В половине пятого вечера Эвелин сидела в кафе «Ландтман» на венском Рингштрассе напротив старшего прокурора Островского. День выдался пасмурный, город казался серым, и ледяная морось бисером оседала на стекле.

Островский ковырял ложкой яблочный штрудель, утопающий в ванильном соусе на дне глубокой тарелки. Подняв наконец глаза, он промокнул салфеткой усы.

— Что у тебя такого срочного?

Эвелин заказала только чашку кофе, но её ещё не принесли. Где-то в глубине зала играл вальс Штрауса. Она склонилась через стол и понизила голос — в кафе было не протолкнуться.

— Я знаю, как нам прижать Рихарда фон Коттена. Но без твоей помощи мне не справиться.

Островский задумчиво мял салфетку толстыми, как сардельки, пальцами.

— И это говоришь именно ты — что вдруг загорелась желанием ему навредить? — удивился он. — Я-то думал, ты хочешь помочь своему клиенту.

— Клиенту — да. А вот Рихарду фон Коттену — нет.

— Та-ак… — Островский приподнял брови. — Я ведь предупреждал. Взявшись за дело Михаэля, ты пустилась в пляс с самим дьяволом.

— Что ты хочешь этим сказать?

— С Петером Верманом ты, надо полагать, уже познакомилась?

— Познакомилась. И что?

— Верман — фигура небезупречная. Это его стараниями у фон Коттена работает целая армия бывших уголовников, которым платят по-королевски. Оттого они и преданы ему всей душой.

— Это что, преступление?

— Смотря для чего эти люди нужны.

Эвелин глубоко вздохнула.

— И для чего же? — Она терпеть не могла, когда Островский напускал на себя этот туманный тон.

— Похоже, ты не в курсе, как и почему фирма фон Коттена за двадцать пять лет выросла из горстки захудалых букмекерских контор в мощный международный концерн.

— Полагаю, сейчас ты мне это и расскажешь.

В этот миг принесли кофе, и она размешала в чашке кусок сахара. Когда официант снова исчез, Островский подался вперёд и поднял два пальца.

— Сначала он скупает зарубежные казино, выкручивая руки их владельцам, а Хайнрих фон Коттен делает за него всю юридическую грязную работу. Затем устраивает так, чтобы политики выигрывали в его залах на подкрученных автоматах. Не только восточноевропейские — есть среди них и немцы, и австрийцы. Огромные суммы чёрного нала. А в ответ — небольшая услуга. Вот так и делаются дела.

— И всё это ты знаешь, — язвительно заметила Эвелин, — потому что он сам тебе обо всём поведал.

Он пропустил её колкость мимо ушей и лишь покачал головой.

— Ты ещё помнишь моего отца? Он был старшим прокурором как раз тогда, когда Хайнрих фон Коттен только-только получил пост начальника отдела в министерстве. В своё время отцу предлагали — в пересчёте на нынешние деньги — полмиллиона евро. За определённые юридические любезности.

— Твоему отцу? — невольно вырвалось у Эвелин: она помнила, что старший Островский слыл человеком в высшей степени уважаемым.

— Денег он не взял. Напротив, собирался вывести махинации фон Коттена на чистую воду. Но его сломали. Объявили, будто взятку он всё-таки принял. На обыске чемодан с наличными нашли прямо у него в кабинете. Вдобавок утверждали, что в одном из казино он переспал с несовершеннолетней проституткой… — Островский на мгновение умолк. — …после чего он и наложил на себя руки.

— Но… — выдавила Эвелин пересохшим горлом.

— В газетах об этом, разумеется, ни слова. Даже мать ничего не знала. Всё замяли, как водится. И уже тогда Хайнрих фон Коттен был во всём этом замешан.

Многое теперь становилось на свои места.

— И поэтому ты хочешь его раздавить.

— Не только. — Он отмахнулся. — А ещё потому, что с тех пор в их методах ровным счётом ничего не изменилось. Многие осведомлены, но все смотрят сквозь пальцы — а доказательств нет.

Она вспомнила о снимках в телефоне Йоханна Вульфа.

— У меня к тебе предложение. Я могла бы передать тебе документы по одной взяточной истории — с ними ты сможешь подцепить «Казино Коттен ГмбХ».

Островский, как ни странно, остался почти равнодушен.

— И как же ты их раздобыла?

— Скажем так: был один человек, который, по всей видимости, собирался шантажировать Рихарда фон Коттена. А теперь он мёртв.

