Санаторий доктора Томаса Нагорского на северной окраине Нусдорфа занимал старинный особняк в духе габсбургской эпохи и напоминал гранд-отели венской Рингштрассе. Уже издали Эвелин разглядела: построен он был, по всей видимости, ещё до начала прошлого века — обилие колонн, парадные лестницы, выступающие карнизы, эркеры, высокие залы и под стать им высокие окна. Большинство из них были забраны решётками.

Старую виллу — судя по сайту, пятнадцать лет назад переоборудованную под санаторий для состоятельных частных пациентов — окружал парк: посыпанные гравием дорожки, живые изгороди, скамьи, смешанный лес. Эвелин оставила машину на гостевой стоянке, и они с Фло двинулись к зданию по узкой тропе.

Лиственные деревья стояли голыми; на газоне громоздились кучи прошлогодней листвы и хвоя, копившаяся годами. Не будь спутниковой тарелки на крыше да чёрной «Ауди» у лестницы перед двустворчатой дверью, особняк вполне сошёл бы за сюжет почтовой открытки с рубежа позапрошлого века.

Они обогнули чёрную «Ауди» с венским номером NAGOR1.

Стало быть, шеф на месте.

Эвелин нащупала в сумке постановление об обыске — Островский полчаса назад прислал его по электронной почте, для ознакомления и в досье. Условились встретиться у санатория ровно в шесть, с группой поддержки на полицейской машине, — но вокруг не было ни души.

Часы показывали начало седьмого. Солнце всего пару минут назад скрылось за горами, и парк затянуло мутными сумерками. Округу освещали лишь редкие тусклые фонари, да в нескольких окнах горел свет. Занавеска на первом этаже отодвинулась — кто-то выглянул наружу.

Только бы Островский приехал скорее. Если торчать здесь дольше — и, чего доброго, Томас Нагорский узнает в ней адвоката Михаэля Коттена, — об эффекте неожиданности можно забыть.

Тут завибрировал телефон. Сообщение от Островского:

 

Застряли в пробке. Опаздываем. Без нас ничего не предпринимай.

 

Эвелин подняла глаза. В окне снова мелькнуло чьё-то лицо.

Чёрт!

— Что такое? — спросил Фло.

— Ничего, всё в порядке, — пробормотала Эвелин. — Идём внутрь.

В нескольких метрах от входной двери, прямо в коридоре, стояла будка ресепшен, в которой сидел портье.

Пол был выложен плиткой, и каждый шаг Эвелин гулко отдавался по зданию, источавшему старосветский шарм: люстры, картины маслом, деревянные панели. Внутри, однако, царил холод, и отопление — судя по всему, столь же почтенного возраста, — явно не справлялось с затхлым зимним духом.

Эвелин показала портье удостоверение, просунула в щель визитку и следом — постановление об обыске.

Пока тот изучал документ, она услышала, как в дальнем конце коридора кто-то взволнованным, но приглушённым голосом резко отчитывает медсестру. Мужчина стоял в тени, и Эвелин различала лишь его высокую фигуру. Сестра в белом халате — невысокая, в годах, седая — опустила глаза в пол и молча сносила брань.

— Мы хотели бы поговорить с доктором Нагорским, — сказала Эвелин.

Портье коротко взглянул на неё и кивнул в сторону голосов:

— Он занят, сами слышите. Неподходящий момент. Господин доктор сейчас слегка не в духе, и сестре Бригитте опять перепадает по полной.

— Мне искренне жаль эту женщину, но, боюсь, ни судью, ни прокурора, ни уголовный розыск это не разжалобит.

Портье извиняющимся жестом развёл руками:

— Я вас предупредил. Можете подождать его в секретариате. — Он кивнул на дверь напротив. — Через полчаса шеф наверняка освободится.

Через полчаса?

— Хорошо, спасибо.

Эвелин забрала постановление, развернулась, постучала в дверь напротив и вошла.

