываемыми в пользу железной дороги.

8. Россия удерживает и эксплуатирует Трансманьчжурскую железную дорогу на условиях и в зависимости от концессии на ее сооружение, а также под условием, что она будет эксплуатироваться исключительно для коммерческих и промышленных целей.

9. Россия возмещает Японии действительные издержки за войну. Размер, а равно время и способ этого возмещения будут определены впоследствии.

10. Все русские военные суда, кои вследствие повреждений, полученных на войне, укрылись в нейтральных портах и были там интернированы, будут выданы Японии как законные призы.

11. Россия обязуется ограничить свои морские силы в водах Дальнего Востока.

12. Россия предоставляет японским подданным полные права по рыбной ловле вдоль побережья и в заливах, гаванях, бухтах и реках своих владений в Японском, Охотском и Беринговом морях.

<…> Витте заметил, что желательно дать ответ возможно скорей, «иначе мы восстановим против себя общественное мнение света; скажут, что мы опять не готовы или озадачены японскими предложениями. Нужно поэтому безотлагательно обсудить японские предложения и передать ответ японцам, даже до получения заключения Петербурга. Если же откладывать ответ до получения этого заключения, то придется, может быть, прождать две недели, а то и больше, – и вообще дело затянется благодаря нашей нерешительности и обычным бюрократическим промедлениям».

Так как на сказанное никто не возражал, сознавая, что это правда, или не решаясь спорить с Витте, то приступили к обсуждению условий по пунктам. Относительно Кореи – все признали неизбежным согласиться на японское требование, сделав лишь оговорку, что японцы не будут предпринимать действий, могущих угрожать безопасности наших границ. По поводу пункта об эвакуации Маньчжурии и передачи южной ветви Китайской Восточной железной дороги, Витте предложил заявить японцам следующее: «Дорогу мы готовы уступить, но лишь до пункта, где стоят войска. Дорогой владеет частное общество. Мы готовы войти с ним в соглашение, но не можем нарушить интересов Китая. В видах облегчения этого дела можно произвести досрочный выкуп и передать дорогу Китаю.

Покотилов напомнил о необходимости оградить права частных лиц и компаний, например Маньчжурского горнопромышленного общества и общества Фушунских угольных копей. На это Витте возразил, что «в Маньчжурии частных русских предприятий, в действительном значении этого слова, нет, между тем подобные споры и оговорки с нашей стороны дадут повод к пререканиям и к обвинению нас в несговорчивости и неискренности. Нужно, напротив, действовать возможно широко и уступчиво в вопросах, не представляющих для нас существенного значения, и отстаивать лишь действительно важные права, дабы в случае разрыва вина пала на японцев». Покотилов не возражал, не желая, по-видимому, раздражать Витте, который в таких случаях весьма неприятен, но остался при своем мнении; он думает, что своей щедростью мы японцев не расположим в свою пользу, отстаивание же Фушунских копей, представляющих многомиллионную ценность, могло бы облегчить нам торг по другим вопросам.

По поводу пункта об уступке Сахалина Витте предложил ответить японцам, что мы владеем островом издавна и должны его сохранить, но что «Россия готова признать за Японией всякие экономические преимущества относительно морских промыслов и ловель». Сам Витте считал вопрос о морских промыслах второстепенным, а среди наших делегатов не оказалось никого, знакомого с положением этого дела, кто указал бы на огромное значение его для России и на опасность допущения Японии на наше побережье.

Зато много рассуждений вызвал пункт об уплате контрибуции. Высказав несколько соображений касательно невозможности для России принять это ycловие и даже допустить его обсуждение, Витте предложил заявить японцам следующее: «Контрибуцию платит страна побежденная, мы же себя таковою не считаем. Контрибуцию платят лишь тогда, когда нельзя избавиться от неприятеля, между тем неприятель находится вне России. Если бы мы потеряли весь Уссурийский край, то и тогда положение не изменилось бы. Деньги дает лишь страна, которая бедна производительными силами, у России же так много ресурсов, что она может продолжать войну. Наконец, если бы понадобилось заплатить контрибуцию, то это было бы легко сделать, ибо все готовы нам дать денег. История показывает, что даже когда враг был в пределах России, то не считал возможным предъявлять подобное требование».

Шипов: – Можно указать лишь на один случай в нашей истории – это Прутский поход, когда царю Петру пришлось заплатить выкуп за освобождение.

Витте: – Не говоря о причиненных войной бедствиях, она стоила России не меньше Японии, а посему Россия не видит оснований к возмещению японских расходов. Но, конечно, есть расходы, не вытекающие из самого факта войны, а явившиеся косвенным ее последствием, как, напр<имер>, содержание военнопленных. Само собою разумеется, что Россия готова эти расходы возместить. – Витте обращается к профессору Мартенсу с просьбою разработать этот вопрос и осветить его с точки зрения международного права, а затем продолжает: – Касательно требования Японии о выдаче военных судов следует заметить, что требование это не оправдывается международным правом и общим положением дел на Востоке. Когда обе стороны говорят о мире, то требование это неуместно, ибо является актом, наносящим ущерб России. К тому же суда эти представляют сравнительно ничтожную стоимость.