— Йоханн Вульф?

Эвелин промолчала.

— Звучит, конечно, безумно заманчиво, — спокойно произнёс Островский, — но, чтобы достать фон Коттена, мне нужно нечто большее. — Он сжал кулак. — Мне нужно то, что раздавит его так, чтобы он сам, его фирма и его сальный шурин были уничтожены раз и навсегда. Иначе для нас обоих это станет профессиональным самоубийством.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда у меня есть и второе предложение.

— Слушаю.

— Если ты мне поможешь, мы свалим не только Рихарда фон Коттена и его фирму, но и Оливию с Томасом Нагорски, а заодно, по всей вероятности, и Хайнриха фон Коттена. То есть весь клан.

— Ты в самом деле готова сцепиться со всем семейством фон Коттенов? Это люди могущественные и влиятельные.

Это я уже успела уяснить. Подстроить такую подмену и упрятать Михаэля под чужим именем в санатории — подобное за один вечер между делом не провернёшь. Для этого надо было либо подкупить, либо запугать целую вереницу врачей.

— Так что — поможешь?

Островский задумчиво смерил её взглядом и, похоже, в конце концов решил, что доверять ей можно.

— Но только при одном условии: как только ты найдёшь что-нибудь по-настоящему компрометирующее на эту семью, я узнаю об этом первым.

Эвелин кивнула.

— Хорошо. Что тебе нужно?

— Полицейский наряд, неподкупные сотрудники и судебное постановление об обыске в санатории доктора Томаса Нагорски — чтобы получить доступ к личным данным всех пациентов, поступивших за последние две недели, и опросить каждого из них.

Островский застонал.

— И на кой это всё?

Ну разумеется! Эвелин вздохнула. Чутьё подсказывало ей, что пока рано посвящать Островского во все подробности. Иначе он непременно втянет в историю фрау Дрёгер и ни секунды не помедлит, прежде чем размазать её по свидетельской скамье.

К тому же Эвелин ещё искала способ оставить Дрёгерам деньги Рихарда фон Коттена. Как-никак, она им это пообещала. А отсидит ли муж фрау Дрёгер в тюрьме лишний день или нет — теперь уже не суть важно.

— Этого я тебе пока сказать не могу, — ответила Эвелин.

Островский провёл рукой по усам.

— И как прикажешь объяснять это судье?

— Придумай что-нибудь. Ты ведь обычно горазд на выдумки. В любом случае дело того стоит.

— Да перестань уже меня уговаривать. Я ведь наслышан о твоём знаменитом чутье. Ладно, посмотрю, что можно сделать.

— Это срочно! — настойчиво добавила Эвелин.

— А когда у тебя бывает не срочно? Обещаю: постановление будет ещё сегодня вечером.

— И ты сразу пришлёшь его мне на почту?

— Могу и так. Но имей в виду: если заявишься туда с этой бумагой одна — ничего не добьёшься, — предупредил он. — Обыск всё-таки дело полиции, а значит, мне нужно знать, что мы там, собственно, ищем.

— Это вполне обычная практика — когда прокурор присутствует при обыске. Хотя бы потому, что речь идёт о персональных данных. А по тактическим соображениям ты вполне можешь взять с собой адвоката.

— Ты, я смотрю, не любишь раскрывать карты, — констатировал он.

— Научилась у тебя.

— Ладно. Как всё будет готово — дам знать.

Эвелин улыбнулась. Допила кофе одним глотком и поставила чашку на блюдце.

— Платишь ты?

— Как всегда, — вздохнул Островский.

---

Примечания переводчика:

Кафе «Ландтман» (Café Landtmann) — одно из старейших и самых знаменитых венских кафе, открыто в 1873 году; расположено на Рингштрассе напротив здания Бургтеатра. Традиционное место встреч венской интеллигенции, политиков и юристов.

Рингштрассе (Ringstraße — нем. «Кольцевая улица») — парадный бульвар, опоясывающий историческое ядро Вены; вдоль него стоят Парламент, Ратуша, Опера, университет и Бургтеатр.

Штрудель (Apfelstrudel) — традиционный австрийский яблочный пирог из тончайшего вытяжного теста, обычно подаётся горячим с ванильным соусом или мороженым.

Вальс Штрауса — имеется в виду Иоганн Штраус-сын, «король вальса», чьи мелодии стали музыкальной визитной карточкой Вены.

 

 

 

Отправить