Секретариат оказался просторной комнатой со скрипучим паркетом, лепниной на потолке и полукруглым эркером, в котором стоял письменный стол секретарши Томаса Нагорского. Тот самый кабинет, где недавно колыхнулась занавеска. Горел торшер, светилась настольная лампа, мерцал монитор.

Женщина за столом подняла глаза. В этом историческом особняке она смотрелась освежающим современным анахронизмом: лет двадцати пяти, с тёмно-фиолетовыми волосами — с одной стороны коротко выбритыми, с другой длиной до плеч. Вдобавок — пирсинг в губе и татуировки на предплечьях. И всё же она была хороша собой; о живом и ясном уме говорил её цепкий взгляд.

— Чем могу помочь?

Эвелин и Фло сели напротив. Эвелин повторила свою короткую вступительную речь и протянула собеседнице постановление.

— Свободные палаты у вас есть?

— Все места заняты, и очередь длинная, — ответила та, пробегая глазами документ.

— Большой штат?

— Трое врачей-психиатров и неврологов, девять психологов и команда младшего медицинского персонала, которая не реже раза в месяц проходит медицинскую и психологическую подготовку, — пробормотала секретарша, не отрываясь от бумаги.

— А помещения? — поинтересовалась Эвелин.

— Специальные кабинеты для индивидуальной и групповой терапии, тренажёрный зал, крытый бассейн. Все палаты оснащены спутниковым телевидением, а для пациентов, нуждающихся в постоянном уходе, предусмотрена особая система наблюдения. — Она на миг замолчала, перечитывая какой-то абзац. — Имеются также комнаты отдыха, библиотека и компьютерный зал с бесплатным Wi-Fi. У нас даже есть места для проживания родственников. — Наконец она подняла голову. — Ну хорошо. Что вам нужно?

— Мы хотели бы взглянуть на карты пациентов, поступивших за последние десять дней.

— Могу я узнать, зачем?

— Расследование Федерального ведомства уголовной полиции. Я представляю клиента, которому в связи с этим делом предъявлено обвинение.

— В связи с каким именно делом?

— Расследование ещё ведётся, — вмешался Фло. — И точно так же, как вы обязаны соблюдать врачебную тайну, мы не вправе разглашать его ход.

— Доктор Нагорский уже уведомлён об этом… — она помахала листом, — …постановлении?

— Как руководителю санатория ему, разумеется, было направлено судебное предписание, — ответила Эвелин. — Так вы нам поможете — или придётся беспокоить доктора Нагорского? Настроение у него, мягко говоря, ни к чёрту, мы уже заметили.

Секретарша отложила постановление и закатила глаза:

— Это вы мне рассказываете? Ладно, новые поступления. Тут всё просто. За последние две недели их всего трое.

— Можно взглянуть на карты? — спросила Эвелин.

И тут её сердце забилось чаще: голос доктора Нагорского в коридоре зазвучал громче. Похоже, он приближался к кабинету. Она бросила взгляд в окно. По-прежнему ни следа Островского и полиции.

Молодая женщина поднялась, достала из запертого шкафа на колёсиках три папки и разложила их так, чтобы Эвелин могла прочесть обложки. Затем открыла первую — но руки с неё не убрала, и Эвелин увидела только титульный лист, дальше пролистать не удалось.

Впрочем, прочитанного хватило. Девяностолетняя дама, в прошлом театральная актриса, страдает депрессией; в санаторий поступила восемь дней назад.

Во второй папке значилась тридцатилетняя женщина, доставленная накануне: после третьей попытки самоубийства магистрат отобрал у неё детей. И снова секретарша открыла лишь страницу с анкетными данными.

— А третья? — спросила Эвелин.

Молодая женщина раскрыла и её. Двадцатипятилетний мужчина, поступивший через два дня после убийства Иоганна Вульфа. Постоянный частный пациент по имени Кристиан Квилл.

Эвелин коротко переглянулась с Фло; тот с любопытством заглянул в папку.

— Позвольте?

Эвелин быстро перелистнула на следующую страницу — к фотографии.

Боже мой!

У неё перехватило дыхание.

 

 

 

 

Отправить