По пункту второму, – продолжал Витте, – об ограничении наших морских сил можно заявить, что Россия не имеет намерения держать на Дальнем Востоке флот, который мог бы угрожать интересам Японии, но Россия не может принять на себя такое обязательство по требованию Японии, ибо это не соответствует ее достоинству и суверенным правам.

Мартенс: – Ввиду нашего желания сохранить дружественные отношения с Японией это условие неприемлемо.

Витте: – По пункту 12-му можно ответить, что Россия готова предоставить Японии права относительно рыболовства и морских промыслов по побережью, но не на реках и не внутри территории. Вообще я считаю, господа, желательным скорее изучить лионские условия и выработать редакции ответа. Обращаюсь к моим сотрудникам, Покотилову и Шипову, с просьбой заняться теперь же этой работой. Когда вы кончите, нужно будет перевести наши возражения на французский язык – в этом поможет нам Федор Федорович (Мартенс). Одновременно нужно будет послать следующую телеграмму в Петербург: «Сегодня передаю ответ на условия японцев». Таким образом, у нас будет совершившийся факт. Если же спрашивать заключения, то ответа скоро не добьемся, и дело затянется, ибо в Петербурге начнутся сношения между ведомствами, совещания, колебания – одним словом, обычная бюрократическая процедура.

Покотилов и Шипов тут же встали и уехали. Когда заседание возобновилось, Витте сказал, что хотел бы посоветоваться, дабы выяснить, какие условия гарантируют России прочный мир и не следует ли воспользоваться нынешними обстоятельствами, чтобы создать более благоприятные отношения между Россией и Японией. «Что вы думаете об этом, Федор Федорович?» До сих пор Витте ставил вопросы и сам же давал на них ответы, не считая нужным советоваться с сотрудниками. В данном же случае он, по-видимому, хотел лишь проверить собственные сомнения, ибо едва ли придавал серьезное значение нашему мнению.

Мартенс: – Я полагаю, что наши условия, как мы их понимаем, создадут более прочный мир; принятие же японских требований сделает сохранение прочного мира невозможным, Россия не могла бы отказаться от мысли вернуть Сахалин или согласиться на ограничение морских сил или на контрибуцию. По-моему, эти условия явятся брандером для будущих недоразумений.

Ермолов: – Но и наши условия, если они будут приняты Японией, дадут повод для столкновений.

Витте: – Если Япония примет наши условия и не получит контрибуции, то она будет, несомненно, опасаться, что Россия воспользуется уроком настоящей войны, чтобы изменить свою военную систему, построить новый флот и вообще приготовиться к новой войне лет через десять. Очевидно, что оставление в руках России Сахалина и Маньчжурской железной дороги облегчит ей эту задачу. К тому же Япония будет к тому времени еще истощена и не успеет оправиться, а посему преимущество будет на стороне России.

Мартенс: – Я думаю, что если бы мы даже приняли японские условия, то это не парализует наших сил в будущем.

Витте: – Да, но на ближайшее время Россия будет, несомненно, парализована, на что японцы и рассчитывают.

Мартенс: – Во всяком случае, Россия будет стремиться освободиться от ограничений, которые на нее наложат.

Витте: – По общему мнению военных авторитетов, мы можем ныне удержаться на занимаемых позициях, но ни в каком случае не можем нанести японцам решительного поражения. Япония же, зная коварство русской политики, не поверит нашим обещаниям. Надо поэтому придумать такую комбинацию, которая успокоила бы Японию. Если бы в 1901 году мы приняли предложение маркиза Ито, а я на этом настаивал, то Япония не заключила бы союза с Англией. Теперь, конечно, заключать союз с Японией поздно, но нельзя ли предложить ей какую-либо иную сделку, тем более что в данной мне инструкции прямо выражена желательность добиться дружественных отношений с Японией, чтобы таким образом получить свободу действий и заняться внутренним положением, а также делами Ближнего Востока. Следует, по-моему, стараться отыскать солидарность интересов между нами и создать такое положение, которое, сблизив оба народа, успокоило бы Японию относительно будущего. Теперь нужно найти конкретную форму для выражения такой солидарности.

Барон Розен: – Препятствие в том, что Япония уже ведет переговоры с Англией о возобновлении союза на более прочных и широких основаниях.

Витте: – Наше сближение с Японией должно быть желательно Англии, которая сама сблизилась с Францией. В этом случае будет недовольна одна Германия. Само собою разумеется, что это сближение, если бы оно состоялось, не должно переходить известных границ. Но соглашение наше с Японией едва ли противоречит видам Англии. Вопрос в том, в какой форме этого достигнуть.

Ермолов: – Если мы и заключим договор с Японией, это будет договор временный.

Барон Розен: – Сближение с Японией было возможно лет восемь тому назад, но не теперь.

Ермолов: – К тому же будет ли такое сближение популярно в России, – едва ли.

Витте: – Несомненно, будет, если не сейчас, то впоследствии. Теперь встанем на реальную почву. Если мы предоставим Японии Южную Маньчжурию, то было бы желательно знать, как отнесется к этому Китай и кого нам придется затем поддерживать – Китай или Японию. К тому же в наших руках все-таки останется Китайская дорога. А что, если китайцы устроят затем новое восстание и опять начнут уничтожать дорогу? Не будет ли при этом выгоднее, чтобы японцы встали за нас, а не против. Таким образом, в данном вопросе затронуты реальные наши интересы.

Мартенс: – Это трудный вопрос, в котором следует различать две стороны: идеальные политические комбинации и соображения, основанные на фактах. Дело в том, что объектом европейских комбинаций является один Китай. Япония же – держава с полным суверенитетом. Нужно выяснить, насколько сближение между Японией и Россией возможно на почве китайской политики. Если Россия выразит готовность не только признать права Японии в Корее, но еще оказать ей помощь в стремлении укрепиться в означенной стране, то это, несомненно, сблизит оба государства.

Витте: – Я считаю, что следует установить солидарность с Японией в тех видах, чтобы, оказав ей содействие, заручиться ее поддержкой.

Мартенс: – Объектами такого соглашения могли бы быть Корея, а затем Китай. Япония не имеет интересов в пограничных с Россией китайских областях, но заинтересована в других частях Китая. Если Россия обеспечит за Японией ее интересы в Китае, то это послужит к взаимному сближению.

Барон Розен: – Если мы возбудим этот вопрос, то Япония ответит, что никаких намерений относительно Китая она не имеет, а что Корея ею уже занята.

Ермолов: – Мне кажется, что в японских предложениях проглядывает желание устроить из Маньчжурии буфер. Если же мы достигнем соглашения, то в буфере надобности не будет.

Мартенс: – Я понимаю устройство буфера и вообще нейтрализацию лишь относительно государств, которые не могут служить ареной притязаний. Из Маньчжурии такой арены создать нельзя. К тому же, заявив, что мы возвращаем Маньчжурию, нам едва ли удобно настаивать на ее нейтрализации.

Барон Розен: – Японцы считают, что наше соглашение обеспечит их интересы в Маньчжурии, – Кореей же они уже владеют.

Витте: – Представим себе, что к условиям соглашения будет прибавлено, что обе стороны обязуются помогать друг другу не только дипломатически, но и оружием. Это будет наглядным доказательством, что никаких агрессивных планов Россия не имеет. Поэтому если бы мы могли выразить мысль, что идем на соглашение не по необходимости, не à centre contre, а даже готовы обязаться сохранить за Японией ее приобретения, то это будет способствовать успокоению японцев и всего мира, который увидит искренность наших намерений. Если мы скажем японцам, что обязуемся защищать права, которые за ними признали, то этим можем облегчить принятие наших условий. Какое впечатление это на них произведет, не знаю, но думаю, что они сами к этому стремятся. Я был бы благодарен Ф. Ф. Мартенсу за письменную формулировку этой мысли.

Эта мысль о поддержании японских притязаний была высказана Витте, как увидим дальше, на конференции с японцами, но встретила с их стороны отпор. Японцы не могли понять, что мы из непримиримых противников готовы столь быстро превратиться чуть ли не в союзников, и заподозрили нашу искренность. Таким образом Витте, что называется, переборщил, правда, по указанию из Петербурга. <…>

Сегодня Витте, Розен и Мартенс обедали у Перса. Шипов и Покотилов трудились над редактированием ответных условий. Я же провел вечер в баре с несколькими журналистами, старавшимися выведать подробности дневных происшествий. В баре и в соседних гостиных собираются для карт и для распития разнообразных американских дринков. Публика располагается также на прилегающей террасе, под сенью нескольких тощих пальм. Усердными посетителями бара являются представители и наших газет «Новое время» и «Слово» г. Суворин и Брянчанинов.

Вечером я занялся разборкой корреспонденции. Ее за два дня накопилось довольно много. <…> Более серьезные письма я перевожу на русский язык или делаю из них выписку для Сергея Юльевича. На основании его резолюции пишется ответ за его подписью или за моей. Пасквили решено оставлять без ответа. <…>

29 июля / 11 августа. Сегодняшние газеты наполнены отчетами о происходящем в Портсмуте, о требованиях японцев и об ответе русских. Опубликован почти точный текст японских условий. Помещено несколько интервью с Витте и сделанные им будто заявления. <…>

Появление в бостонских и нью-йоркских газетах текста японских условий вызвало негодование японских делегатов. Я узнал об этом от Томсона. Японцы возмущены нарушением обещания соблюдать тайну переговоров. Они говорят, что русские оглашают условия, дабы апеллировать к общественному мнению и показать их неприемлемость. Иностранные, не американские, корреспонденты также недовольны, что американцы узнали условия раньше. Как оказалось, условия сообщены были «Ассосиетед Пресс» самим Витте через Кортези.

После завтрака у Витте собрались наши делегаты для установления окончательной редакции и ответа японцам. Совещание длилось недолго и, в сущности, было простой формальностью, ибо редакция уже получила одобрение Витте. Затем текст ответа, также изложенного по пунктам, протелеграфировали в Петербург. Таким образом, Петербург поставлен был перед совершившимся фактом. Когда я вышел от нашего шефа, то застал в коридоре толпу журналистов. Они ждали очереди, чтобы попасть к Витте и узнать новости из первоисточника.

30 июля / 12 августа. Наша компания выехала из гостиницы около 8 часов утра, на этот раз на катере, а начальство и Набоков отправились в автомобиле. Заседание началось с подписания протокола предыдущего совещания, после чего Витте заявил, что он рассмотрел японские условия и составил ответ, также по статьям. При этом он передал барону Комуре наши условия.

[Россия, принимая с оговорками большинство японских условий, отказывалась передать Токио Сахалин (ст. 5) и интернированные в нейтральных портах русские суда (ст. 10), платить какую-либо контрибуцию (ст. 9) и ограничить свои силы в водах Тихого океана (ст. 11)].

<…> Взглянув на наши условия, Комура заявил, что так как они изложены по-французски, то он просит дать ему некоторое время для перевода; он постарается ответить сегодня же или, в крайнем случае, завтра. Витте ответил, что хорошо, и предложил составить сообщение для журналистов, дабы успокоить их нетерпение.

По этому поводу Комура констатировал появление в газетах сведений о переговорах, отчасти верных, отчасти вымышленных. Разоблачения эти, по его мнению, приносят вред и могут вызвать недоразумения, а посему он предлагает впредь не делать газетам никаких сообщений, кроме официальных. Витте ответил, что ввиду чрезвычайных обстоятельств настоящей минуты трудно предупредить такие сообщения и вообще изолироваться от печати, тем более что среди находящихся здесь журналистов есть несколько, с которыми он давно лично знаком. К тому же много сведений получается, как видно, прямо из Токио. Поэтому единственный способ предупредить появление разоблачений и ложных сведений было бы оглашение всего, что делается. Но такая радикальная мера, само собою разумеется, представляет значительные неудобства. Другое же средство – дать взаимное обязательство не сообщать журналистам решительно ничего. Конечно, такое обязательство должно соблюдаться обеими сторонами, иначе оно теряет всякое значение. Хотя Комура ответил, что он предпочел бы последнее решение, но, по-видимому, каждая сторона решила поступать, как ей удобнее. Японцам нужна была тайна, и они продолжали секретничать. Русским же, по мнению Витте, нужна была широкая огласка, и, несмотря на обещание, он повел свою линию, т. е. осведомлял печать о происходившем.

Сегодняшние переговоры велись на четырех языках, и, по-видимому, так будет и далее. Витте говорил по-французски и, когда не находил слов или хотел выразиться убедительнее, то переходил на русский, причем переводил Набоков. Барон Комура говорил по-японски, а переводил на французский язык Адачи. Барон Розен вмешивался, когда Витте просил его разъяснить какой-нибудь вопрос и вообще когда видел, что перевод не совсем точен. Во время обсуждения послы курили, особенно много курил Витте. Мы же, т. е. секретари, слушали и записывали. Витте говорит негромко, но скоро, иногда скажет по-французски, затем переведет по-русски. Если ему казалось, что Набоков или Адачи перевели неудачно, он обращался к содействию Розена. Такахира курил молча, изредка перекидываясь словами с бароном Комурой.

После утреннего заседания японские уполномоченные отправились в гостиницу, обещав вернуться к трем часам. Витте и Розен поехали прокатиться по окрестностям. Я с князем Кудашевым занялись расшифрованием полученной из Петербурга телеграммы. Это был ответ на телеграмму Витте. В ней высочайше повелевалось отказаться от пяти японских требований, а именно: об уступке Сахалина, уплате контрибуции, уступке Южно-Маньчжурской железной дороги, передаче военных судов и предоставлении рыболовных прав на нашем побережье.

В Петербурге, вероятно, не думали, что все эти вопросы уже решены третьего дня самим Витте. Последний соблюдал внешнюю корректность, обращаясь для формы за указаниями, но действовал самостоятельно. Конечно, это мог позволить себе только Витте, ибо никто другой не взял бы на себя подобной ответственности. Для нас представлялось лишь непонятным, почему в числе неприемлемых условий, перечисленных в телеграмме, значилась также уступка Южно-Маньчжурской линии и предоставление рыболовных прав на нашем побережье. По-видимому, в Петербурге думали, что японцы очень добиваются мира и готовы отказаться от всех своих притязаний, или же там питали какие-то иллюзии и надеялись руководить переговорами. Во всяком случае, там заблуждались. Насколько я заметил, петербургская несговорчивость не произвела на Витте никакого впечатления. Прочтя эту телеграмму, он тотчас же телеграфировал, что наш ответ уже передан японцам. Телеграммы писались им в перерыве между заседаниями, у нас на глазах, почти без помарок и переделок. Лишь иногда он просил присутствующих не говорить слишком громко и не мешать.

Сегодня мы завтракали в Неви-Ярд за одним столом с японскими секретарями, но на разных концах стола. Барон Комура и Такахира отсутствовали. Сергей Юльевич, Розен и Перс завтракали тут же за отдельным столиком. После завтрака Витте послал меня в нашу гостиницу за своими инструкциями. Не понимаю, для чего они ему понадобились, ведь он все равно поставит на своем. «Кстати, – прибавил он, – узнайте время ухода ближайших пароходов, на днях, верно, придется уехать». Не знаю, был ли это блеф или же он действительно думал, что японцы не захотят даже обсуждать наш ответ и что дело кончится разрывом.

<…> Исполняя поручение Сергея Юльевича, я поехал за инструкцией в гостиницу, и хотя шофер несся полным ходом, но все же поездка в Вентворт и обратно, около 30 верст, заняла целый час, и я вернулся в Неви-Ярд лишь к трем. Совещание было в полном ходу. Очевидно, японцы решили продолжать переговоры. Обсуждался первый пункт нашего ответа о предоставлении Японии преобладающего положения в Корее. Витте нервничал и был возбужден. Японцы же упорно твердили одно и то же. Был момент, когда спор принял резкий характер, и стало казаться, что японцы хотят сорвать переговоры. Настаивая на предоставлении Японии преобладающего влияния и свободы действия в Корее, барон Комура требовал такой редакции, которая не подавала бы повода ни к каким двусмысленностям или неясностям. Особенно горячие споры вызвал щекотливый вопрос о суверенитете Кореи, на котором энергично настаивал Витте, говоря, что это вопрос международного принципа, касающийся всех держав. Барон же Комура возражал, что с корейским правительством у Японии уже есть соглашение, ограничивающее его внешние сношения, и что посему суверенитет Кореи уже не существует. Тогда Витте предложил, чтобы было сказано, что японское правительство не предпримет ничего без соглашения с корейским императором. Ко-мура ответил, что не может согласиться на что-либо, что стеснит свободу действия Японии в Корее. Витте должен был уступать, заявив, что, в сущности, Россия не имеет интересов в Корее и что она даже готова поддержать японские притязания в этой стране.

При редактировании статьи пpeрекания возобновились. Ко-мура настаивал на том, чтобы было ясно оговорено, что Россия не будет иметь в Корее политических прав. Витте же отстаивал особые права России в Корее, не соглашаясь на их умаление. В заключение он опять подчеркнул необходимость общности действий Японии и России и готовность нашу поддержать Японию. На это Комура ироническим сухим тоном заявил, что Япония не нуждается в поддержке России и что для него будет довольно, «если мистер Витте поддержит его здесь, на конференции, и согласится с его редакцией статьи о предоставлении Японии свободы действия в Корее». <…>

Я узнал потом, что в частном разговоре с бароном Комура Витте еще раз старался убедить его в необходимости общего соглашения с Россией, указывая на важность для Японии помощи России не только в корейском вопросе, но вообще в отношении сохранения статус-кво. Хотя Комура выразил принципиальное сочувствие этой идее, но уклонился от прямого ответа. В этом смысле Витте телеграфировал графу Ламздорфу. Последний ответил, что ввиду продолжающегося недоверия Японии он не видит почвы для общего соглашения. В другой телеграмме Витте еще раз вернулся к этому вопросу – тогда Ламздорф просил сообщить ему формулу соглашения. Однако ввиду уклончивого отношения Комуры, объясняемого происходившими в то время переговорами о возобновлении англо-японского союза, Витте отказался от дальнейших попыток в этом направлении. <…>

1/14 августа. <…> Среди журналистов, посещавших нашу миссию, попадались не совсем банальные типы. Так, на днях явилась представительница «Нью-Йорк таймс» г-жа Дэвис и просила познакомить ее с Витте. Дама эта, между прочим, спросила Витте, какое впечатление произвела на него Америка и американские женщины, что его особенно поразило, нравится ли ему Нью-Йорк или Бостон, какие города лучше, русские или американские.

Сергей Юльевич, улыбаясь, ответил, что Америка и американцы пришлись ему по душе, что американки прекрасны, но особого мнения о них высказать не может, ибо еще не успел их узнать. Я забыл сказать, что посетительница была молода и при влекательна. Он поражен демократическим духом, пропитавшим все сферы американской жизни, всеобщей лихорадочной деятельностью, интенсивностью труда, колоссальными предприятиями и порядком во всем. Он считает Нью-Йорк более американским городом, чем Бостон, который похож на старые города Европы. Американские города по сравнению с русскими, конечно, богаче и благоустроеннее, ибо строились они недавно и жили спокойной жизнью, тогда как наши города образовались исторически и подвергались неоднократному разрушению от неприятельских нашествий и внутренних смут. В заключение г-жа Дэвис спросила Витте, какого он мнения о государе. Витте несколько задумался и затем сказал: «Ответить вам на этот вопрос я не могу, и вы сами поймете почему. Если я вам буду хвалить государя и назову его могущественным и великим монархом, вы можете заподозрить мою искренность и подумать, что положение мое обязывает меня к лести. Если я отзовусь о государе критически, вы вправе будете упрекнуть меня в неблагодарности и бестактности». <…>

После обеда Виленкин привел к Витте депутацию еврейских банкиров Оскара Штрауса, Зелигмана, Левисона и Шифа, приехавших специально для этого из Нью-Йорка. Витте принял их в своей комнате и говорил с ними в присутствии Розена и Виленкина около часу. По словам Виленкина, речь шла о положении евреев в России. Витте пространно изложил историю этого вопроса. Депутация просила его заступничества для улучшения участи русских евреев, отмены исключительных законов и ограничений. Витте ответил, что он больше не у власти, но что вполне сознает ненормальность существующего положения, и если бы мог, то принял меры к его изменению. Евреи удалились около полуночи, по-видимому довольные свиданием. О заключении займа и вообще о денежных делах будто бы не говорили. Вообще в последние дни получается много писем от евреев с советами нашему правительству облегчить положение евреев в России.

По поводу приема еврейской депутации Витте послал следующую телеграмму графу Ламздорфу для сообщения министру финансов: «Вчера я целый вечер беседовал с главными вождями здешнего еврейства, которые имеют существенное влияние на американское общественное мнение, располагают громадными капиталами и помогают японцам в денежных операциях. Из этой беседы, которую я вел в присутствии посла, я убедился, что они знакомы с нашим еврейским вопросом по крайне односторонним сведениям, черпаемым из источников нам враждебных, и рассказам массы эмигрантов, сюда ежедневно прибывающих. Потому-то действительное положение, в котором у нас пребывают евреи, представляется им в таких размерах и форме, которые успешно могут сделать врагом России каждого человека. Я им выяснил действительное положение дела и настоящий фазис обсуждения этого вопроса русским правительством, причем фактически доказал, что в царствование его императорского величества были принимаемы меры, только клонящиеся к облегчению положения евреев, что они сами признали. Барон Розен думает, что беседа моя может иметь серьезное влияние на общественное мнение американцев и, во всяком случае, не может не тревожить японцев, так как лица, бывшие у меня, – банкиры Японии».

<…> 2/15 августа. Наконец пошел дождь, охладивший раскаленную атмосферу, а то было совсем невыносимо, особенно ночью. По приезде в Неви-Ярд мы долго ждали японцев, которые что-то замешкались. Сегодняшний день должен был выяснить, будем ли мы продолжать переговоры, ибо обсуждались пункты четвертый и пятый о Сахалине.

По поводу статьи четвертой касательно обязательства России и Японии не препятствовать развитию торговли и промышленности в Маньчжурии, Комура заметил, что когда шли переговоры между Японией и Китаем по поводу заключения торгового договора, Россия воспротивилась открытию в Маньчжурии городов для иностранной торговли. Во избежание подобных недоразумений в будущем Япония желала бы знать, каковы намерения России на этот счет. Витте ответил, что факты эти относятся ко времени, когда в Маньчжурии происходили волнения, но что в будущем Россия готова открыть все порты Маньчжурии для иностранной торговли, с тем что Япония примет такое же обязательство, включая Ляодунский полуостров. Комура изъявил согласие на эти условия.

Затем перешли к пункту пятому о Сахалине. Комура сказал, что ввиду несогласия его с русской точкой зрения на этот вопрос он изложил свои соображения в особой памятной записке. Pycские уполномоченные заявили в своем ответе, что не разделяют японских соображений и смотрят на оккупацию Сахалина как на вопрос факта, а не как на право. Японские уполномоченные желали бы узнать от русских уполномоченных доводы, подтверждающее это мнение.

Витте объяснил, что Россия готова сделать уступки, поскольку последние не затрагивают ее чести и достоинства, уступка же территории, которая принадлежит России по договору и которой она владеет 30 лет, при настоящем положении вещей недопустима. Комура в ответ произнес довольно пространную речь, доказывая справедливость и законность японских притязаний. Он подчеркнул, что владение Карафуто (Сахалин) для Японии есть вопрос жизни и национальной безопасности, для России же – вопрос политического расчета и самолюбия. Уже 250 лет тому назад в некоторых частях острова существовали японские поселения и были японские власти. Первые японские чиновники появились на острове в 1624 году, a русские посетили Сахалин лишь в 1803 году, Амур же заняли в 1850 году. Японское народное чувство никогда не признавало законности русской оккупации Сахалина, считая ее актом насилия. Географически Карафуто – продолжение японского архипелага, а стратегически остров необходим для безопасности Японии.

Витте, со своей стороны, привел несколько исторических данных в пользу наших притязаний. «По договору 1875 года Япония взамен Курильских островов признала право России на Сахалин. С точки зрения экономической я допускаю великое значение острова для Японии, и это, по-моему, главная причина притязаний японского народа. Мы готовы сделать возможные уступки в этом отношении». Затем Витте обрисовал политическое и стратегическое значение Сахалина, владение коим необходимо для безопасности Амурской области. «Сахалин – это часовой у наших дверей, между тем Япония желала бы быть этим часовым у дверей соседа. Одним словом, мир будет более обеспечен, если Сахалин останется в руках России, ибо отторжение территории всегда создавало причины неудовольствия. Так, присоединение Эльзас-Лотарингии к Германии в 1871 году является еще теперь главным источником вражды между двумя соседями. Напротив, в 1866 году Германия по настоянию князя Бисмарка воздержалась от присоединения какой-либо части Австрии, и результатом этой мудрой политики был союз, существующий до сих пор. И в данном случае русское национальное чувство не примирится с утратой территории, бывшей долгое время в законном владении России».

В ответ на доводы Витте Комура перечислил новые исторические доказательства в пользу Японии. «Что же касается замечания г-на Витте, – не без язвительности сказал он, – что Россия не предполагала создать из Сахалина базы для нападения, я считаю, что если бы театром войны была не Маньчжурия, а Приморская область, то Сахалин явился бы такой базой. Ныне России остается лишь признать совершившийся факт, Япония же готова дать всякие гарантии относительно безопасности Приамурья».

Витте, в свою очередь, продолжал делать возражения против японских притязаний, говоря, что, по его мнению, до занятия Сахалина Муравьевым Япония не придавала значения владению островом. «Народное чувство в Японии вытекает из чувства сожаления по поводу того, что остров не был занят, когда это было легко сделать. В России же это народное чувство гораздо серьезнее, и его нельзя игнорировать, если мы хотим заключить мир».

После двухчасовых прений с полной определенностью выяснилось, что никто не хочет уступить и что соглашение по этому пункту недостижимо. Ввиду непримиримых разногласий <…>, было решено перейти к обсуждению следующего пункта, а пока сделать перерыв до трех часов. Тон обсуждения был все время спокойный. Страсти с обеих сторон видимо улеглись, уступив место более трезвому настроению.

В час подали обычный завтрак. Сергей Юльевич не завтракал и, пока мы сидели за столом, прогуливался по столовой. Он уже несколько дней нездоров и сидит на диете. До сих пор мы с японцами держались на строго официальной ноге, прибегая к любезному посредничеству добрейшего мистера Перса. Сегодня Витте отступил от этой тактики, спросив барона Комуру, как он себя чувствует и любит ли здешнюю пищу. Комура ответил, что к американской пище привык, ибо жил в Америке, и что к тому же они получают из Японии некоторые съестные припасы и лакомства. Этот обмен любезностей вызвал улыбку на невозмутимых лицах японцев. <…>

По газетным отзывам, еврейские банкиры вынесли отличное впечатление из свидания с Витте, охарактеризовав его как либерального и гуманного государственного деятеля, притом замечательно прямого и искреннего. Газеты выставили его поборником равноправия евреев и свободы вероисповеданий, что будто бы подтверждается его заступничеством за старообрядцев и штундистов. <…>

3/16 августа. <…> Интересно наблюдать, как ведут себя наши и японские уполномоченные. Барон Комура говорит по-японски, a Отчиай переводит на французский. Он говорит с расстановкой, отдельными фразами, останавливаясь, чтобы секретарь мог перевести. Перед ним лежат документы, с которыми он часто справляется. Видно, что он тщательно изучил подробности и хорошо подготовился, вероятно, при содействии американца Денисона.

Витте говорит залпом, как бы по вдохновению. Хотя речь его не так плавна и закончена, но говорит он с большой самоуверенностью, приводя неожиданные аргументы, вызывающие смущение японцев. Он не пользуется справками. Около него инструкция министерства и чистая бумага. Во время заседания он встает и ходит по комнате и обращается к Розену. Я бы сказал, что Витте талантливее и импульсивнее, а Комура основательнее и обдуманнее.

Невозмутимее и молчаливее всех Такахира и Розен. Первый говорит лишь по приглашению Комуры и курит папиросу за папиросой, второй же вмешивается только в тех случаях, когда ему показалось, что перевод не точен или в случае обращения Витте. До сих пор все происходило весьма мирно. Взаимное раздражение обнаружилось при обсуждении вопроса о Корее и об эвакуации. Когда Витте недоволен, то ерзает на стуле, жует бумагу и закидывает ногу на ногу. Комура выдержаннее: его раздражение выражается в том, что он стучит пальцами по столу и говорит резче и отрывистее. На втором заседании Витте спросил чаю, на следующий день японцы последовали его примеру. Теперь пьют чай ежедневно, впрочем, одни послы. Секретарям не полагается. Да это было бы трудно, ибо приходится писать, не отрываясь от бумаги. Сегодня, когда стемнело, Витте захотел сам зажечь электрические люстры. Это представило некоторые затруднения ввиду вышины лампы, и ему пришлось вытянуться во весь рост, чтобы захватить шнурки. Маленькие японцы с интересом следили за этой операцией, видимо завидуя росту нашего посла.

Витте не всегда может сдержать природный пыл и прерывает Комуру, вернее Отчиая, каким-нибудь колким возражением. Медленный и монотонный голос последнего, видимо, раздражает Витте, который тогда обращается прямо к Комуре или к Адачи. Импровизации Сергея Юльевича не всегда, впрочем, удачны. Например, при обсуждении вопроса о Сахалине, когда Комура стал настаивать на жизненной важности острова для Японии, Витте заметил, что, в сущности, Россия могла бы обойтись без Сахалина, но что по принципиальным причинам она не может делать территориальных уступок. Японцы, конечно, воспользовались этим lapsus linguae и при редактировании протоколов потребовали включения сказанного. Стоило некоторых усилий убедить их в неуместности такого включения, причем им объяснили, что заявление было сделано неофициально и что японцы также высказывали подобные же частные мнения. Так, барон Комура как-то заметил, что Россия, провладев Карафуто (японское название Сахалина) 30 лет, не могла решить окончательно, как поступить с этим островом. По его сведениям, между тремя русскими ведомствами происходили пререкания относительно использования Сахалина. Министерство внутренних дел стояло будто бы за широкую колонизацию острова. Военное министерство придавало Сахалину исключительно стратегическое значение, наконец, Министерство юстиции собиралось обратить его в пенитенциарную колонию. Теперь присоединение острова к Японии разрешит все эти колебания. Само собой разумеется, что выпад по поводу Сахалина не был занесен в протокол, и японцы на этом не настаивали.

4/17 августа. В утреннем заседании обсуждали девятую статью о военном вознаграждении. Комура привел несколько доводов в пользу закономерности японских требований. Витте ответил решительным отказом, заявив, что не находит возможным даже входить в обсуждение вопроса. Возражение Витте сводилось к тому, что Россия потерпела поражение, но не побеждена, между тем платят контрибуцию лишь государства, не могущие продолжать войну. «Вот если бы японцы заняли Москву, – прибавил он, – тогда можно было бы поднять такой вопрос». В подкрепление своих слов он вручил Комуре составленную Мартенсом ноту, которая должна служить ответом на японскую. <…>

5/18 августа. Начиная обсуждение вопроса об ограничении русских морских сил, Комура заявил, что наша редакция статьи не удовлетворяет японское правительство. Так как, с другой стороны, японское предложение нами отклонено, то, по его мнению, лучше совсем отложить обсуждение этой статьи, о чем занести в протокол, и перейти к обсуждению статьи двенадцатой. Говоря это, Комура передал Витте какой-то документ. Прочтя бумагу, Витте предложил секретарям выйти из комнаты, так как он хочет переговорить с японскими уполномоченными. Это секретное совещание продолжалось до половины третьего.

<…> Как я потом узнал от барона Розена, японцами в секретном совещании был предложен новый компромисс с Сахалином и с вознаграждением, а именно: разделение Сахалина, так чтобы Россия удержала северную половину острова, а Япония – южную. За возвращение же северной половины Россия уплачивает вознаграждение или выкуп. В случае нашего согласия на такую комбинацию японцы, вероятно, откажутся от бесцельных для них и унизительных для нас условий об ограничении морских сил и о выдаче разоруженных судов. <…>